Милый друг

Полковник Роберто Ниродо, альфа успешно сохранивший пост и влияние при новом порядке, устроил свою жизнь с достойно: служебная квартира в городе, тихая вилла в пригороде, верная жена и трое детей, для которых требовался гувернер. Им стал Тимоти Шаламе. Сладкий, молоденький французик-омега, беженец из разорённого войной Прованса. Стройный, как кипарис, с копной темных кудрей и глазами цвета лесного ореха, слишком большими и выразительными для этого осторожного мира. Он учил детей французскому языку и манерам, а сам учился жить в новой стране. Частым гостем в этом доме был капитан Арми Хаммер, альфа, друг и сослуживец полковника. Высокий, выточенный, как греческий бог, с волосами цвета спелой пшеницы и голубыми, насмешливыми глазами. Он приходил к Роберто, но часто задерживался на входе, находя особое удовольствие в том, чтобы смущать юного гувернера. Его кокетство было легким, непринужденным, как поцелуй солнечного луча. Комплимент, брошенный мимоходом. Палец, нечаянно задевший запястье. А однажды, в прохладной полутьме сеней, где пахло лавандой и старым деревом, — украденный, стремительный поцелуй. Поцелуй, от которого у Тимоти перехватило дыхание и зазвенело в ушах. Тимоти был юн и неискушен, а Арми красив и харизматичен. Омега влюбился. Быстро и безоглядно. Для него капитан Хаммер был сияющим рыцарем, идеализированным альфой мечты. Для Арми же Тимоти был лишь одним из многих милых, мимолетных увлечений. Ангелом с доверчивым взглядом, чью невинность ему страстно хотелось познать. Он мастерски пускал пыль в глаза, играл на струнах наивной души, но о браке с гувернером-омегой не помышлял и секунды. И вот, в один из тех вечеров, когда небо над заливом стало цвета темного индиго, на пороге служебной квартиры вновь появился Арми. Тимоти открыл дверь, и сердце его радостно дрогнуло. — Капитан! Проходите, — он отступил, пропуская альфу. — Но… полковника и синьоры нет дома. Они семьей уехали в Сорренто, к родственникам. Вернутся завтра к обеду. Обычно в таких случаях Арми, немного поворковав, а после вежливо поклонившись, удалялся. Но сегодня Тимоти, движимый внезапной смелостью, добавил: — Если вы… если вы не торопитесь, я как раз собирался ужинать. Могли бы составить мне компанию? Я… боюсь, наготовил слишком много. Арми улыбнулся своей ослепительной улыбкой. — Вы спасаете меня от вечера в казарменной столовой, мсье Шаламе. С благодарностью принимаю. Ужин проходил в маленькой столовой комнате, выходящей в сад. Пахло базиликом, помидорами и вином. Тимоти, сидя рядом с Арми, а не напротив, как того требовал этикет, ковырял вилкой остатки траттателлы на тарелке. Его щеки горели. — Вы сегодня особенно прекрасны, Тимоти, — оторвавшись от трапезы, отметил Арми, его голос был бархатным, томным. Он отхлебнул вина, не сводя с омеги своих чистых светлых глаз. — Этот свет от канделябров... он играет в ваших локонах, как будто пытается их поцеловать. Гораздо удачливее меня. Тимоти покраснел до кончиков ушей и потупил взгляд в тарелку. — Капитан, вы льстите... — Арми, — мягко поправил он. — Я просто констатирую факт. Кстати, что вы сейчас читаете? — О... «Великий Гэтсби», — оживился Тимоти. — Фицджеральд. Я уже читал ранее, перечитываю. — Американская история о несбыточных мечтах, недурно, — Арми сделал многозначительную паузу. — И на какой вы сцене? — На той... где Гэтсби впервые показывает Дэйзи свой дом. Он весь сияет надеждой, верит, что может повернуть время вспять. — Глаза Тимоти загорелись тем особым огоньком, который появляется у страстных читателей. — И вы верите вместе с ним? — спросил Арми, облокотившись на стол и приблизившись. — Верите, что прошлое можно вернуть, а призрачные мечты — воплотить? — Я верю, что сильное чувство может преодолеть любые преграды, — сказал Тимоти смелее, глядя на него. — Даже время. Даже обстоятельства. Гэтсби... он был ослеплён своей иллюзией, но сам порыв, сама сила его веры... она прекрасна и трагична одновременно. — Боже мой, — тихо выдохнул Арми. — Вы не просто читаете, вы проживаете историю. Какой вы удивительный собеседник, Тимоти. Каждая минута, проведённая с вами в беседе... она бесценна, заставляет забыть о всей этой армейской суете, о грубом мире за стенами этого дома. Сердце Тимоти бешено заколотилось. Такие слова, сказанные таким голосом, в таком полумраке, были сильнее любого прикосновения. Он чувствовал себя понятым, особенным, единственным в мире. — Вот именно об этом я и хотел поговорить, — прошептал он, набравшись смелости. Его пальцы слегка дрожали, когда он положил салфетку рядом с тарелкой. — Об этих минутах. О том, что происходит между нами вот уже почти год... Это «нечто» такое волнительное, такое трепетное для меня... Арми внимательно смотрел на него, поощряя кивком. — И я начал надеяться, — Тимоти выдохнул, слова полились быстрее, словно он боялся, что смелость его покинет, — что это «нечто» когда-нибудь... превратится во «что-то большее». Настоящее. Постоянное. Как в той книге... но только со счастливым концом. Он посмел взглянуть на альфу, ища в его глазах ответ. Арми не заставил его мучиться. Он мягко улыбнулся и взял ладонь Тимоти в свою. Его пальцы были теплыми и твердыми, как всегда. — Милый друг, — его голос был медовым. — Вы думаете, я не мечтаю о том же? О нашей собственной истории, но без трагедий и разлук? О нашем доме, где мы будем обсуждать книги у камина, и где вам не придется открывать двери хозяевам? Я вижу это будущее так же ясно, как вижу вас сейчас. Облегчение, хлынувшее на Тимоти, было таким сладким и головокружительным, что мир поплыл. — Я... я боялся, что для вас это лишь игра. Утончённый флирт, чтобы скрасить скучные вечера. — Игра? — Арми приложил его ладонь к своей груди, где под мундиром ровно билось сердце. — Разве это похоже на игру? Вы — самое реальное и прекрасное, что со мной случалось за последний год. Он не стал больше ничего говорить, наклонился и приник к губам омеги своим поцелуем, который теперь казался Тимоти не просто поцелуем влюбленного, а печатью, скрепляющей их общую судьбу, их будущий, счастливый роман. Тимоти ответил со всей пылкостью первой, ослепительной влюбленности, открываясь ему, как цветок — солнцу... Позже, в его скромной комнате под крышей, где лунный свет рисовал на стенах узоры из виноградных лоз, эта пылкость нашла свое завершение. Тимоти отдавался с волнением и трепетом, веря каждому ласковому слову, каждому обещанию, прошептанному в темноте. Для него это была не просто ночь страсти. Это была ночь обручения. Когда страсти утихли, Тимоти лежал, прижавшись к сильному плечу, слушая стук чужого сердца и думая о своем счастье. И тогда Арми осторожно высвободился из его объятий и начал одеваться. — Вы… вы уходите? — тихо спросил Тимоти, просыпаясь от сладкого забытья. — Рассвет близко, мой ангел, — его голос снова стал гладким, офицерским. Он застегивал мундир, и в полумраке он снова становился недосягаемым капитаном Хаммером, а не пылким Арми. - Да, конечно, служба не ждет, - согласился Тимоти. Он накинул халат и проводил альфу до двери. В прохладном воздухе предрассветной прихожей он, сжимая рукав альфы, заговорил снова, полный новых, практичных надежд: — Нам… нам нужно будет оформить отношения. Официально. И найти жилье. Я могу начать присматривать… Арми обернулся. В сумеречном свете его лицо казалось вырезанным из мрамора, — прекрасным и бездушным. Он наклонился, коснулся губами лба Тимоти в прощальном, почти отеческом жесте. — Не волнуйтесь. Мы всё уладим. Я обещаю. Хорошего дня. И растворился в сизом утреннем тумане. «Завтра», о котором говорил Арми, наступило. Но принесло оно не капитана Хаммера, а вернувшихся из Сорренто полковника Ниродо и его супругу. За завтраком полковник негромко бросил: — Кстати, Тимоти, вчера вечером заходил капитан Хаммер? Он говорил, может, заедет попрощаться. Тимоти замер с чашкой в руке. — Попрощаться? — Да, его повысили. Майором. Перевели в Турин, представляешь? Большая честь для него. Уехал вчера рано утром, даже не все успели его проводить. Жаль, хороший офицер. Слова полковника падали, как тяжелые капли свинца, пробивая дно того хрупкого мира, что выстроил Тимоти за вчерашнюю ночь. Турин. Повышение. Попрощаться. — Да, — тихо сказал он, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Он заходил. Счастье длилось ровно одну ночь. А ложь, сладкая и липкая, как патока, осталась с ним навсегда, горьким привкусом на губах, которые все еще помнили тепло другого, уже казалось, такого далекого, поцелуя. ========== Часть 