ДОМ (Лондон, Прага, Ницца).

Рим — город, который не просто встречает, а поглощает тебя целиком. Итальянское солнце, беспардонное и ослепительное, ударило Джисону в глаза, стоило ему только ступить за порог терминала. Воздух здесь был другим: густым, пропитанным ароматом крепкого эспрессо, дорогой кожи и какой-то древней, едва уловимой пыли веков. После стерильной прохлады самолёта это ощущение было сродни прыжку в тёплый океан. Многочасовые перелёты давно стали для Хана чем-то будничным, сродни поездке в метро. Его жизнь измерялась не часами, а милями и количеством исписанных страниц в блокноте. Пока другие пассажиры пытались поймать беспокойный сон в неудобных креслах бизнес-класса, Джисон, вечный странник и сам себе продюсер, создавал миры. Все заработанные гонорары он спускал на билеты в один конец, считая, что лучшие биты рождаются на высоте десяти тысяч метров, под мерный гул турбин. Каждая новая страна была для него новой тональностью, и Италия в этом списке занимала особое, почти сакральное место. Рим виделся ему не просто столицей, а живым музеем, застывшей симфонией из камня и солнца. Тяжёлые очки от Cartier, блеснув золотой оправой, скрыли его уставшие глаза. Джисон покрепче перехватил ручку чемодана и прибавил шагу. Снаружи уже закипала привычная суета: вспышки камер, выкрики папарацци и этот навязчивый шёпот, сопровождающий его повсюду. Охотники за сенсациями были для него как назойливая мошкара — раздражали, но стали неотъемлемой частью пейзажа. Хан нырнул в спасительную прохладу припаркованного автомобиля. Дверь захлопнулась, отсекая шум толпы. Машина плавно тронулась, лавируя в хаотичном римском трафике, направляясь к отелю, чей фасад наверняка помнил еще эпоху Ренессанса. Джисон откинулся на кожаное сиденье, чувствуя, как мысли начинают плавиться и путаться под влиянием джетлага. Он почти провалился в дрему, когда резкий толчок в плечо заставил его вздрогнуть. — Смешно морщишься. Погоди, сейчас щёлкну для истории, — голос прозвучал над самым ухом, пропитанный нескрываемой издёвкой. Джисон даже не открывая глаз понял, кто это. Ли Минхо. Человек-катастрофа, человек-саркастическая ухмылка и, по совместительству, вторая половина их музыкального дуэта. — Отвали, Минхо. Я выжат как лимон, — пробормотал Хан, пытаясь отвернуться к окну. — Ой, посмотрите на него! Строишь из себя серьёзного артиста, трагического героя, — Ли не унимался, его глаза азартно блестели. — Будто это не ты всего два дня назад выдавал такие па на афтепати, что даже официанты покраснели. Тверк в твоём исполнении — это то, что Рим заслужил, но к чему он явно не готов. — Замолчи! — Джисон наконец открыл глаза, и в них вспыхнуло раздражение, смешанное с беспомощностью. — Это было под действием адреналина. И вообще, забудь об этом. Минхо лишь тихо рассмеялся, откидываясь на спинку и глядя на проносящиеся мимо колоннады и фонтаны. Хан смотрел на его профиль и в сотый раз задавался вопросом: как? Как судьба связала его с этим невыносимым, колючим и одновременно самым надёжным человеком в мире? Их дуэту исполнилось десять лет. Десять лет общего пота, слёз и дешёвой лапши в крошечных студиях, где они начинали. От робких выступлений на пыльных улицах, где прохожие бросали монеты в открытый чехол для гитары, до стадионов, которые сейчас взрывались от одного их появления. Они были как две противоположные стихии, которые умудрились создать идеальный резонанс. Минхо знал все слабые места Хана, все его страхи и мелодии, которые тот ещё не успел записать. И за этой маской вечного подтрунивания скрывалась связь настолько прочная, что никакие папарацци и никакие расстояния не могли её разорвать. Рим расстилался перед ними, обещая жаркую ночь и ещё более жаркий концерт. И Джисон, несмотря на усталость, чувствовал: пока этот невыносимый Минхо сидит рядом и издевается над его танцами, он действительно дома. В любой точке мира. Чёрный машина бесшумно замерла у парадного входа в отель — массивного здания, чей фасад был украшен лепниной и подсвечен мягким золотистым светом, превращающим Рим в декорацию к старинному фильму. Пока охрана в строгих костюмах споро разгружала багаж, Джисон и Минхо стояли на тротуаре, вдыхая ночную прохладу, которая наконец-то сменила дневной зной. Они разошлись