После тишины

      Весна в этом маленьком, будто спрятанном от посторонних глаз, городке приходила осторожно, словно робея, не решаясь нарушить зимний сон улиц, которые дремали под тонким слоем тающего снега.       Крыши домов уже потемнели, а подтаявшие сосульки весело стекали прозрачными каплями. Воздух был пропитан запахом мокрой земли и первых подснежников, прячущихся в тенях деревьев.       Белла сидела у окна, скрестив руки на коленях. Солнечный луч скользнул по лицу и ослепил глаза, в которых отражалась тоска. Тонкие дорожки слёз стекали по щекам, оставляя мокрые следы на бледной коже.       Сегодня должна быть их первая годовщина, маленькая, но памятная. Год назад в этот самый вечер она и Чонгук впервые поняли, что их случайная встреча — это судьба.       Теперь же Белла была одна. Пустота квартиры словно издевалась над ней. Каждый шорох напоминал о его шагах, каждый стук упавших капель — о хлопке двери, когда он уходил.       Чонгук…       Его имя всё еще тяжело произносить. Прошло два месяца, но как же свежо воспоминание о том последнем вечере. Тогда он, опрокинув на пол чашку с чаем, сказал что-то резкое и, не обернувшись, вышел.       Громко хлопнула дверь, будто выгоняя из квартиры часть тепла. И Белла осталась стоять, растерянная, гордая, чувствуя, как всё рушится внутри.       - Он виноват. Он не имел права так со мной поступать,  - шептала она себе.       Но с каждым днём слова теряли вес. В голове всё чаще звучал другой вопрос: не «почему он ушел», а «почему я не остановила его?».       Белла провела пальцами по запотевшему стеклу, нарисовала на стекле сердечко и тут же стёрла его и грустно улыбнулась.       Она уже не помнила, в какой день впервые поняла, что не стоит ждать от него ответа. Сначала ей казалось, что он вот-вот позвонит. Потом — что просто обиделся. А теперь тишина давила, превращалась в своего рода пытку. Звонки оставались в пропущенных, а сообщения — даже без галочек «прочитано». Телефон одиноко лежал на столе, но каждый сигнал заставлял сердце Беллы сжиматься — вдруг это он?       Она бы и рада извиниться. Рада забыть то, что было сказано в гневе, но почему-то в глубине души не могла заставить себя просить прощения первой. И не из гордости, а из принципа. Она не хотела быть всегда «понимающей».       При последней ссоре прозвучало слишком много обидных слов о работе, о её независимости, о том, что «женщинам иногда стоит уступать». Белла до сих пор слышала его раздражённый голос:       — Почему пытаешься доказать, что справишься сама? — сказал он. — Почему ты не можешь просто позволить мне решать?       — Потому что я — не вещь! — ответила она, и её голос сорвался. — Я не обязана быть послушной только потому, что рядом мужчина!       Теперь этот крик отзывался эхом в стенах их квартиры, такой уютной, которую они когда-то вместе ремонтировали. Отголоски их смеха, запах кофе и краски — всё дышало памятью о счастливых днях.       Белла устало откинула назад волосы и усмехнулась сама себе.       «Что за ирония? Феминистка, громко говорящая о свободе женщины, сидит у окна и переживает, что парень не отвечает».       Но разве женщина теряет силу, если скучает? Она сжала кулаки и прошептала:       — Я имею право скучать. И право не молчать.       И всё же… Телефон на столе заставлял её каждый раз подниматься и проверять — а вдруг?       Белла вспомнила, как они познакомились год назад, прямо перед восьмым марта. Тогда она несла тяжёлые пакеты с продуктами, купленными со скидкой. Шла быстро, думая о делах, о новых заказах, о том, что напишет пост, что женщины не обязаны быть «всегда вежливыми».       И вдруг — удар по голове. Внезапный и резкий, так что мир качнулся. Пакеты с глухим звуком упали на землю, а в лицо ударил холодный воздух. Она пошатнулась и опустилась на колени. Возле неё упал и мяч.       — Проклятье! — вскрикнул чей-то голос.       Белла подняла взгляд и увидела парня. Высокого, в спортивной куртке, с волосами, собранными в небрежный хвостик. Он подбежал, задыхаясь:       — Простите, я не хотел в вас попасть, — выдохнул он. — С вами всё в порядке?       