2 ========== Кабинет полковника Ниродо тонул в густом табачном полумраке, спасения от которого не давали даже высокие окна, выходящие в сад. Роберто просматривал утренние донесения, когда дверь распахнулась с такой силой, что тяжелое бронзовое пресс-папье подпрыгнуло на столе. Мерил Ниродо стояла на пороге. Даже в гневе она сохраняла ту безупречную осанку, что отличает английских леди высшего круга, но сейчас ее серые глаза метали настоящие молнии. В них не осталось ни капли той прохладной сдержанности, что так шла супруге полковника. — Этот... твой…любимчик, — начала она без приветствия, и голос ее, обычно музыкальный, резал, как хорошо заточенный стилет. — Арми Хаммер, который год пил наш виски, рассуждал о чести и морали, сам... Она запнулась, подбирая слово, и Роберто вдруг остро осознал, что за двадцать лет брака редко видел жену по-настоящему разгневанной. Раздраженной — да. Утомленной — часто. Но сейчас перед ним стояла не Мерил, а сама фурия, облаченная в безупречный твидовый костюм. — Он обещал Тимоти брак, — выдохнула она. — Обманом, как кот, что подбирается к сливкам, — опоскудил мальчика в ночь перед своим отъездом в Турин. — С чего ты взяла? — Роберто отложил перо, лицо его, обычно невозмутимое, вытянулось. — Тимоти тебе сказал? — Тимоти второй день не может подняться с постели! — Мерил шагнула вперед, оперлась ладонями о стол, и Роберто увидел, как дрожат ее пальцы. — Я позвала доктора — думала, чахотка... А он сказал: нервное, синьора. Сильное потрясение. Я надавила, Роберто, Тимоти плакал и не хотел говорить, стыдился. Потом рассказал. Роберто медленно откинулся в кресле. Скрипнула кожа. Он покачал головой — сдержанно, почти сочувственно, и от этого Мерил захотелось разбить что-нибудь вдребезги. — Непорядочно, — произнес он ровно. — Но, дорогая моя... что сделано, то сделано. Тимоти оправится. Не он первый омега, которому альфа сладкими речами забрался в трусишки. — Забрался в трусишки? — Мерил выпрямилась, словно он ударил ее. — Ты слышишь себя, Роберто? Ты говоришь о мальчике, который два года живет в нашем доме, который учит наших детей не только французскому, но и честности, и доброте! О ребенке, который... — Ему двадцать, Мерил. Взрослый юноша. Со своей головой на плечах. — Который никого, кроме этого напыщенного павлина, в своей жизни не целовал! И ни на кого не смотрел! — Мерил с силой ударила ладонью по столу. — Это не соблазнение, даже, Роберто, это — кража. Обман. Предательство доверия, которое мы ему оказали, впустив Хаммера в наш дом. Роберто вздохнул, привычным жестом потер переносицу. — Мерил, тише. Я понимаю, ты расстроена, но давай рассуждать здраво. Тимоти служит нам. Мы платим ему жалованье, у него своя комната, стол, одежда. Он не член семьи, он... — Не смей. Эти два слова прозвучали так тихо и так страшно, что Роберто осекся. Мерил смотрела на него — и он вдруг увидел в ней ту девушку, с которой познакомился четверть века назад в Лондоне. Гордую, честную, справедливую. Ту, что могла одним взглядом остановить отхлестать по щекам. Ту, чьей руки он отчаянно добивался два года. — Не смей называть его прислугой. Не при мне, — она говорила теперь почти спокойно, и это спокойствие пугало сильнее крика. — Этот «французик», как ты его называешь, выучил нашего Федерико читать по-итальянски и по-французски за полгода, когда местные учителя разводили руками и говорили, что детей с дислексией невозможно учить скоро. Он приучил Софию не бояться темноты. Он сидел с Джулио, когда у того была скарлатина, и не спал трое суток, потому что ты был в Венеции, а я металась между лекарями и молитвами. И за все это он не попросил ничего помимо своего жалования. У Роберто дернулась щека. — Мерил, я не хочу ссориться, но давай смотреть правде в глаза. Тимоти — сирота, беженец, без состояния, без связей. Он красив, образован, воспитан — но его партия всегда будет ниже... — Я уже нашла ему партию! — Мерил почти выкрикнула это, и Роберто удивленно поднял брови. — Остин. Мой племянник из Лондона. Он обещал приехать в летние каникулы, я показывала ему фотографии Тимоти...да, Роберто, я сватала твоего гувернера за сына графа Уэстморленда! И Остин, между прочим, проявил живой интерес. Потому что, в отличие от некоторых, он умеет ценить истинную красоту и добродетель. — Остин, — Роберто медленно опустил руки на стол. — Тот самый мот и пропойца, с которым ни один благородный омега в здравом уме не повяжется? — Которому нужен верный, кроткий, прекрасный омега, чтобы остепениться, — отрезала Мерил. — И он был согласен. Мы договорились о смотринах. А теперь... теперь Хаммер сорвал этот цветок, даже не дав ему расцвести. — Мерил, — Роберто вздохнул тяжело, с хрипотцой, ему было очевидно что у пары "Остин и Тимоти" не было никакого будущего. — Послушай себя. Ты говоришь о Тимоти так, словно он твой сын. Но он — тот, которому мы дали кров и работу. Мы не можем требовать от Хаммера... — Ты можешь написать его начальству. В Турин. Пусть вернут майора обратно, пусть он явится сюда и понесет ответственность за свое поведение, как подобает офицеру и альфе. Или в этом мире уже не осталось ни чести, ни долга? Роберто поднялся из-за стола — медленно, тяжело. Подошел к окну, встал спиной к жене, глядя на залитые солнцем кипарисы. — Ты не понимаешь, Мерил. Хаммер теперь майор. У него блестящая карьера, покровители в Риме. Я не могу написать такое письмо — это будет выглядеть как сведение счетов, как ревность старого служаки к молодому выскочке. Надо мной будут смеяться. И над тобой тоже. — Пусть смеются. — А Тимоти? — Роберто обернулся. — Ты думаешь, ему станет легче, если весь Турин будет судачить о том, как майор Хаммер развлекся с гувернером, а потом его заставили жениться? Ты хочешь для мальчика такого будущего? Мерил молчала, и Роберто, почувствовав слабину, продолжил мягче: — Он поправится. Придет в себя. В низших слоях, отсутствие невинности не так важно — главное, чтобы омега был здоров, работящ, умел вести хозяйство. А Тимоти более чем работящ. Пройдет время, он встретит кого-то своего уровня, торговца или управляющего, и... — В низших слоях, — эхом повторила Мерил. — Ты прав, Роберто. Я забыла, что для тебя это всего лишь вопрос сословия и работоспособности. Ты и меня, наверное, выбирал по породе. Она развернулась, намереваясь уйти. Но у двери остановилась, и Роберто увидел, как дрогнули ее плечи. — Знаешь, о что он сказал мне сегодня утром? — голос Мерил стал совсем тихим. — Когда я принесла ему бульон, и он лежал, отвернувшись к стене, и не хотел смотреть на меня. Он сказал: «Синьора, ищите нового гувернера». Ему так стыдно, что он хочет уйти. И я боюсь, что речь не о доме. Я думаю, он хочет уйти из жизни. Роберто молчал. — Я сказала ему: ты часть этой семьи. Ты всегда будешь частью этой семьи. И я никогда не лгу, Роберто. Ты же знаешь. Она вышла, прикрыв дверь с той безупречной тихостью, что отличает истинных аристократов даже в минуты самого страшного гнева. Роберто остался стоять у окна, глядя на кипарисы, но не видя их. Прошло, быть может, пять минут. Или полчаса. Дверь распахнулась снова. Мерил стояла на пороге, и теперь в ее лице не осталось ничего от английской леди. Только решимость. Только ледяная ярость, от которой у Роберто похолодело под ложечкой. — Это было не соблазнение, — сказала она. — Это было изнасилование. — Мерил, ради бога, не делай громких заявлений... — Тимоти сказал «нет». — Она шагнула в кабинет, и Роберто невольно отступил. Он знал она не говорит словами Тимоти, она говорит то, что теперь будут говорить все, если это нужно для того, чтобы негодяй понес ответственность. — Он сказал «нет» три раза, Роберто. Трижды. Сначала — когда Хаммер предложил подняться в его комнату. Потом — когда тот стал расстегивать его рубашку. И в третий раз — когда... когда уже ничего нельзя было остановить. Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, можно было резать ее ножом для бумаг. — Он был девственен, — продолжила Мерил, и каждое слово падало в эту тишину, как камень в глубокий колодец. — Он боялся. Он плакал. Хаммер сказал: «Тише, тише, мой ангел, тебе понравится, ты же хочешь сделать мне приятно?» А Тимоти хотел. Он хотел угодить ему. Он хотел быть хорошим. Хаммер обещал брак, и Тимоти поддался. Роберто опустился в кресло. — Ты уверена, что нам стоит в это ввязываться? — Да, я уверена, — холодно отрезала Мерил. Роберто сцепил пальцы в замок. На мгновение он снова стал тем молодым капитаном, который когда-то выводил на чистую воду коррупционеров в сицилийском гарнизоне. Тем офицером, для которого честь была не пустым звуком. — Я напишу, — сказал он глухо. — Сегодня же. В Турин. И в Рим. Мерил медленно выдохнула, и вдруг показалось, что из нее вынули стержень. Она оперлась о косяк. — Спасибо. — Не благодари. Она кивнула и ушла — на этот раз окончательно. Роберто долго сидел неподвижно. Потом потянулся к бюро, откинул крышку, достал лист гербовой бумаги. За окном кипарисы тянулись к бледному, выцветшему небу. Полковник Роберто Ниродо обмакнул перо в чернильницу. «Его Превосходительству генеральному инспектору кавалерийских частей…» ========== Часть 3 ========== Кабинет генерального инспектора кавалерийских частей Луки Гуаданьино располагался в старом палаццо на via della Rocca, и единственным, что напоминало здесь о военном ведомстве, был портрет короля над камином. В остальном — скульптуры, книги, кресла, в которых хотелось сидеть долго, и свет, льющийся из высоких окон таким щедрым потоком, словно Турин извинялся за свой вечный туман. Лука читал письмо. Он читал его уже второй раз — не потому, что текст был сложен, а потому, что полковник Ниродо писал так, как пишут люди, которым стыдно за каждое слово, но еще стыднее промолчать. Бумага под пальцами чуть пожелтела по краям — Роберто, видимо, долго держал ее в бюро, прежде чем решился отправить. «…блестяще проявил себя во время кампании в Эмилии, и я первым готов засвидетельствовать: майор Хаммер — офицер выдающихся способностей. Если бы речь шла о его профессиональных качествах, я не нашел бы слов, достаточно высоких, и даже сейчас, описывая их, вынужден себя сдерживать, дабы не показаться пристрастным. Но речь, Ваше Превосходительство, идет о вещах, которые не заносят в послужные списки…» Лука опустил письмо на колено и посмотрел в окно. Турин лежал перед ним серый, спокойный, величественный. Город, который не любит скандалы. В дверь постучали. — Входите. Вошедший был массивен, светловолос, с лицом, которое в сорок все еще сохраняло ту особую нагловатую уверенность, какую дают хорошее происхождение, отличная физическая форма и отсутствие привычки сомневаться в собственных решениях. Майк Фассбендер, начальник штаба, держал в руке папку и вид имел деловой, но не озабоченный. — Ваше Превосходительство, — начал он, но Лука поднял ладонь. — Насколько срочно? Майк на мгновение задумался, прикидывая, может ли артиллерийский склад в Алессандрии подождать пару часов. Мог. — Собственно, не особенно. Квартальные отчеты. — Прекрасно, — Лука указал на кресло напротив. — Тогда составьте мне компанию. У меня здесь чай, кантучи пратто и письмо от Ниродо, которое требует собеседника. Майк опустился в кресло с тем особым изяществом, какое бывает у крупных мужчин, привыкших следить за своим телом. Лука налил ему чаю — без сахара, он помнил — и протянул листы. — От Ниродо. По поводу Хаммера. — Хаммер, — Майк взял письмо, пробежал глазами первые строки. — Майор, которого мы перевели в южную часть месяц назад? — Именно. - Его хвалят. - Знаю. Читай, - настоял Лука. Майк читал. Лука наблюдал за его лицом — как движутся брови, как меняется выражение глаз. Навык, выработанный десятилетиями службы. — О, — сказал Майк, дочитав до середины. — Ниродо хочет его повязать. — Ниродо хочет справедливости. Брак — это инструмент справедливости. Майк отложил письмо, взял чашку, сделал глоток. Чай был в самый раз, — ни горячо, ни остыл. — Изнасилование? — Он пишет «обманом склонил». — Лука помолчал. — Если бы там было настоящее насилие, Ниродо написал бы «изнасилование» крупными буквами и отправил телеграмму, это было бы засвидетельствовано докторами, а тут письмо, которое Ниродо, очевидно, какое-то время держал в ящике стола. — Скорее всего, Хаммер просто… — Майк покрутил в пальцах чашку, подбирая слово. — Обольстил, — подсказал Лука. — Обещал брак, получил свое, потом сбежал. Классика. Майк хмыкнул. — Сколько гувернеру? — Двадцать. — Двадцать, — повторил Майк, и в его голосе послышалось что-то давнее, почти ностальгическое. — В этом возрасте омеги еще верят, что если альфа обещает, — значит, сдержит слово. — Помнишь омегу майора Тавиани? Молодой супруг… - ностальгически протянул Лука. Майк коротко рассмеялся, откинувшись в кресле. Свет из окна упал на его лицо, и на мгновение Лука увидел в нем того молодого капитана, который десять лет назад входил в этот кабинет с куда более дерзким видом, чем позволяло звание. — Он был не супруг. Он был вдовец. И мне было двадцать три. — А мне двадцать пять, когда я имел наглость ухаживать за дочерью полковника Гонзаги. Прямо у него в доме, между прочим, под портретами предков. — И чем кончилось? — Ничем. Она вышла замуж за нотариуса из Генуи. А я получил выговор, три недели внеочередных нарядов и перевод в Палермо. — Лука взял письмо, повертел в пальцах. — Но мы хотя бы понимали, где кончается игра. И мы, по сути, были детьми. Хаммер уже не дитя. — Хаммеру тридцать два. Тишина в кабинете стала другой, — не расслабленной, а внимательной, той самой, какая бывает перед принятием решения. — Что можно Юпитеру, — медленно произнес Майк, — то нельзя быку. В двадцать три бесконечный блуд — это шалость, молодость, буйство гормонов. Можно пожурить, перевести в другой гарнизон, забыть. В тридцать — это уже дурная склонность. Привычка. Характер. Майк поставил чашку на стол. — И какая у нас ситуация в южной части? Я имею в виду, по части омег. Лука вздохнул. — Гражданских практически нет. Гарнизон закрытого типа, казармы за городом, городские выезды только по увольнительным. Все омеги, которые там будут регулярно — это либо дети офицеров, либо их повязанные. — Хм, — протянул Майк без выражения. — Дети. И повязанные. И если Хаммер привык развлекаться с доверчивыми юношами, а теперь окажется в среде, где единственные доступные омеги — это чьи-то супруги и чьи-то сыновья… — Он полезет туда, куда не следует, — закончил Майк. — Вопрос будет только в том, к кому именно и когда об этом узнает муж. Или отец. Лука поднялся, подошел к окну. Турин лежал перед ним в своем неизменном сером величии. — Я видел Хаммера, — сказал он не оборачиваясь. — Он… знаешь, есть люди, на которых невозможно смотреть без удовольствия. Как на огонь. Или на хорошую лошадь. Он такой. — И это проблема, — тихо сказал Майк. — Это проблема. Потому что, если красивый, талантливый, блестящий альфа говорит тебе, что ты — единственный, что вся вселенная сговорилась сделать так, чтобы вы встретились, боюсь, нас в будущем ждут скандалы в гарнизоне, — Лука развел руками. — Какова вероятность их избежать, если он будет неповязан? — Нулевая, — фыркнул Марк понимая к чему ведет Лука. — Нулевая. — Лука вернулся в кресло. — Ниродо акцентирует на этом внимание. Он пишет о Хаммере не как о злодее, он пишет о… распоясавшейся закономерности. О том, что Хаммер сделал то, что всегда делает, просто в этот раз у гувернера оказалось неравнодушное начальство, чуткое покровительство. Майк кивнул на письмо. — Он хорошо пишет. Про гувернера. — Да. — Лука взял листы. — «Юноша из Прованса, сирота, беженец. Два года в моем доме. Никогда не имел дурных наклонностей, напротив — кроток, трудолюбив, добродетелен. Дети его обожают, жена считает членом семьи. Я пишу это не для того, чтобы разжалобить Ваше Превосходительство, но чтобы Вы поняли: этот омега не искал приключений. А вот мы имели неосторожность впустить в наш курятник лису…" — Драма, — сказал Майк. — Античная. — Именно. И теперь у нас есть молодой, красивый, талантливый офицер, который привык получать все, что хочет, и не думать о последствиях. И есть омега, которого он испортил и бросил. Майк помолчал. — И что мы делаем? — Мы думаем, — сказал Лука. — У нас есть несколько вариантов. Он загнул палец. — Первый: оставить как есть. Ничего не предпринимать, надеяться, что Хаммер не создаст проблем в южном гарнизоне. — Что исключено, — сказал Майк. — Согласен. Второй: перевести его под благостным предлогом дальше. Еще дальше, в такой гарнизон, где вообще нет омег, только альфы и беты, и где он сможет развлекаться только с солдатами, а это уже статья. — У него покровители в Риме, — напомнил Майк. — За такой перевод нам спасибо не скажут. — Не скажут. Третий - превентивная мера от скандалов: повязать его. Майк поднял бровь. — На гувернере? — Отчего же нет. На соблазненном гувернере. Заодно и осадим его, покажем, что он не всесилен, и есть границы дозволенного. Тишина затянулась. Майк смотрел в чашку, Лука смотрел на портрет короля. Король смотрел куда-то вдаль, поверх их голов, поверх Турина, поверх всей этой мелкой, человеческой возни. — Хаммер взбесится, — сказал Майк. — Хаммер взбесится, — согласился Лука. — Я тоже в свое время бесился, когда меня вот точно также женило начальство на моей благоверной. Первую неделю. Потом успокоится. У него тоже есть голова на плечах. Это брак с омегой, которого он сознательно обесчестил. Омега красив, молод, образован, имеет рекомендации от полковника Ниродо и его английской жены, которая, судя по всему, этой историей движет. Никакого скандала, — напротив, благородное исправление ошибки, достойное офицера и альфы. — Альтернатива? — Трибунал. Если Хаммер откажется отвечать по-хорошему, он точно не захочет говорить по-плохому. Майк усмехнулся. ========== Часть 4 ========== Ваше Превосходительство, дорогой отец, и Вы, уважаемый папа. Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии, и римская жара, наконец, отпустила Яникул, — помню, как Вы всегда сетовали, что август в городе выносит только старая олива во дворе, она привыкла терпеть. Я жив, здоров, при деле. Майорские погоны получил в срок, перевод в Турин состоялся с повышением, — генерал Маргаретти - человек сложный, но, думаю, Вы бы одобрили: он ценит не только послужной список, но и умение держать удар. Служба идет. Здесь, на севере, все иначе, чем в Риме или на юге, — но я справляюсь. Однако не служебные новости заставляют меня писать сегодня. Я повязался, отец. Прошу Вас, дочитайте письмо до конца, прежде чем испытать понятное желание отчитать меня за легкомыслие. Я заслуживаю этих упреков, — и, поверьте, уже адресовал себе их в полном объеме. Но брак этот стал не моим выбором, а единственным разумным выходом из положения, в которое я позволил себе попасть по собственной неосмотрительности. Мой супруг — молодой француз, эмигрировал в Италию пару лет назад. Его зовут Тимоти, ему двадцать лет, и я не кривлю душой: он действительно красив. Темные кудри, огромные глаза, тонкие черты — словно сошел с картины Пьетро Перуджино, какие папа, развешивали в малой гостиной. Он кроток, воспитан, говорит на трех языках и служил гувернером в доме полковника Ниродо, моего прошлого начальства. Если бы речь шла только о моем вкусе, — я бы не ударил в грязь лицом. Но речь, отец, шла не о вкусе. Между нами случилась интрижка. Самая обычная история: молодой офицер, долгие месяцы без ласки, усталость, вино, доверчивый омега, который смотрит на тебя снизу вверх и верит каждому слову. Я не ищу оправданий — я лишь объясняю, как это вышло. Вы оба знаете цену таким историям. Справлять нужду где-то надо, а выбор в гарнизонах невелик: либо повязанные омеги, где высок риск попасть в передрягу с сослуживцем, а то и начальником-рогоносцем, либо офицерские отроки, эмоциональные и болтливые, из-за которых потом ходят по инстанциям и винят в изнасилованиях, гоня под трибунал, либо, самое безопасное, прислуга при офицерских домах. Этот юноша относился к последним, был чист, ухожен, безопасен. И, как мне казалось, он был ничей. Я не рассчитал одного: у него нашлись покровители. Полковник Ниродо — человек понятливый и, я уверен, сложились бы обстоятельства чуть иначе, он ни за что бы не стал писать, но его супруга, англичанка, восприняла случившееся так, будто я осквернил алтарь, и настояла на письме моему новому начальству с призывом к моим чести и достоинству. Полковник Фассбендер дал понять, что не желает из-за моей интрижки иметь разборок с Ниродо: поэтому или брак, или он позволит письму добраться до адресатов в инспекцию с рекомендацией «пересмотреть мое соответствие званию». Вы знаете не хуже меня, как быстро в Риме хоронят карьеры. Трибунала, может быть, и не случилось бы. Но пятно осталось бы навсегда. А с нашей громкой фамилией, отец, — Вы это знаете лучше других, — пятна смывать не так легко, мы у всех на виду. Я принял решение. Брак. Неприятность, но неприятность поправимая. Карьера ценнее. Прошу Вас, не корите меня сверх меры. Такие истории случаются сплошь и рядом, особенно в гарнизонах, где молодым альфам нечем себя занять. Нынче браки вообще не отличаются прочностью, особенно, когда соединяют людей сверх их воли и из столь разных кругов. Мой юный супруг — существо нежное, впечатлительное, привыкшее к теплу и заботе синьоры Ниродо. Турин — город серый, скучный, продуваемый всеми ветрами. Мое внимание, которого я не намерен ему давать в избытке, гарнизонная тоска, — уверен, он довольно скоро найдет утешение на стороне. Он молод, хорош собой, образован. Наверняка скоро будет окружен вниманием молодых лейтенантов. Я препятствовать не стану, лишь в нужный момент поймаю на неверности и буду настаивать на разводе. В нашей семье, отец, всегда ценили умение вовремя отпустить то, что держится непрочно. Поэтому я не планирую привозить его в Рим для официального представления. Прошу Вас — не настаивайте. Нет смысла затевать церемонии из-за союза, который, вполне вероятно, рассыплется, не успев толком начаться. Когда — и если — ситуация изменится и этот брак докажет свою состоятельность, я сам привезу супруга на Яникул и представлю его как подобает. Но сейчас это было бы притворством, которого, я уверен, Вы бы не одобрили. Мне очень жаль, что так вышло. Я всегда гордился тем, что умею удерживать в руках и карьеру, и личные обстоятельства, и не смешивать одно с другим. В этот раз допустил оплошность — позволил себе расслабиться там, где следовало оставаться начеку. Обещаю, этого не повторится. Прошу прощения за беспокойство, которое это письмо Вам доставит. Передайте мои почтительные уверения папе. Обнимите, пожалуйста, младшего брата, — я часто вспоминаю наши вечера. Напишите мне о здоровье дяди Самуэля, о том, как продвигается его работа в издательстве. И о том, приняли ли племянника в общинную школу. Целую Ваши руки, отец. И Ваши, папа. Всегда Ваш преданный сын, Арми ========== Часть 5 ========== Служебная квартира майора Хаммера располагалась на втором этаже офицерского корпуса, и за месяц совместной жизни Тимоти успел выучить каждый её недостаток: скрип половицы в прихожей, вечно запотевающее окно в маленькой кухне, слабую тягу в камине гостиной. Он научился обходиться с этим пространством так же, как научился обходиться с тишиной. Арми предупредил о званом ужине утром. — Сегодня в семь, — бросил он, застегивая мундир у вешалки. Не оборачиваясь. — Сослуживцы. Четверо со вторыми половинами, трое холостых. Рассчитывайте на десять персон. Тимоти, поливавший герань на подоконнике, замер. Рука с маленькой лейкой дрогнула. — В семь, — повторил он тихо, тревожно посмотрев себе под ноги. — Хорошо. Арми в ответ лишь хмыкнул и ушел. Тимоти сбегал к соседке, синьоре Бертини, жене капитана интендантской службы, одолжить лишнюю скатерть. Потом — на рынок, где пришлось долго упрашивать синьора с помидорами, чтобы тот отсыпал ему горсть хороших черри и веточку не уставшего базилика за двойную цену. Потом он вспомнил о Паоло. Паоло был сыном пекаря из деревушки Сан-Мартино, что пряталась в ложбине за полчаса ходьбы от гарнизона. Три недели назад Тимоти случайно забрёл туда, спасаясь от тоски пустой квартиры и серости гарнизона, и увидел мальчишек, пинавших тряпичный мяч на пыльной площади. Они говорили на диалекте, таком густом, что Тимоти разбирал одно слово из трёх, и глядели на незнакомца с той настороженностью, какую местные приберегали для военных. Он не знал, зачем предложил. Язык — это было единственное, что у него осталось от прежней жизни, единственное, что он мог дать. По средам и субботам в школе Сан-Мартино собиралось одиннадцать ребят, трое взрослых, желавших выучить новый язык, и старая синьора Грация, которая просто любила, когда красивый юноша поправляет её произношение и улыбается. От Паоло он примчался через полчаса, запыхавшийся, с корзинкой, накрытой льняной салфеткой. В корзинке лежали: круг молодой рикотты, горшочек свежего масла, пучок спаржи, десяток яиц и маленькая баночка трюфельного крема — сокровище, за которое на рынке гарнизона можно было отдать месячное жалованье. Мама Паоло, синьора Беллини, сказала: «Раз синьор устраивает большой ужин, синьору нужны хорошие продукты», — они даже не взяли плату. --- К семи он успел. Запечённая спаржа с пармезаном. Рикотта с мёдом и грецкими орехами. Траттелла с помидорами черри и базиликом, — просто, честно, как учил дедушка-омега в Провансе, пока война не пришла и в те края. Яйца по-флорентийски со шпинатом, — шпинат Тимоти вырастил сам на подоконнике, в