по своим номерам без лишних слов. У каждого был свой люкс, своя зона комфорта и свои демоны, которых нужно было усыпить перед скорым выступлением. Но Джисон знал: стены в этом месте — лишь формальность. Оказавшись в тишине своего номера, Хан первым делом избавился от неудобной одежды. Сбросив брендовые вещи прямо на пол, он остался в одних свободных боксерах. Кондиционер едва слышно гудел, нагоняя арктический холод, но Джисону это было необходимо, чтобы мысли перестали плавиться. Он опустился на край огромной кровати, застеленной хрустящим белоснежным бельем, и притянул к себе блокнот. В самолёте, между турбулентностью и приторным кофе, он набросал несколько строк. Сейчас, в свете тусклой настольной лампы, они казались ему ключом к чему-то важному. — Дом… — его голос прозвучал хрипло в пустой комнате. — Дом. Спрятано… всё, что спрятано в слове этом… стало просто сном. Он нахмурился, закусив колпачок ручки так сильно, что на пластике остались следы зубов. Его вечная одержимость темой «дома» была его проклятием. Для человека, который десять лет живёт в чемоданах, дом перестал быть географической точкой. Это было чувство, которое вечно ускользало, стоило к нему прикоснуться. Джисон быстро зачёркивал слова, вписывал новые, его рука двигалась в ритме невидимого бита. Он не заметил, как стрелки часов перевалили за два часа ночи. Наконец, измотанный собственной рефлексией, он отбросил блокнот и нырнул под тяжёлое, пушистое одеяло, которое обняло его, словно огромное белое облако. Сон уже готов был забрать его в свои объятия, когда в тишине коридора раздался едва уловимый звук. Щелчок электронного замка. Джисон даже не вздрогнул. Он узнал этот шаг — лёгкий, почти бесшумный, хищный. Так ходит только один человек в этом мире. Матрас прогнулся под чужим весом. Минхо, этот невыносимый «кот», который плевал на личное пространство, бесцеремонно забрался под одеяло. Джисон почувствовал холод его кожи и запах дорогого парфюма, смешанный с ароматом ночного города. Минхо не просто лёг рядом — он навис над ним, вглядываясь в лицо Хана с тем самым выражением, которое Джисон ненавидел и обожал одновременно. — Хм, ты что, голый? — в голосе Минхо проскользнула лукавая ухмылка. Джисон не открыл глаз. Он лишь глубже зарылся лицом в подушку, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение, которое всегда заканчивалось капитуляцией. — Ты идиот? Я в шортах, — буркнул он, пытаясь отвернуться на другой бок и всем своим видом показать, что аудиенция окончена. Но Минхо был мастером по части нарушения границ. Он тут же переплёл свои ноги с ногами Джисона, создавая какой-то немыслимый узел из конечностей. Его рука, сильная и уверенная, легла на талию Хана, и одним резким движением Ли притянул его к себе, впечатывая в свою грудь. Джисон издал звук, средний между рычанием и стоном. — Блять! Пусти, придурок! — вскрикнул Хан, пытаясь вырваться из этого захвата. Минхо лишь заливисто рассмеялся — этот звук всегда действовал на Джисона как успокоительное, даже если в этот момент ему хотелось ударить старшего подушкой. Ли не разжал рук, напротив, он уткнулся носом в макушку Джисона, вдыхая запах его шампуня. — Ты опять писал свои песни-страдания? — голос Минхо стал тише, в нём исчезла колючая издёвка, уступив место странной, почти пугающей нежности. Он игнорировал все протесты, переходя в режим открытого флирта, который был их общим языком. — Мой маленький хомячок снова устал, спасая мир своей лирикой? — Фу, хватит быть таким… приторным. Тебе не идёт, — скривился Джисон, хотя его тело уже предательски расслабилось в чужих руках. — Мне идет всё, Ханни. Особенно — присматривать за тобой, когда ты забываешь, что тебе нужно спать, а не искать смысл жизни в три часа ночи, — Минхо прикрыл глаза, поглаживая Джисона по спине. В этом номере отеля в самом сердце Рима, среди антикварной мебели и запаха чужой страны, Джисон вдруг понял, что его блокнот может оставаться пустым. Ответ на вопрос о том, что такое «дом», лежал прямо здесь, сжимая его в объятиях и мешая дышать. Это был не адрес и не здание. Это был Ли Минхо — хаотичный, вредный, невыносимый, но единственный, кто знал ритм сердца Хана так же хорошо, как свой собственный. Джисон перестал сопротивляться. Он уткнулся носом в