Белла поморщилась, потирая затылок.       — Думаю, да. Хотя ты почти отправил меня к праотцам.       Он виновато опустил глаза.       — Обычно я не промахиваюсь. — На секунду он лукаво улыбнулся. — Чонгук.       — Белла, — ответила она, подняв подбородок.       Он протянул ей свою широкую руку. Поколебавшись мгновение, Белла приняла её.       — У вас тяжёлые пакеты, — заметил он, — позвольте помочь.       — Женщины и не такие тяжести носят, — усмехнулась Белла. — Мир держится на нас.       Чонгук поднял один пакет, немного напрягшись:       — Кажется, этот «мир» довольно тяжёлый.       Они рассмеялись, но смех неожиданно оборвался, когда взгляды встретились. В глазах Беллы блеснул вызов, в его — интерес.       Белла по-настоящему любила готовить. На кухне она чувствовала себя немного «ученым», ставящим вкусные эксперименты. Почти каждую неделю она выбирала новый рецепт. Иногда это мог быть сложный азиатский суп или капризный французский десерт. Она терпеливо таскала домой пакеты, набитые продуктами, специями и странными баночками. Для неё это было больше хобби, почти норма, но все деньги от подработки уходили на продукты.       Сегодня пакеты были особенно тяжёлые. Пальцы ныли, ручки впивались в кожу, но Белла упрямо сжимала кулаки, словно доказывая самой себе, что способна донести до дома не только продукты, но и всю свою жизнь.       — Если тебе сильно тяжело, я могу понести их сама, — сказала она, когда заметила, как Чонгук приподнял бровь и аккуратно перехватил один из пакетов.       Она дёрнула ручку к себе.       — Нет, мне нетрудно, — спокойно ответил он, напрягая руку и перехватывая пакеты так, чтобы освободить её пальцы.       Его ладонь случайно скользнула по её руке, и от этого прикосновения по коже Беллы пробежали мурашки.       Она ощутила, как жар охватывает её щёки. Её лицо стало предательски красным. Белла делала вид, что с интересом рассматривает витрины, украшенные к Восьмому марта: цветы, сердечки, постеры о «женском дне», которые всегда вызывали у неё смешанные чувства.       Чонгук почувствовал эту вспышку смущения, и его пальцы мягко отпустили её ладонь.       Город вокруг жил своим праздничным вечером. По улице проходили женщины с цветами, кто-то смеялся, кто-то спешил, держа детей за руку. Весь этот шум создавал ощущение легкого хаоса, но между Беллой и Чонгуком будто существовал свой отдельный маленький мир.       Они шли рядом, и разговор складывался как-то неловко. Белла обычно умела говорить уверенно, с иронией, но сейчас слова будто застревали где-то в горле.       Она отвечала коротко, иногда опуская глаза или поправляя волосы, чтобы чем-то занять руки. Голова ещё чуть кружилась, и она уже не понимала — это последствие удара мячом или того, как этот парень смотрит на неё глубже, чем положено незнакомцу.       — Так ты тоже учишься в нашем универе? — спросила Белла, когда тишина чуть затянулась.       — Ага, на последнем курсе, — кивнул он. — Факультет физкультуры. Спорт — это мой способ самовыражения. Плаваю, когда тепло. Когда холодно, выручают коньки. Особенно ночью, когда на катке почти никого нет.       Белла улыбнулась, представив его на льду. Быстрый, сосредоточенный, с этим блеском в глазах.       — Ночью? — удивилась она. — Романтик? Или любишь нарушать правила?       — Скорее свободу люблю, — ответил Чонгук, наклонив голову, пытаясь поймать её реакцию. — Ты не из тех, кто любит, когда ей указывают, да?       Она фыркнула.       — Я пишу посты о том, что женщины — не приложение к чьей-то жизни, так что да, не люблю указаний.       Чонгук на секунду задержал на ней взгляд, и в глазах мелькнуло что-то вроде одобрения.       — Уловил. Тогда считаем, что я сейчас несу указания в тяжёлом пакетированном виде.       Она не выдержала и рассмеялась. Смех разрядил напряжение, и голова закружилась уже по другой причине.       Когда они подошли к её старому дому с облупившейся штукатуркой и неприметном подъездом, Чонгук остановился и оглядел высокие окна.       — Так вот где живёт такая красивая, немного смущённая и очень неразговорчивая девушка, — произнёс он важно.       