ящике из-под оливок. Арми вошёл первым, за ним гуськом потянулись гости. — Майор, а уютно у вас, — пропела синьора Фарина, супруга капитана, бета с пышными рыжими волосами и острым взглядом. — И пахнет божественно. Тимоти стоял у входа, сложив руки перед собой, как когда-то встречал гостей полковника Ниродо. Только тогда за спиной у него была Мерил, а теперь — только тишина невысказанных слов. — Мой супруг, — представил Арми с той ровной, нейтральной интонацией, какой докладывают о состоянии припасов. — Тимоти. — Очарователен, — выдохнул молодой супруг лейтенанта Россо, омега со смуглым личиком и огромными чёрными глазами с длиннющими ресницами. — Майор, как Вам удалось отыскать такое сокровище? Арми улыбнулся своей ослепительной, ничего не значащей улыбкой. — Мне повезло. Тимоти опустил глаза и предложил гостям пройти к столу. --- Ужин начинался в напряжённой тишине — той особой тишине, когда люди присматриваются, оценивают, раскладывают по полочкам. Офицеры говорили о службе, женщины с омегами обменивались вежливыми замечаниями о туринской погоде и дороговизне тканей, рассказывали об опыте жизни в других гарнизонах до перевода в Турин. Потом капитан Фарина, дородный бета с усами, попробовал спаржу. — Бог мой, — сказал он с набитым ртом. — Где Вы брали спаржу? У нас в столовой третью неделю её нет. Тимоти, собиравшийся уйти на кухню за новой порцией вина, замер. — В Сан-Мартино, синьор капитан. Там у местных отличные теплицы. — Сан-Мартино? — Синьора Фарина подняла бровь. — Но они же с нами не торгуют. Мой муж пытался наладить поставки для гарнизона — ни в какую. Говорят, все для себя, для продажи объема в хозяйствах нет. Тимоти смутился. Он чувствовал на себе взгляд Арми, — тяжёлый, вопросительный. — Я… они не торгуют, — тихо сказал он. — Это подарок. Я помогаю в местной школе. Веду кружок французского для детей и всех желающих. Бесплатно. А они… они иногда благодарят продуктами. Тишина за столом стала другой. Удивлённой. — Кружок французского, — медленно повторил лейтенант Россо. — В Сан-Мартино. — Это просто язык, — пробормотал Тимоти, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я ничего особенного не делаю. Синьора Фарина смотрела на него с совершенно новым выражением, — уже не оценивающим, а заинтересованным, тёплым. — Дорогой мой, — сказала она. — Вам нужно вести кружок и для наших гарнизонных детей тоже! Арми молчал. — А трюфельный крем, — вдруг сказала синьора Фарина, пробуя рикотту. — Неужели и его вам дали местные? — Синьора Грация, — голос Тимоти дрогнул. — У неё внук учит алфавит. Она сказала, что банка крема всё равно лежала без дела. Я пытался отказаться, но она… Он не договорил. В горле стоял комок. — Боже, какой душка, — выдохнула синьора Россо, обращаясь к мужу. — Джузеппе, Вы только посмотрите. И где майор откопал такое чудо? - И правда чудо, - не сдержался и как-то уж слишком томно выдохнул молодой лейтенант Элорди. — Майор, — капитан Фарина поднял бокал. — Я поднимаю бокал за вашего омегу! Офицеры засмеялись, зашумели, потянулись к бокалам. Кто-то хлопнул Арми по плечу: — И не говорили никому, скрывали сокровище! — Весь месяц прятали от нас своего великолепного омегу! Непорядок, майор! Арми улыбнулся. Это была та самая улыбка, которую Тимоти видел в доме Ниродо, — ослепительная, расслабленная, уверенная. Улыбка победителя, фаворита, человека, который знает себе цену и умеет нравиться. Но что-то в ней было другое. Глаза. Глаза у Арми оставались холодными. — Джентльмены, — сказал он, легко касаясь темы. — Я всего лишь имел несчастье повязаться с омегой, который не умеет держать язык за зубами. Все рассмеялись. Тимоти тоже попытался улыбнуться, но улыбка вышла бледной, натянутой. Он поднялся: — Я принесу десерт. --- На кухне он прислонился спиной к шкафу, закрыл глаза и позволил себе три глубоких вдоха. Тимоти открыл глаза и достал крем-карамель. Он сделал её утром, ещё до того, как Арми обрушил на него новость об ужине. Четыре яйца, молоко, ваниль, карамель — простой рецепт из детства, когда папа по воскресеньям баловал их с сестрой, а дедушка читал газету у камина, и война была просто чернильными буквами на дальней странице. Крем получился нежным, как облако. Тимоти посыпал его солью — мелочь, которой научил дедушка, утверждавший, что сладкое без солёного всё равно что любовь без ссоры. Он взял блюдо и понёс десерт в столовую. --- — Майор, ну как же так можно? Голос синьоры Фарины долетел до него ещё из коридора. Тимоти замедлил шаг. — Держать такого супруга взаперти! Целый месяц! Мы бы уже давно подружились, и класс бы французский открыли, я бы даже выбила для него жалованье в гарнизонной школе… — Я не держу его взаперти, — голос Арми звучал ровно, но Тимоти уловил в нём тончайшую трещину. — Тимоти волен… — Волен, волен, — перебила синьора Фарина. — А мы и не знали! Вы же нам про него ничего не рассказывали. Сидите, молчите, как будто омеги вовсе нет. А он вон какой, — красивый, умный, деятельный. — Я ценю заботу, — перебил Арми, и голос его стал чуть жёстче. — Но, может быть, позволим капитану Фарина закончить рассказ об инциденте с ротой снабжения? Нас, кажется, прервали на самом интересном месте. Повисла неловкая пауза. — Да, конечно, майор, — пробормотал капитан Фарина и вернулся к своему рассказу. Тимоти вошёл в столовую с блюдом в руках. — Крем-карамель, — сказал он тихо. — По-провансальски. Разрядить атмосферу помог десерт. Синьора Россо ахнула, синьора Фарина одобрительно зацокала языком, лейтенанты потянулись за ложками. — Божественно, — простонал капитан Фарина, забыв о теме разговора. — Майор, Вы счастливчик. Моя супруга уже три года обещает научиться готовить крем-карамель, и всё как-то недосуг. — Я запишу рецепт, — предложил Тимоти, и синьора Фарина посмотрела на него с такой благодарностью, будто он подарил ей фамильное серебро. Вечер катился дальше, но центр тяжести неуловимо сместился. Офицеры ещё пытались говорить о службе, но женщины и омеги то и дело возвращались к Тимоти, расспрашивали о его жизненном пути, о войне, эмиграции, о его жизни в Италии и встрече с Арми. Арми сидел во главе стола, красивый, подтянутый, безупречный, и улыбался. Улыбался, когда даже молодые холостые офицеры, весь вечер молчавшие в тени старших, вдруг оживились и принялись обсуждать с Тимоти какой-то роман, который тот читал и как-то ненароком упомянул. У Арми была прекрасная, тренированная улыбка. --- Гости разошлись около одиннадцати. Синьора Фарина на прощание расцеловала Тимоти в обе щеки и взяла с него слово, что в следующее воскресенье он придёт к ним на обед, — «и никаких возражений, дорогой мой, я уже договорилась с мужем». Капитан Фарина, слегка навеселе, жал руку Арми и бормотал что-то о «прекрасном молодом человеке» и «редкой удаче». Потом дверь закрылась, и Тимоти остался снова в тишине с грудой грязных тарелок и чувством, что вечер прошёл одновременно прекрасно и чудовищно. Арми ушёл в гостиную. Тимоти мыл посуду. Руки в мыльной воде, лампа над раковиной коптила, за окном — туринская ночь, серая, сырая, бесконечная. Он вытер последнюю тарелку, сложил стопкой в шкаф, поправил занавеску. В гостиной было тихо. Арми лежа на диване читал или делал вид, что читает. Тимоти поднялся наверх, в спальню. Он остался в белоснежной полотняной рубахе, длинной, до середины бедра, и спальных штанах из мягкого хлопка. Расчесал спутавшиеся за день кудри, заправил за уши. Лампа на прикроватном столике отбрасывала тёплый круг на подушку. Тимоти сел на край кровати, обхватил колени руками. В дверь постучали. Он вздрогнул. — Да? Дверь открылась. На пороге стоял Арми, — на нём были только пижамные льняные штаны. В руках он держал лампу, и свет падал снизу, делая его лицо чужим, почти зловещим. Арми посмотрел на него. Взгляд скользнул по пушистым после расчёсывания волосам, по белой рубахе, по босым ступням, поджавшимся от холода. — Вы не спросили у меня разрешения, — сказал Арми без предисловий. Тимоти моргнул. — Что? — Кружок. Школа в Сан-Мартино. Вы не спросили у меня, можно ли Вам работать. Голос у Арми был ровный, почти спокойный. Тимоти вдруг отчётливо понял, что это спокойствие — хуже крика. — Я… это не работа, — сказал он тихо. — Я не беру денег. Это просто… — Просто Вы ставите меня в дурацкое положение, — перебил Арми. Он шагнул в комнату, и Тимоти инстинктивно отодвинулся к изголовью кровати. — Все эти разговоры о том, как Вы добываете продукты у местных, как Вы учите детей, какой Вы чудесный и деятельный. Что они должны