ключицу Минхо, закрыл глаза и наконец-то расслабился. По-настоящему. Впервые за долгое время. В комнате воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только в предрассветные часы в чужом городе. Шторы из тяжёлого бархата были задёрнуты не до конца, и в узкую щель просачивался призрачный свет римской луны, разрезая пространство номера на зоны тени и серебра. Джисон чувствовал кожей каждое движение Минхо — тепло его тела, мерное дыхание и едва уловимую вибрацию, исходящую от него. Хан не открывал глаз, но его сознание, вырванное из дремоты, работало на удивление чётко. Он чувствовал себя обнажённым — и дело было вовсе не в отсутствии одежды, а в той пугающей близости, которую он позволял только этому человеку. — Как ты пробрался в мой номер? — голос Джисона прозвучал едва слышным шёпотом, лишённым привычной колючести. В нём не было ни капли злости, лишь сонная, мягкая капитуляция. Он слишком устал, чтобы строить из себя неприступную крепость. Минхо, чья рука всё еще покоилась на талии Хана, издал короткий, легкомысленный смешок. Этот звук, такой знакомый и домашний, вызвал у Джисона невольную улыбку, которую он поспешил спрятать в складках подушки. — Попросил второй ключ у девушки на ресепшене, — отозвался Ли, и в его голосе явственно слышалась самодовольная ухмылка. — Сказал, что мой бро слишком увлёкся творчеством и, скорее всего, забыл поесть или уснул прямо на блокноте. Она посмотрела на меня с таким сочувствием, будто я спасаю тебя из горящего здания. А что?.. Ты не рад? Джисон наконец приоткрыл один глаз, встречаясь с внимательным, чуть насмешливым взглядом Минхо. В полумраке глаза старшего казались бездонными озерами, в которых тонули все возражения. — Ты снова флиртуешь… — выдохнул Хан, констатируя этот факт с какой-то обречённой нежностью. — Каждый божий раз, когда мы остаёмся одни… Ты просто невыносим, Ли Минхо. — Считаешь это невыносимым? — Минхо приподнял бровь, и его пальцы начали медленно, почти неощутимо выводить узоры на коже Джисона. — А я-то думал, это мой шарм. — Может быть, — Джисон усмехнулся, чувствуя, как по телу пробегает стайка мурашек, и дело было вовсе не в кондиционере. — Комплимент? — Минхо подался чуть вперёд, сокращая и без того призрачное расстояние между ними. Теперь их разделяли считанные сантиметры, и Хан мог чувствовать жар, исходящий от кожи Ли. — Ты мне льстишь, Хани. Смотри, я ведь могу и привыкнуть к таким признаниям. — Не привыкнешь, обещаю, — парировал Джисон, хотя его голос звучал всё менее убедительно. Он чувствовал, как его воля тает, словно кубик льда в горячем кофе. — Завтра я снова буду ворчать, что ты крадёшь мой завтрак и портишь мои причёски. Минхо ничего не ответил. Вместо этого он замер на мгновение, вглядываясь в лицо Джисона с такой серьёзностью, что у того перехватило дыхание. Затем, поддавшись внезапному порыву, Ли протянул руку и мягко, почти невесомо отвёл спутанную чёлку со лба Хана. Его пальцы задержались на виске Джисона всего на секунду, но этого хватило, чтобы по комнате будто прошёл электрический разряд. Минхо наклонился и запечатлел на лбу Джисона мягкий, целомудренный поцелуй. Это не было похоже на их привычные подначки или сценическую игру. Это был жест такой чистой, неприкрытой заботы, что у Джисона на мгновение защипало в глазах. — Ты… — выдохнул Хан, широко открывая глаза от неожиданности. В его груди что-то сжалось, а потом медленно разжалось, разливаясь теплом по всему телу. — Тсс, спи… — прошептал Минхо прямо ему в губы, хотя так и не коснулся их. Его голос был обволакивающим, как бархат, и властным в своей мягкости. — Скоро у нас тяжёлый день, Ханни. Тебе нужно набраться сил, чтобы снова быть моим «невыносимым» партнёром. И Джисон, к собственному удивлению, послушно закрыл глаза. Все тревоги, все недописанные строчки песен и страхи перед завтрашним стадионом отступили на задний план. В этом маленьком коконе из одеял и чужих рук он наконец-то почувствовал себя в безопасности. Рим за окном продолжал свою шумную жизнь, но здесь, в тишине номера, время остановилось, фиксируя этот момент абсолютной, тихой гармонии. Минхо притянул его ещё ближе, и Джисон, засыпая, успел подумать, что, возможно, второй ключ в руках Ли — это лучшее, что случилось с ним за всю эту поездку.