Белла почувствовала, как волна жара вновь прилила к щекам.       — Ты вгоняешь меня в краску, — призналась и сама удивилась, насколько робко это прозвучало.       — Подожди, это только начало, — его губы дрогнули в хитрой улыбке.       Она покачала головой:       — Опасная комбинация: ты и комплименты.       — Могу ограничить комплименты, если пригласишь меня как-нибудь на твои кулинарные эксперименты, — лениво предложил он. Но в голосе прозвучала серьёзность.       Белла прикусила губу, обдумывая его слова.       — Посмотрим, — отозвалась она.       Расставаясь у подъезда, они договорились, что с этого дня Чонгук будет провожать её домой после занятий. Он сказал это спокойно, буднично, как что-то само собой разумеющееся:       — Я все равно тренируюсь рядом. Так что считай это частью ежедневного маршрута.       — А если я не хочу быть «маршрутом»? — прищурилась Белла.       — Тогда ты будешь целью, — ответил он, и её сердце пропустило удар.       С тех пор дни потекли по-новому. Они виделись почти каждый день: на парах, в коридорах универа, в кафе, а потом неизменно шли вместе к её дому.       Сначала говорили о учёбе, преподавателях, любимых фильмах. Белла слушала его рассказы о ночных тренировках, о соревнованиях, о страхе проигрыша. Она постепенно привыкала к его слишком прямым комплиментам. Она рассказывала ему о своих постах, о блогах, о том, как злится, когда на Восьмое марта женщинам дарят сковородки и как мечтает однажды написать статью о том, что они имеют право быть громкими, яркими и неудобными.       — Ты опасная, — как-то сказал Чонгук, глядя, как она машет руками, объясняя что-то.       — Я честная, — поправила она. — Это пугает сильнее.       Чем больше они узнавали друг друга, тем теснее переплетались их жизни. Казалось, что до встречи с Чонгуком у Беллы вообще не было «до».       Проходили недели, а они продолжали каждый раз находить друг в друге что-то новое. Новую привычку, новый страх, историю из детства, мнение о фильме или книге. Они могли спорить до хрипоты о том, стоит ли делить счета пополам, и ни один из них не хотел уступать другому.       У них даже появилась маленький вечерний ритуал. Как бы ни прошел день — удачно или напряжённо — после ужина они выходили на улицу и шли к небольшому пруду в парке.       Путь к нему лежал по тихой дорожке между домами. Там всегда было чуть темнее, чем на улице: фонари мутно отражались в спокойной воде, а редкие прохожие растворялись в тени.       Белла и Чонгук любили останавливаться около старой деревянной скамейки, которая когда-то была ярко-синего цвета. Они сидели рядом, иногда молча, иногда разговаривая. Чонгук рассказывал о своих планах поступить в магистратуру, а Белла — о желании писать большие статьи о женщинах, которые хотят независимости, и о том, как общество их за это осуждает.       В такие вечера у пруда время словно останавливалось. Ветер становился тише, воздух — теплее, а их голоса звучали искреннее. Им как-то всегда везло на тёплые вечера, даже когда по прогнозам обещали холод. Будто сам мир чуть-чуть подстраивался под то, что между ними только начинало разгораться.       Беллу выдернуло из тоскливых воспоминаний негромкое урчание. Маленький рыжий комочек, свернувшийся у неё на руках, требовательно тронул лапкой, напоминая: «Эй, хватит летать в облаках, я тут».       Около трех месяцев назад Чонгук, смущаясь и делая вид, что это что-то обычное, протянул ей обувную коробку с дырочками, из которой раздалось жалобное «мяу».       Тогда они долго думали как назвать это чудо. Белла настаивала на каком-нибудь представительном имени, а Чонгук предлагал одно нелепее другого, пока не родился вариант — Чак.       Теперь Чак стал частью её жизни, живым свидетелем её бессонных ночей. Белла улыбнулась, поглаживая мягкое рыжее ушко.       — Ну что, Чаки, — тихо сказала она, — хотя бы ты есть у меня.       Котёнок поднял на неё глаза, в которых было столько спокойствия, что Белла вдруг подумала:       «Если бы он умел говорить, непременно сказал бы что-то вроде: «Не переживай. Сегодня особенный вечер».       