думать? Что майор Хаммер не в состоянии обеспечить собственную семью? Что его омега вынужден искать приработки на стороне? — Я же сказал — это бесплатно. Это не приработок. Мне просто… — Тимоти запнулся, подбирая слова. — Мне тоскливо и одиноко, Арми. Эти два слова повисли в воздухе. Тоскливо и одиноко. Целый месяц тишины, вежливых «доброе утро» и «спокойной ночи», завтраков врозь и ужинов, когда Арми смотрит в тарелку, а не на него. Тоскливо от раздельных спален и от той единственной ночи, когда запах течки стал невыносим, и Арми пришел в его спальню, взял его молча, быстро, почти жестоко, а после ушёл, не сказав ни слова. Тоскливо от этого брака, в котором они оба — пленники, и никто не решается говорить. — Тоскливо, — повторил Арми. — Значит, Вам тоскливо. Он помолчал, и в этом молчании Тимоти почувствовал приближение удара. — Займитесь вышиванием, — сказал Арми. — У омег Вашего положения всегда найдутся достойные занятия, не требующие публичности и не ставящие мужа в неловкое положение перед сослуживцами. Тимоти молчал. — Кстати, об ужине, — Арми говорил теперь легко, почти небрежно, и от этой небрежности у Тимоти похолодело под ложечкой. — Еда была пересолена. — Что? — Спаржа. Вы переборщили с солью. И крем-карамель — ваниль чувствовалась недостаточно, карамель пригорела. В следующий раз, будьте добры отнестись к готовке внимательнее. Тимоти смотрел на него и не верил своим ушам. Спаржа была не пересолена. Он пробовал. Крем-карамель вышел идеальным — так же, как у папы. Арми лгал. Арми нарочно искал, за что бы зацепиться. — И ещё, — сказал Арми, и голос его стал совсем ледяным. — Ваше поведение за столом. — Моё поведение? — Вы весь вечер тянули внимание на себя. Гости пришли ко мне, Тимоти. Это были мои сослуживцы, мои подчинённые, мои гости. А Вы устроили бенефис имени себя. Не делайте так больше. Тимоти открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Он не тянул внимание. Он отвечал на вопросы. Он вообще не хотел говорить о школе — синьора Фарина сама начала расспросы. Но объяснять было бесполезно. — Я… — голос Тимоти дрогнул. — Я не хотел… — Вы не подумали, — закончил за него Арми. — Это Ваша главная проблема, Тимоти. Вы не думаете. Не думаете, что, вступив в столь желанный брак с офицером, Вы взяли на себя определённые обязательства. Например, вести себя как подобает повязанному с офицером, а не как благотворитель из дешёвого романа. Тимоти молчал. В горле стоял комок, перед глазами плыло. — Я сделаю выводы, — сказал он наконец очень тихо. — Простите. Арми посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Спокойной ночи, — сказал он и вышел, притворив дверь. Тимоти сидел неподвижно, пока не погасла лампа. ========== Часть 6 ========== Стол подполковника Сафьяно ломился от серебра и хрусталя. Трой сидел по правую руку от отца — почётное место единственного сына-омеги в доме. Трой никак не мог найти, куда деть взгляд. Взгляд сам находил его каждый раз. Омегу. Соперника. Супруга майора Хаммера. Сеньор Тимоти сидел чуть левее, рядом с Арми, но между их плечами вполне можно было положить локти — и никого бы не задеть. Трой рассматривал его с той тщательной, почти научной придирчивостью, с какой ювелир рассматривает чужую работу, уже зная, что найдёт изъян. Нос. У Тимоти была горбинка. Небольшая, заметная лишь когда тот улыбался. Однако охваченный ревностью Трой подумал: «Уродливо». У него у самого был ровный нос с чуть вздернутым кончиком. Трой поймал себя на том, что разглядывает горбинку соперника уже добрую минуту, пытаясь понять, почему она не портит лицо, а делает его… нет, не красивее. Интереснее. Волосы. Темные. Такая банальность. У Троя были золотые волосы, как у самого Арми. Они смотрелись как одна порода. А этот Тимоти. Он был совсем другой, не такой благородной масти. Его волосы вились от самых корней, тёмной, густой волной спадали на лоб, касались бровей, закручивались на затылке в мелкие, упрямые колечки. Трой заметил, что левая бровь у Тимоти заметно гуще правой, и у переносицы волоски почти сходились. Почти монобровь. Трой торжествующе выдохнул, сдержав усмешку — и тут же почувствовал, как щёки заливает краска. Что он делает? Что он вообще высматривает? Если хорошенько присмотреться, можно было заметить мелкие волоски в носу. Какая гадость, он даже не додумался их выдернуть. Или думает, что их не видно? Зубы у омеги были неровные, передние два будто врезались друг в друга на стыке, почти не заметно, но Трой присматривался — мышиный прикус, то ли просто так сложились кости, — и от этого выражение лица казалось растерянным, даже когда он не растерян. Трой подумал: «Глупое лицо». И почти поверил. Он перевёл взгляд ниже. Тимоти сидел, поджав ноги под стул, и в этом не было ничего особенного, — так сидели многие омеги за чужими столами. Но Трой специально дождался момента, когда тот встанет, чтобы поправить салфетку, и окинул его фигуру цепким, оценивающим взглядом. Задница. Плоская. Совершенно, абсолютно плоская, как у мальчишки, не успевшего обрасти положенным омеге мягким жирком. Трой расправил плечи, мысленно отмечая собственную, от природы пышную и высокую линию бёдер, которую так хвалил Арми. «Совершенно нечего смотреть», — подумал Трой. Гувернер! Фу! И угораздило же Арми… Тимоти поднял глаза. Их взгляды встретились через свечи, через весь этот тягучий, душный вечер. Трой улыбнулся, — вежливо, безупречно, той самой улыбкой, какой сын подполковника улыбается гостям своего отца. Тимоти дрогнул уголками губ в ответ. У него вышло неловко, почти испуганно, и Трой почувствовал, как внутри поднимается горячая, едкая волна. «Чего ты боишься? — хотелось спросить. — Что твой муж тебе изменит? Поздно бояться. Он спит теперь со мной, а ты, законный повязанный, лежишь и грустишь, один в своей холодной постели?» Трой сглотнул и отвернулся. Он помнил тот день на пароходе. Генерал Лоренцо устроил прогулку по заливу, и все альфы, как по команде, превратились в рыцарей. Арми подавал руку каждой бете и каждому омеге, — жене капитана Фарина, племяннице старшего лейтенанта, даже той некрасивой, прыщавой бете из канцелярии. Трою он помог особенно, — придержал за талию, задержал ладонь на пару секунд дольше положенного, прошептал на ухо что-то смешное. А Тимоти остался стоять у трапа. Один. С растерянной, застывшей улыбкой. Он окликнул Арми только тогда, когда понял, что супруг забыл о нем. Голос у него был тихий, почти беззвучный, но Трой услышал. И увидел, как Арми обернулся, словно только что вспомнил о существовании супруга, и нехотя протянул руку. Не придерживая за талию. Не с улыбкой. Просто подал — и сразу отпустил. Трой тогда подумал: «Что-то между ними не так». А через две недели Арми Хаммер соблазнил его, познакомив со всеми прелестями взрослой жизни. Сейчас, глядя, как Арми и Тимоти сидят рядом и даже плечи их не соприкасаются, Трой подумал то же самое, только теперь он знал между ними он - Трой. — Я не сплю с ним, — сказал Арми однажды. — Он холодный. Ни чета тебе. Трой тогда прижался щекой к его груди, слушая ровный, спокойный стук сердца, и внутри все ликовало. Он лучше! Он лучше! Арми Хаммер хочет его! Выбирает его! Развод этих двоих был вопросом времени. Брак по принуждению, омега без приданного, совместная жизнь без любви и страсти. — Это ненадолго, — пообещал Арми. — Скоро он оступится — и я буду свободен. — Свободен для чего? — спросил Трой, хотя знал - знал ответ и хотел слышать его из уст Арми. Тот приподнялся на локте, посмотрел на него сверху вниз, и глаза его — голубые, насмешливые, бесконечно прекрасные, — сказали всё. — Для тебя. Сейчас, за столом своего отца, Трой смотрел на Тимоти, и в груди у него билась мелкая, противная дрожь. Ему хотелось вцепиться ногтями в это тонкое, бледное лицо. Хотелось укусить, кольнуть, оставить метку, — нет, не как альфа, - как зверёк, отвоевывающий кормушку. "Твой муж не муж тебе", — хотелось прошептать ему в самое ухо. — Хотелось дать ему знать. Намекнуть. Хотелось написать записку или создать предлог, чтобы тот увидел их вместе. Тимоти, словно почувствовав этот взгляд, поднял голову. Их глаза снова встретились. Трой снова улыбнулся. Тимоти улыбнулся в ответ. — Господа, — подполковник Сафьяно поднял бокал, — позвольте предложить тост за наших гостей. Все задвигались, зазвенели стеклом. Арми поднёс бокал к губам, и его адамово яблоко качнулось в такт глотку. Трой засмотрелся на эту линию, на золотистую щетину, на то, как свет играет в соломенных волосах. — Прошу прощения, — спустя