Милый друг

Переписка длилась два года. Два года писем, начинающихся одинаково — «Милый друг». Два года надежды, отчаяния, нежности, самокопания и боли, умещающихся в конверты, пропахшие чернилами. Арми выбрал пограничный гарнизон. Рим, Флоренция, Милан — эти города были прекрасны только в его воображении, где рядом был Тимоти. Без него эти декорации рассыпались в пыль и мгновенно потеряли даже толику притягательности. Арми не хотел сидеть на месте, не хотел гнить в штабах. Ему нужен был воздух, риск, адреналин, — всё то, что давало ощущение жизни и заглушало тоску . Он писал с границы. Короткие, скупые строчки о патрулях, о сослуживцах, о стычках с контрабандистами. И длинные, бесконечные — о том, как по ночам ему снятся тёмные кудри и тихий голос Тимоти. Тимоти отвечал из Палермо. Хорошая семья, двое детей: мальчик-омега с большими глазами, в которых Тимоти иногда видел себя, и девочка-бета, шумная, непоседливая, обожающая, когда он рассказывает ей сказки на ночь. Работа была спокойной, дом — тёплым, хозяева — добрыми. «Милый друг...» Они писали друг другу о службе и о детях, о книгах и о погоде, о глупых происшествиях и о важных открытиях. И неизменно — о любви. Не только о своей. О любви вообще. О том, как она устроена, зачем она нужна, почему люди познав ее, однажды не могут без неё жить. «Я всё чаще думаю о семье, — писал Арми в одном из писем. — О том, что если уж ты не хочешь быть со мной, то нужно успокоиться и найти того, кто захочет, но стоит осмотреться, и тоска берет. Все не те. Все не то. Я весь наполнен лишь тобой. И я выбираю ждать, терпеливо ждать, когда ты, наконец, решишься довериться мне. Ты не думаешь о семье? С другим? Наверняка вокруг тебя кто-то крутится… Я чувствую это за пол-Италии. Успокаиваю себя лишь мыслью о том, что даже если кто-то и есть рядом… Как можно создать семью без любви, когда однажды уже познал это чувство? Где ты ощущаешь, что в ваших отношениях участвует кто-то третий. Святой дух? Не знаю. Но это есть. И после этого согласиться на меньшее — значит предать себя. Ты ведь любишь меня, Тимоти? Ты не сможешь быть с другим. Не захочешь. Я надеюсь.» «Я тоже думаю о семье, но все больше как о чем-то отдаленном, — отвечал Тимоти. — О том, что не с каждым человеком в этом мире может случиться, и это тоже нормально. Хоть это и печалит меня, я стараюсь переключаться. О любви я тоже думаю. И думаю, что для семьи ее может быть недостаточно. И ты прав, познав это чувство, однажды сложно променять его на что-либо другое. Конечно, я люблю тебя, Арми. Также сильно, как и боюсь. Если сможешь быть с кем-то. Будь. Я думаю это сделает мне больно, но вместе с тем и освободит». --- В мае второго года их переписки Арми охваченный весенним порывом, после вести о свадьбе младшего брата, написал: «Милый друг, Я больше не могу так. Переписка — это счастье, но и пытка одновременно. Два года прошло уже и, думаю, каждому из нас очевидно, что выкорчевать друг друга из своих сердец мы не в силах. Я хочу видеть тебя. Не на бумаге — живого. Слышать твой голос, касаться твоих рук, смотреть в твои глаза. Давай встретимся. В июле. В Венеции. Никаких обязательств, никаких решений. Просто несколько дней вдвоём. Если ты захочешь, конечно. Если нет — я пойму. Но если да — я буду ждать тебя на вокзале Санта-Лючия, первого июля, в полдень. Твой Арми». Ответ Тимоти пришел через три недели: «Милый друг, я принимаю твое приглашение.» --- Венеция. Июль. Венеция встречала их жарой, тяжелой и влажной, как дыхание спящего зверя. Гондолы покачивались на зеленоватой воде, чайки кричали над крышами, где-то вдалеке пел гондольер — «O sole mio!» - вечное, прекрасное. Они увидели друг друга на перроне. Тимоти похудел за эти два года — осунулся, стал ещё тоньше, прозрачнее, но глаза горели тем же тёплым ореховым светом. Арми, казалось, стал шире в плечах, жёстче чертами, но когда он смотрел на Тимоти — в этом взгляде не оставалось ни капли армейской жёсткости. Они стояли друг напротив друга, разделённые парой метров, и молчали. — Милый друг, — сказал Тимоти. Голос его сорвался. Арми шагнул. Ещё шаг. А потом он просто сгрёб омегу в охапку, прижал к себе так сильно, будто боялся, что тот растворится в венецианском мареве, и зарылся лицом в тёмные кудри. --- Окно номера в маленькой гостинице выходило на воду, и если прислушаться, было слышно, как плещутся волны о каменные ступени. Жара стояла невыносимая даже вечером, но они ее не замечали. И не говорили ни слова. Слова кончились за день. Остались только руки, губы, дыхание. Арми прижимал Тимоти к стене, вжимался в него всем телом, целовал жадно, исступлённо, будто пытался наверстать все эти бесконечные месяцы разлуки. Тимоти отвечал тем же — пальцы впивались в широкие плечи, ноги сами обвивали талию, он подавался навстречу, отдавался полностью, без остатка. Они свалились на кровать, переплетаясь, задыхаясь, срывая друг с друга одежду. Арми входил в него медленно, почти благоговейно, глядя в глаза. Тимоти смотрел на него снизу вверх своими огромными, влажными, сияющими глазами, в которых отражалась вся его душа. — Я люблю тебя, — шептал Арми. — Я так люблю тебя, Тимоти. — Я знаю, — отвечал омега. — Я тоже тебя люблю. Они двигались в унисон, медленно, тягуче, наслаждаясь каждой секундой, каждым соприкосновением. Арми чувствовал, как внутри Тимоти пульсировал жар, как сжимались вокруг него мышцы, как Тимоти выгибался навстречу, ловя ртом воздух. — Арми... — выдыхал он. — Арми, я сейчас... — Вместе, — прохрипел Арми. — Давай вместе. Они кончили одновременно — глубоко, сильно, так, что мир взорвался мириадами искр, а потом схлопнулся до одной точки, где существовали только они двое. Арми опустился на Тимоти, прижался щекой к его влажной, плоской, мальчишеской груди и слушал, как бешено колотится сердце. Тимоти гладил его по голове, перебирал светлые волосы, и они лежали так долго-долго, не в силах пошевелиться. За окном плескался канал. Кричали чайки. Жизнь шла. А они лежали, сплетённые, и молчали. Потому что всё было уже сказано. --- Арми вернулся в гарнизон с лёгкостью в груди, которой не чувствовал никогда. Да, они снова расстались. Но теперь между ними не было боли. Была только любовь — чистая, светлая, настоящая. Они будут вместе. Он знал это. Это был лишь вопрос времени. Он готов был запастись терпением. Терпением, бумагой, конвертами и чернилами… И извечным «Милый друг» в начале каждого полного нежности и надежды письма. Николай Хаммер вышел из кондитерской “I gusti di Roma” с двумя внуками под руки, вернее, — под локти, потому что мальчишки норовили вырваться и побежать смотреть на лошадей. Илия, старший, семи лет от роду, был золотоволосым, как сам Арми в детстве, — та же копна светлых вихров, тот же упрямый подбородок и голубые глаза, смотревшие на мир с хитринкой. Марти, которому только минуло пять, пошёл в Тимоти, — тёмные кудри вились колечками, ресницы — как два опахала, и глаза огромные, ореховые, смотрели снизу вверх так, что любой человек в радиусе километра готов был купить ему всё, что угодно. Николай знал этот взгляд. И не поддавался. — Деда, купи лошадку! — Марти дёрнул его за рукав, указывая на витрину игрушечной лавки. — Вон ту, белую! — У вас дома целая конюшня игрушечных лошадей, — строго сказал Николай. — И потом, мы идём встречать папу. — Папа скоро выйдет? — спросил Илия, задирая голову. Вдали уже виднелось здание Медицинской академии — строгое, с колоннами, где Тимоти вот