От этого взгляда в груди стало чуть теплее. Белла осторожно опустила Чака на диван и поправила ему плед, словно он был маленьким ребёнком.       — Ладно, — выдохнула она, — если уж я собираюсь одна отмечать праздник, пусть хотя бы стол будет красивым.       Белла прошла в кухню и включила светильник, от которого кухня превратилась в островок уюта. Запах блюд вовсю витал в воздухе. Она заранее замариновала овощи, поставила запекаться любимое блюдо Чонгука и приготовила салат.       — В этот раз ничего лишнего, — пробормотала она, проверяя духовку. — Только самое любимое… наше.       Она тщательно убрала все крошки со стола, разложила скатерть, поправляя уголки так, чтобы была симметрия. Каждое движение было чуть медленнее обычного, как у человека, который тянет время, боясь того момента, когда сядет ужинать в одиночестве.       Белла достала из шкафчика свои любимые тарелки, которые они с Чонгуком когда-то вместе купили на блошином рынке. Потом также были разложены приборы, бокалы и салфетки, сложенные аккуратными треугольниками.       Когда она закончила сервировать стол, замерла от осознания. На белой скатерти стояли два набора приборов, как будто этот ужин был рассчитан на двоих.       — Зачем? — почти сердито шепнула она. — Мы же…       Фраза повисла в воздухе. Белла потянулась, чтобы убрать лишний набор, и не двинулась дальше. В висках будто постучала робкая мысль: «А вдруг…»       — Ладно, — сказала она, глядя на стол, — пусть хотя бы будет красиво.       Из комнаты раздался короткое «мяу». Чак, устроившийся на пледе, перевернулся на бок, вытянув лапы.       — Ты бы тоже оставил, да? — спросила его Белла.       Она перевела взгляд на настенные часы и заметила, что за окном стемнело. Зажглись мягким жёлтым светом уличные фонари.       Где-то в глубине сердца кольнуло. В это время, ещё совсем недавно, они с Чонгуком всегда делали одно и то же: надевали куртки и выходили гулять. Им была неважна погода за окном, главное, не сидеть дома, когда мир снаружи зовёт.       — В это время мы с Чонгуком… — начала она вслух и замерла, чувствуя, как к глазам подступают слёзы, — всегда выходили на улицу и гуляли…       Она резко помотала головой, отгоняя слёзы.       — Ну и ладно, — упрямо сказала Белла уже себе. — В этот раз пойду одна. Тоже неплохо. Я в состоянии гулять и без сопровождения.       Слова прозвучали слишком бодро, и от этого стало только больнее. Но в них всё равно была своя сила. Она остается собой, той, которая может встать, взять ключи и выйти в темноту, не боясь её.       — Да и проветриться мне не помешает, -добавила она, уже успокаиваясь.       Чак спрыгнул с дивана и юркнул к её ногам.       — Тоже хочешь погулять? — ласково спросила Белла. — Дальше тебе нельзя. Дом кто-то должен стеречь.       Наклонилась, погладила ладонью спинку котенка, задержавшись на секунду дольше, чем обычно, будто собирая немного спокойствия, и помахала ему рукой.       — Жди, я недолго.       Застегивая молнию на куртке, Белла поймала себя на мысли, что делает это так же, как раньше, только сейчас рядом нет Чонгука, который подтягивал капюшон и ворчал, что она опять забудет перчатки.       Белла остановилась на крыльце, будто прислушиваясь к какому- то странному ощущению, что вечер сегодня не совсем обычный. Потом она глубоко вдохнула свежий воздух, словно хотела снять всю тяжесть с души, и спустилась по ступенькам.       Она свернула к знакомому парку, который за год стал для неё особенным местом, будто немой свидетель их смешных разговоров, горячих споров, тихих объятий.       В полутьме проглядывали деревья, на которых пока не распустились листья. Где-то впереди слышался детский смех, будто малышей никак не могли увести домой.       Белла неторопливо шла по знакомой тропинке. Её шаги были медленными, она специально растягивала этот путь, опасаясь того, что увидит или не увидит у их скамейки.       В голове вспыхивали воспоминания: как однажды Чонгук, промокший под дождём, ждал её, чтобы просто сказать «я скучал».       Когда она проходила мимо небольшой площадки недалеко от их лавочки, вдруг почувствовала лёгкий удар в спину, будто кто-то аккуратно подтолкнул её ладонью.       — Ох! — вырвалось у нее, больше от неожиданности, чем от боли.       Белла резко обернулась, уже собираясь отчитать какого-нибудь подростка за то, что размахивает мячом не глядя. В её взгляде вспыхнуло раздражение — привычная реакция, когда кто-то нарушал её личное пространство.       Темнота впереди была густой, свет фонаря размывал контуры, рисуя на земле причудливые тени. Где-то на краю мелькнула тёмная фигура. В тот же момент в её сторону снова что-то полетело, но на этот раз она успела заметить мяч.       — Поиграем? — раздался голос из темноты.       Белла инстинктивно сделала шаг в сторону, ловко увернувшись, и мяч пролетел мимо. Она ощутила укол тревоги: поздний вечер, парк, кто-то кидается мячом в спину…       «Вот наглец!» — пронеслось у неё в голове, и она уже собиралась возмутиться, но слова застряли где-то на середине.       Из тени медленно выступила знакомая фигура. Она увидела сначала высокий уверенный силуэт, а потом — лицо, освещенное мягким светом фонаря. Волосы, собранные в привычный хвостик, чуть блестели в свете.       Чонгук подходил к ней неторопливо, как будто они расстались вчера, а не два месяца назад. На губах играла лукавая, немного виноватая улыбка.       — Ты всё ещё неплохо уворачиваешься, — сказал он, остановившись в паре шагов от неё.       Белла замерла. На секунду ей показалось, что это какой-то розыгрыш, сон. Сердце взметнулось вверх, потом сорвалось вниз. Она пристально посмотрела на его лицо, будто проверяя — тот ли это человек, который хлопнул дверью и исчез, оставив её наедине с тишиной.       Белла не успела до конца осознать, как тело внезапно решило за неё. Между мыслью и движением не осталось и секунды. Она практически влетела в его объятия, словно кто-то подтолкнул её изнутри.       Пальцы сжали ткань его куртки, крепко, почти судорожно. Щека прислонилась к плечу, дыхание сбилось, и все язвительные и колкие слова, которые она заранее репетировала в голове, растаяли, как туман.       — Я так скучала… — вырвалось у неё едва слышно, совсем не так, как она представляла себе свою гордую речь.       Голос дрогнул, и в этом дрожании было больше правды, чем во всех обвинениях.       Чонгук обнял её не сразу, будто боялся, что любое резкое движение разрушит этот момент, но потом его руки осторожно обняли и притянули ближе. Чонгук глубоко вздохнул, зарываясь лицом в её волосы, и Белла почувствовала, как он дрожит. Он тоже держался из последних сил.       — Прости меня, — прошептал он ей в макушку. — За всё. Просто… за всё.       У Беллы внутри всё перемешалось. Радость, обида, страх, облегчение — всё превратилось в один узел.       — Я так… — она запнулась, пытаясь подобрать слова. — Я так беспокоилась. Я не знала, где ты, что с тобой. Я прокручивала всё по сто раз, пыталась понять, с чего всё началось… и не находила. Я не понимаю, что мы… что я…       Слова посыпались, словно из дырявого мешка:       — Я ночами не спала, я писала сообщения и стирала, звонила, думала, что, может, должна была промолчать или, наоборот, сказать больше…       Чонгук поднял руку и мягко прикрыл её губы ладонью. Его пальцы были тёплыми, и этот жест был одновременно дерзким и бережным.       — Тише, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты не обязана ничего объяснять. И не должна брать всё на себя.       Она замолчала, часто дыша, как после пробежки. В глазах блестели слёзы, но Белла пока держалась.       — Я тоже был сильно не прав, — произнес Чонгук, убирая ладонь. — Думал, что могу исчезнуть на время, подумать, уехать на соревнования, а потом вернуться, как будто ничего не случилось.       Он опустил взгляд на землю, а затем вновь поднял на неё:       — Только когда тебя рядом не стало, когда твой голос перестал звучать, я понял, насколько сильно тебя люблю. В тысячу раз сильнее, чем позволял себе думать до этого. И эти внезапные соревнования, сборы, переезды… — он грустно усмехнулся. — Они сделали только хуже. Чем дальше я был от тебя, тем больше казалось, что я не имею права вернуться.       