время голос Арми прозвучал негромко, но Трой услышал его сквозь весь этот столовый гул. — Мне нужно на воздух. Он поднялся — высокий, широкоплечий, безупречный. Трой проводил его взглядом, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как кровь приливает к щекам, как кончики пальцев немеют в предвкушении. Отец говорил о чём-то с генералом. Синьора Фарина что-то оживлённо обсуждала с соседкой. Трой выждал минуту. Две. Три. — Я ненадолго, — шепнул он отцу, поднимаясь. Никто не обратил внимания. Кроме Тимоти. Трой уже повернулся к выходу, когда краем глаза уловил движение. Тимоти смотрел на него. Не враждебно, не осуждающе. Просто смотрел — большими, ореховыми, слишком выразительными глазами, в которых горели свечи и темнела какая-то давняя, привычная печаль. Арми стоял у старой оливы, прикуривая от спички. Огонёк на мгновение осветил его лицо — красивое, расслабленное. — Заждался, — улыбнулся Трой, подходя ближе. Арми выпустил струйку дыма в ночное небо. — Никогда не жду, — сказал он. — Я знаю, что ты придёшь. Трой шагнул в темноту, к нему. И не видел, как в освещённом окне столовой мелькнул и исчез тонкий силуэт. ========== Часть 7 ========== Арми никогда не думал о браке как о тюрьме. Он вообще представлял себе, что повяжется уже при генеральских погонах, лет в пятьдесят, на каком-нибудь молоденьком, едва созревшем омеге из состоятельной семьи. Такая вот была фантазия. При этом в его жизни были женщины-беты, были омеги, были короткие, яркие романы, которые сгорали быстро и не оставляли пепла. Жизнь была длинной, а он — молодым и красивым, и мир лежал у его ног, как покорный зверь. Торопиться было некуда. Добиваясь близости, он не брезговал разными приемами признания в любви, восхищения красотой и телом, обещания брака, - но разве можно судить кота, хитростью утаскивающего со стола колбасу. В этом была его природа! Потом пришло письмо. «Его Превосходительству генеральному инспектору кавалерийских частей…» Он не хотел брака. Он сказал это Фассбендеру прямо: я не желаю зла этому мальчику, но и жизни с ним не желаю. Это была обычная интрижка, я никого не склонял насильно, если кого и винить, то его, в наивности и доступности. Разве приличный омега не дождется официального брака, прежде чем выпрыгивать из трусов? Фассбендер посмотрел на него с усталым раздражением: "Мне не нужен конфликт с вашим бывшим руководством, решите вопрос так, как вам настоятельно рекомендует это сделать генеральный инспектор". Было очевидно, — ослепленный соблазном, доступностью и иллюзорной беззащитностью добычи, Арми не разглядел за спиной фигуру сеньоры-англичанки, намеревавшейся содрать с вороватой лисы шкуру. Он думал: это ненадолго. Несколько месяцев — Тимоти поймет, что они чужие, устанет от холодности, равнодушия, упреков, колких замечаний, ограничений, снисходительного общения, изоляции, серости, скуки и тоски и… Попросит развода. Или найдет кого-то другого. Арми даже помогал, — подталкивал, создавая условия. Главное — дождаться, пока Ниродо не забудут о своем гувернере, или когда гувернер попадет в компрометирующую ситуацию, такую, что и к бывшим покровителям не обратишься. Он не ожидал, что Тимоти будет ждать. Месяц. Два. Полгода. Тимоти ждал. Ждал оттепели. Он ждал утром с чашкой кофе, ждал вечером с остывшим ужином, ждал ночью в своей холодной постели, прислушиваясь к шагам в коридоре. Он смотрел на Арми глазами побитой собаки, — с надеждой, с мольбой, с чем-то таким липким и тяжелым, от чего хотелось бежать без оглядки. Арми бежал. На службу. В объятия других омег. Тот же Трой. Не так уж и был он хорош. Наивный, глуповатый, горячный, как и все юные омеги. Еще и начал серьезно ждать. — Когда ты освободишься? — шептал он в темноте, прижимаясь мокрой щекой к плечу Арми. — Когда мы перестанем прятаться? Арми закончил с ним спустя пару месяцев, когда тот совсем уж надоел и вместо того, чтобы остыть, наоборот становился все более и более навязчивым, Арми сказал, что Тимоти узнал об измене и угрожает самоубийством, отчего Арми вынужден завершить их роман. Это подействовало не так, как Арми ожидал. Однажды вечером, придя со службы Арми был встречен мрачным Тимоти, - он просто сообщил о том, что Трой приходил. Арми притворился, что не понимает, о чем речь. — Мы поговорили. Больше он не появится, — хмуро сообщил Тимоти, а после добавил. — Будьте добры, впредь выбирайте тех, кто будет понимать границы дозволенного и не будет приходить в этот дом с видом победителя. И не говорите своим любовникам, что я грожусь самоубийством. Это плохая примета. Он говорил спокойно, но Арми видел по его лицу, что всю ночь тот оплакивал свою несчастную совместную жизнь. - ========== Часть 8 ========== Элио Перлман ворвался в жизнь Арми как южный ветер — горячий, сбивающий с ног. Они встретились на приеме у генерала Маргаретти. Элио стоял у окна, с бокалом вина в тонких пальцах, и смотрел на туринский дождь с таким презрением, словно город лично оскорбил его предков. Темные кудри, смуглая кожа светилась в полумраке, губы кривились в насмешливой улыбке. Арми подошел, не успев подумать. — Синьор Перлман. Я майор Хаммер. Мы с вашем супругом служим вместе. Элио наконец повернулся, и его глаза — черные, бездонные, сияющие — встретились с глазами Арми. Он говорил об Оливере, — спокойно, почти равнодушно, словно о погоде. Арми смотрел на его губы и думал: «Я пропал». Это не было похоже на Троя. Не было похоже на Тимоти. Никаких надежд и планов. Просто страсть, похоть. Узнавание — глубокое, древнее, неизбежное. — Вы смотрите на меня неприлично. — А вы? — спросил Арми. Голос его дрогнул. — Вы смотрите на меня? Элио улыбнулся — той улыбкой, от которой у Арми останавливалось сердце. — Смотрю. Элио смотрел на него долго, очень долго. --- Их связь была совершенной именно потому, что ничего не обещала. Элио не ждал брака. Элио не ждал развода. Элио не ждал ничего, кроме тех редких часов, когда они могли быть вместе, — в его пустой квартире, в часы, когда его муж был на службе, в темных аллеях гарнизонного парка. Он не спрашивал: «Когда ты освободишься?» Он не смотрел на Арми глазами побитой собаки. Он смеялся, цитировал Кавафиса на древнегреческом, курил длинные тонкие сигареты и пах морем. С ним Арми дышал. — Твой брак, — сказал Элио однажды, лежа на смятых простынях и глядя в потолок. — Ты говорил, ты не любишь этого омегу, что тебя вынудили. Почему ты не разорвешь отношения? У нас было бы больше пространства для маневров! — Не могу. Нет оснований. — Найди основания. У тебя даже есть идеальная кандидатура для преступления. Арми вопросительно поднял бровь. - Элорди. Арми промолчал. Он не хотел говорить об этом. Не хотел думать о Тимоти, о его печальных глазах, о его бесконечном терпении. Не хотел признаваться, что боится — не скандала, не осуждения, а собственной жестокости. Он видел, что Элорди тянется к Тимоти. Но также и видел то, что Тимоти его сторонится. — Ты слишком мягкий, — Элио повернул голову, улыбнулся. — В тебе нет жестокости. Я бы подделал записку признания и приглашение. А потом застал бы их на месте преступления. Элио был единственным, кто говорил с ним так. Он не боготворил Арми. Он его принимал — со всеми недостатками, слабостями, страхами. И он не был лучше Арми. Честнее моральнее добрее, аж до брезгливости, как Тимоти. Элио был настоящий. Живой. Он позволял себе озвучивать те мысли, которые Арми тоже вынашивал в голове, но не решался реализовывать, за ощущением излишней жестокости. --- Слухи об Элорди и Тимоти курсировали по гарнизону уже довольно долго. В виде полушуток, полуиздевок над молодым лейтенантом, они иногда звучали даже при самом Арми, который, в свою очередь, не считал нужным пресекать подобное, а лишь с любопытством заглядывал в глаза лейтенанту. — Лейтенант Элорди я слышал, стал частым гостем в библиотеке. Правда, охотится он не на определенных авторов, а на юного супруга майора Хаммера. Книги обсуждают, — капитан хмыкнул в усы. — Романтика. Арми замер с папиросой у губ. Первым чувством тогда был не гнев. Не ревность. Не оскорбленная гордость. Облегчение. Такое сильное, такое острое, что на мгновение заложило уши. - Я не, - Элорди неловко потупился, качнув головой. - Вы преувеличиваете. Пару раз пересеклись. С кем не бывает. Он приятный собеседник и начитанный человек. Приятно, когда омега может поговорить о чем-то помимо местных сплетен. — Элорди, не суетитесь. Так много слов, - усмехнулся Арми. - Я не имею ничего против интеллектуальных бесед, Тимоти одиноко