уже третий год грыз гранит науки. — У папы важный экзамен, — пояснил Николай. — Он выйдет, когда выйдет. Запаситесь терпением. Марти надул губы. — Если бы отец нас повёл, он бы купил лошадку. Николай усмехнулся. Арми, конечно, купил бы. Арми вообще покупал сыновьям всё, что они попросят, стоило им только захлопать ресницами. Сердце родителя-альфы таяло быстрее мороженого на солнце. Но Николай был дедушкой старой закалки и знал: баловать — тоже надо с умом. — Нет, Марти. Я не поведусь на эти большие глазки. — Он подтолкнул мальчишек к лавочке в тени платана. — Давайте сядем и подождём. Спокойно. Илия вздохнул с преувеличенной взрослостью, но послушно забрался на скамейку. Марти пристроился рядом, болтая ногами. — Пока будем ждать, хочу сказку! — потребовал Илия. — Какую сказку? — Николай устроился поудобнее, приобняв внуков. — Про рыбака и тритона! — выпалил Марти. Илия закатил глаза — жест, скопированный, кажется, у самого Арми. — Ну, Марти, это скучно. Давай про офицера и сиротку! Николай удивлённо поднял брови. — Про офицера и сиротку? Это что за сказка такая? Илия торжественно вскинул кулак, изображая, видимо, героический жест. — Самая лучшая! Особенно мне нравится та часть, где сиротка спасает раненого офицера, — не дав его сердцу выскочить из груди! — Он сделал страшные глаза и ткнул кулаком в воздух будто ловя какое-то фантомное сердце. Николай поперхнулся. — Что?! Какой ужас! Это папа вам такие сказки рассказывает? — он поверить не мог, чтобы Тимоти, который, был нежнейшим папочкой, рассказывал такое... — Нет, — важно сказал Марти. — Это отец. Когда со службы возвращается, всегда рассказывает. И это самая лучшая сказка! Сначала офицер обманул сиротку и обижал его! - А дальше сиротка спас офицера от смерти, офицер полюбил его и стал исправляться. Николай переводил взгляд с одного кудрявого ангелочка на другого и не знал, смеяться ему или ужасаться. «Арми, — подумал он, — ну дает. Романтик, ничего не скажешь». А вслух сказал: — Ну если самая лучшая, то давайте-ка перескажите мне её. Пока мы ждём. Мальчишки переглянулись. Илия прочистил горло — точь-в-точь как Арми перед важным разговором. Марти подобрался, готовясь вставлять комментарии. — Значит, так, — начал Илия. — Жил-был один офицер. Очень красивый и очень храбрый. Но совсем одинокий, и у него было ледяное сердце... — Ледяное? — уточнил Николай. — Ну, да, — вмешался Марти. — А рядом с ним жил бедный сиротка с горячим сердцем! — Ооо, — кивнул Николай. — Продолжайте. — Сиротка, — подхватил Илия. — Очень красивый и очень грустный. Он работал в чужом доме и никому не был нужен. Но однажды они встретились, и офицер сказал ему много красивых слов... — А потом уехал и бросил его! — трагически добавил Марти. — Сиротка плакал и заболел. Николай сглотнул. История обрастала деталями, от которых у него самого защипало в носу. — А потом, — продолжал Илия, — они снова встретились и их насильно повязали. Офицер с его холодным сердцем сначала вёл себя плохо. Очень плохо. А сиротка терпел и ждал. А потом была война... — И офицера ранили! — Марти выбросил вперёд руку, изображая пулю. — Прямо сюда! — он ткнул себя в грудь. — И кровь текла сильно-сильно, сердце выскочило из груди — подхватил Илия. — И все думали, что он умрёт. А сиротка был рядом, и он... — Поймал холодное сердце прямо на лету и засунул обратно! — заорали оба хором, и Марти для убедительности ткнул пальцем в грудь деда. Николай охнул от неожиданности. — Сердце осталось в груди, налилось кровью и стало горячим! — закончил Илия. — Офицер выздоровел и понял, что сиротка — самый лучший человек на свете полюбил его, они поженились. И жили долго и счастливо. — И родили нас! — добавил Марти, довольно улыбаясь. - Конец!