Белла слушала, не перебивая. В ней боролось два чувства: желание забыть всё, как страшный сон, и потребность услышать неприкрашенную правду.       Она уже хотела продолжить, высказать, что накопилось, про все ночи, когда она разговаривала с подушкой, злость от каждого статуса «в сети», за которым не следовало никакого сообщения. И снова Чонгук её остановил. Но теперь не рукой, а словами:       — Подожди, — мягко сказал Чонгук. — Это всё очень важно. И мы обязательно поговорим. Но не здесь. У тебя ледяные руки. Ты начинаешь замерзать, — добавил он. — Давай пойдём домой. Уже поздно.       Она открыла рот, чтобы возразить, но Чонгук тихо добавил:       — И Чак заждался.       Это прозвучало так просто и по-домашнему, что напряжение слегка ослабло. Белла выдохнула, чуть улыбнувшись.       — С котом помириться тебе проще, чем со мной, да? — проворчала она, но голос был уже мягче.       — С котом — проще, — согласился Чонгук. — Но важнее с тобой.       Он протянул ей свою руку, не настаивая, а как будто предлагая выбор. Белла на мгновение задумалась. Затем медленно вложила свои пальцы в его ладонь.       Дорога домой заняла больше времени, чем обычно. Они шли не спеша, иногда молчали, иногда перекидывались короткими фразами, в которых сквозила осторожность.       Когда они вошли в квартиру, откуда-то из глубины коридора раздалось возмущённое «мяу» и к ним стремительно вылетел рыжий вихрь.       Котёнок, казалось, ничуть не удивился, увидев их вместе. Он по очереди потёрся сначала о ноги Беллы, потом — о ботинок Чонгука.       — Видишь? — шепнул Чонгук, наклоняясь к Белле. — Он явно не против.       Они прошли на кухню. Накрытый стол выглядел так, будто всё время ждал именно этого момента.       — Ты… это всё ради меня, — начал Чонгук, но замолчал.       — Ради себя, — честно сказала Белла. — Чтобы не чувствовать, что моя жизнь остановилась.       Она сделала паузу, посмотрела на него:       — Но раз уж ты пришёл, то можешь считать, что часть стола накрыта и для тебя.       Чонгук благодарно кивнул, не пытаясь даже пошутить в ответ. Вместо этого просто взял бутылку шампанского, покрутил в руках:       — Можно?       Белла кивнула. Раздался громкий хлопок пробки, и оба невольно вздрогнули, а потом одновременно засмеялись, немного нервно, но искренне. Чонгук наполнил бокалы и подал один Белле.       — За то, что мы можем сесть за один стол и говорить, — он замер на секунду, а потом добавил: — И за любовь.       Белла прикоснулась своим бокалом к его, и звон вышел тихим, но каким-то особенно искренним.       — За нашу любовь, — тихо сказала она. — И за то, что мы снова вместе.       Он серьёзно кивнул.       Чак запрыгнул на колени Белле, свернулся клубком и довольно замурлыкал, прижавшись к её животу. Она машинально начала гладить его по спине, чувствуя, как от этого внутри становится спокойнее.       Они ели, иногда переглядывались, иногда смеялись над старыми шутками. Бокалы медленно пустели, слова становились честнее.       Белла рассказала о своих бессонных ночах и о том, как пыталась быть сильной и в какой-то момент сама себе призналась, что сила — это не отсутствие слёз, а умение жить дальше, даже когда больно.       Призналась, что её феминизм — это не броня против любви, а попытка не потерять себя.       Чонгук же говорил о страхе провала, о том, как его учили «не ныть», и как трудно оказалось признать, что он скучает до такой степени, что спорт, тренировки, победы теряют вкус.       Где-то к самому концу вечера, когда шампанское в бокалах закончилось, а напряжение между ними заметно спало, Белла наклонилась вперёд.       — Я не могу обещать, что забуду всё, — сказала она честно. — Я буду вспоминать. Иногда злиться. Иногда бояться, что ты снова исчезнешь.       Чонгук смотрел на неё внимательно, не перебивая.       — Я тоже не хочу обещать сказку. Я могу обещать только то, что не уйду молча. Даже если будет тяжело.       — Договорились, — выдохнула Белла.       В этот вечер они были счастливы, не безусловно, а по-настоящему. И возможно, именно поэтому были более уверенными, чем раньше.