сидеть взаперти. Арми выпустил струйку дыма к потолку. — Обсуждайте книжки, — сказал он ровно. — Мне не жалко. Наше с ним близкое общение к слову, с книжек и началось, как сейчас помню, "Великий Гэтсби", - Армии усмехнулся, поделившись со всеми. - Долго, правда, говорить не пришлось. Быстро к делу перешли. Фарина посмотрел на него и не смог сдержать смешок. Лицо Элорди вытянулось в недоумении Арми нарочито строго отметил: - Вы так не делайте! Внутри все пело. «Наконец-то». ========== Часть 9 ========== Лейтенант Джейкоб Элорди понимал, что становится навязчивым. Он понимал это каждый вечер, когда, погасив лампу, опускал ладонь под одеяло, закрывал глаза и видел перед собой одного и то же — омегу. Ореховые глаза. Темные кудри, спадающие на лоб. Тонкие пальцы. Он понимал это каждое утро, когда брился перед зеркалом и ловил себя на том, что в дни посещения библиотеки проверяет, прилично ли сегодня надушился, не слишком ли дерзко зачесаны назад волосы. Для кого? Для того, кто большую половину дня проводил в библиотеке. И речь не о прапорщике-бете, назначенном на должность библиотекаря. А о читателе-завсегдатае. О Тимоти Хаммере. Только служба спасала. Только когда вокруг гремели орудия на учениях, когда нужно было командовать, принимать решения, нести ответственность за солдат, — только тогда наваждение отступало. Джейкоб с облегчением нырял в эту спасительную суету, в грубый, понятный мир приказов и дисциплины, где не было места этому… этому. Он не знал, как назвать то, что с ним происходило. Болезнью? Одержимостью? Просто однажды он увидел синьора Тимоти в библиотеке гарнизона, — тот сидел у окна, и свет падал на его лицо, делая кожу почти прозрачной, а глаза — такими огромными, такими глубокими, что Джейкобу показалось: он сейчас утонет. Утонет и даже не захочет выплывать. Тимоти читал. Джейкоб не помнил, что именно. Какую-то книгу, взятую с верхней полки, — он запомнил только, как тонкие пальцы касались корешка, как дрогнули ресницы, когда омега поднял взгляд на вошедшего. — Лейтенант, — сказал Тимоти тогда. Голос его был тихим, чуть хрипловатым, словно он долго молчал. — Вы тоже любите читать? Джейкоб соврал. — Да, — сказал он. — Очень. С тех пор он читал всё, что читал Тимоти, чтобы иметь возможность для точки соприкосновения, развития разговора. Он брал книги наугад, лишь бы иметь повод подойти, спросить: «Вам понравилось?», «Что вы посоветуете еще?», «Расскажите кратко, о чем тут?» Тимоти отвечал. Серьезно, обстоятельно, с той особенной искренностью, какой говорят о любимом деле. Его глаза загорались, голос оживал, он начинал жестикулировать, — робко, словно стесняясь собственной увлеченности. И Джейкоб смотрел на него и думал: «Омежий бог, какой же ты красивый». Красота Тимоти была живая. Она пряталась в горбинке носа, которую он сам, кажется, считал недостатком. В чуть неровных зубах, выглядывавших, когда он улыбался — редко, осторожно, будто боялся, что улыбка эта кому-то не понравится. В этой вечной печали, застывшей в уголках глаз, — печали человека, который слишком рано узнал цену обещаниям. Джейкобу хотелось обнять его. Не с жадным, животным голодом, какой, наверное, испытывал к Тимоти его законный супруг. Джейкоб хотел обнять его крепко, по-человечески. Впрочем, и жадно, по-животному тоже хотел. Хотелось прижать его к себе и гладить по голове. Хотелось целовать эти вечно опущенные ресницы. Хотелось говорить с ним часами — о книгах, о Провансе, о чём угодно, — только бы слышать этот тихий, чуть хрипловатый голос. Хотелось заниматься с ним любовью. Не «брать», не «обладать» — любить. Медленно, бережно. Джейкоб представлял это так часто, что иногда казалось, — это уже было на самом деле. Как он касается губами ложбинки у ключицы. Как проводит пальцами по внутренней стороне запястья, где так тонко, так отчаянно бьется пульс. Как Тимоти выдыхает его имя — не «лейтенант», а просто «Джейкоб», — и в этом выдохе всё доверие мира. Он знал, что это безумие. Он знал, что Тимоти — повязанный. Чужой. Неприкосновенный. И он знал другое: Тимоти смотрит на него. Не так, как на Арми Хаммера — с той болезненной, собачьей преданностью, от которой хочется зажмуриться. Иначе. С интересом. С симпатией. С чем-то, что сам Тимоти, кажется, очень боится в себе признать. Однажды, в библиотеке, их пальцы встретились на одной книге. Случайно. Совсем на мгновение. Тимоти отдёрнул руку так быстро, словно обжёгся, и щёки его залил ровный, виноватый румянец. — Простите, — прошептал он. — Не извиняйтесь, — ответил Джейкоб. И посмотрел на него. Тимоти выдержал этот взгляд ровно три секунды. Потом опустил глаза и сказал, что ему пора. Джейкоб понял тогда: он будит в Тимоти что-то, чему там не место. Какой-то запретный, опасный отклик. Омега, воспитанный в строгих правилах, честный, добрый, порядочный до кончиков ногтей, — он не позволял себе даже думать о том, чтобы чувствовать нечто к кому-то, кроме мужа. Но чувствовал? Поэтому стал приходить в библиотеку в другие часы. Выбирал время, когда Джейкоб наверняка будет занят. Джейкоб же думал о нём постоянно. И все равно, несмотря на то, что Тимоти начал, очевидно, сторониться, искал встреч. Если до него доходили слухи, что майор Хаммер с супругом будут на каком-то приёме, — Джейкоб находил способ там оказаться. Не приглашали? Пустяки. Лейтенант Элорди, оказывается, как раз должен был передать пакет капитану Фарина. Или лично доложить о состоянии складов. Или просто «случайно» проходил мимо. Он подавал Тимоти руку, помогая там, где это забывал его супруг. Касался кончиков пальцев с благоговением. Стоял вполоборота, вдыхая запах омеги. — Лейтенант, — Тимоти улыбался ему той осторожной, робкой улыбкой, от которой у Джейкоба сжималось сердце. — Вы тоже здесь? — Судьба, — отвечал Джейкоб. И сам не знал, шутит ли. Это длилось месяцы. Джейкоб почти смирился. Почти, — потому что полностью смириться с невозможностью дышать невозможно. Можно только научиться дышать мелкими, поверхностными вдохами, которых хватает ровно на то, чтобы не задохнуться. Он уже не ждал. Не надеялся. Просто радовался тем крохам, что посылала ему судьба: случайной встрече в парке, мимолётному взгляду через залу, короткому «здравствуйте» на пороге библиотеки. Этого было мало. Этого было достаточно. А потом случилось невероятное. --- Вечер вторника. Турин укрылся плотным, сырым туманом, таким густым, что фонари у казармы горели мутными, расплывчатыми пятнами. Джейкоб вернулся с учений усталый, промокший до нитки, мечтая только о горячей воде и постели. На пороге его квартиры, прислонённое к двери, лежало письмо. Обычный конверт. Кремовая бумага. Ни имени, ни обратного адреса — только гербовая сургучная печать без опознавательных знаков. Джейкоб замер. Сердце — то самое, которое он считал уже смирившимся, — забилось где-то в горле, тяжёлыми, неровными толчками. Он поднял конверт. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил его дважды. Внутри что-то было. Не тяжелое. Бумага. Печать он сломал, даже не заметив боли от впившегося в палец сургуча. --- «Джейкоб. Я не знаю, имею ли право писать это. Не знаю, имею ли право чувствовать то, что чувствую. Но молчать больше нет сил. Вы — единственное светлое пятно в этой серой, бесконечной зиме. Когда Вы входите в библиотеку, воздух становится другим. Когда Вы смотрите на меня, я забываю обо всем. Когда Вы улыбаетесь, мне кажется, что где-то в мире всё-таки есть добро, и оно выбрало Ваше лицо. Я не прошу ответа. Я не имею права просить. Я повязан, и эти узы — моя тюрьма, и я сам когда-то мечтал оказаться в ней. Но сердцу не прикажешь, и оно, глупое, упрямо бьётся быстрее всякий раз, когда я слышу Ваши шаги. Вы читали те же книги, что и я. Вы искали встреч со мной. Вы смотрели на меня так, как смотрит человек, который видит меня. Просто меня. Я не знаю, возможно ли это. Я не знаю, правильно ли. Я знаю только, что не могу больше притворяться, будто Вы для меня — просто знакомый. Если Вы чувствуете то же самое… Если Вы хотя бы на мгновение представили, как это — быть рядом, по-настоящему, без страха и стыда… Я буду ждать Вас в пятницу, в полночь, муж будет в наряде. Я имею страшное бесстыдство назначить вам свидание. Т.» --- Джейкоб прочитал письмо один раз. Потом — второй. Потом — третий. Он поцеловал бумагу. Прижал ее к лицу. Это был не сон. Бумага хрустела в пальцах. Тимоти. Его Тимоти. Который всё это время чувствовал то же самое. Джейкоб прижал письмо к груди забыв об усталости. До пятницы оставалось три дня.