***

Стадион гудел. Это не был просто шум — это была живая, пульсирующая материя, сотканная из криков пятидесяти тысяч человек, приехавших со всех уголков планеты. Океан лайтстиков колыхался в едином ритме, окрашивая чашу стадиона в неоновые цвета, а тяжёлые басы вырывались из колонок с такой силой, что воздух в лёгких казался густым и наэлектризованным. Пыль, запах пиротехники и безумная энергия толпы — это была их стихия. Концерт шёл уже больше часа, но усталость была чем-то мифическим, существующим в другой вселенной. Здесь и сейчас существовал только ритм. Джисон чувствовал, как вибрация сцены под подошвами его ботинок резонирует с его собственным пульсом. Впереди было ещё много песен, но сейчас наступил момент истины — зазвучали первые аккорды трека, который когда-то разделил их жизнь на «до» и «после». Тот самый культовый хит, который вознёс их на вершину музыкального Олимпа. В свои двадцать четыре года Хан Джисон чувствовал себя ветераном этой индустрии. Рядом с ним был двадцативосьмилетний Минхо — человек, который стал его опорой, его главным критиком и его самым близким союзником. Они добились того, о чёмм миллионы взрослых, состоявшихся мужчин могли только мечтать, сидя в своих офисах. Но цена этого успеха была написана потом на их телах и недосыпом в их глазах, которые сейчас, под светом софитов, сияли ярче любых бриллиантов. Джисон вышел на передний план. Его рэп-партия была агрессивной, быстрой, честной. Они принципиально не использовали фонограмму на таких концертах — фанаты заслуживали слышать каждый срыв голоса, каждый тяжёлый вдох. Микрофон в его руке казался продолжением тела. Он полностью ушёл в текст, выплёскивая в микрофон всю ту энергию, что копилась в нем неделями репетиций. И именно в тот момент, когда темп музыки достиг своего апогея, Джисон почувствовал это. Чужая рука, уверенная и тёплая, властно легла на его пояс, пальцы крепко вцепились в кожаный ремень брюк. Джисону не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Фирменный парфюм Минхо — терпкий, с нотками дерева и чего-то острого — ударил в нос раньше, чем Ли прижался к нему со спины. Минхо действовал нагло, почти по-хозяйски. Он не просто коснулся его — он буквально притянул Джисона к себе, лишая любого личного пространства. Хан почувствовал твёрдое тело старшего своей спиной, ощутил, как тот ведёт его, заставляя двигаться в такт. Это было похоже на танец на краю пропасти: опасно, провокационно и чертовски профессионально. Минхо начал двигать бёдрами, идеально попадая в тяжёлый, тягучий бит, и Джисону ничего не оставалось, кроме как подчиниться этому движению. Он старался не сбиться с ритма рэпа, но чувствовать, как Минхо ведёт его за ремень, заставляя вилять бедрами в такт своей собственной дерзкой грации, было настоящим испытанием для самообладания. — Не отвлекайся, Ханни, — прозвучал бы тихий голос Минхо, если бы его не заглушала музыка, но Джисон буквально прочитал это в том, как пальцы Ли сильнее сжали кожу ремня. Толпа буквально взорвалась. Пятьдесят тысяч человек превратились в единый вопль восторга. Со стороны эта картина выглядела предельно откровенно, на грани фола. Камеры выхватывали их крупным планом, транслируя каждое мимолётное движение, каждый взгляд и эту пугающую близость на огромные экраны. Многие в этой толпе годами строили теории, писали истории и надеялись, что между ними есть нечто большее, чем просто дружба. Фанаты жаждали подтверждения своих догадок о том, что эти двое — не просто коллеги. И сейчас, под светом прожекторов, Минхо давал им то, чего они хотели, с лихвой. Или же он просто перестал притворяться? Джисон чувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам. Он продолжал читать свою партию, но его тело уже не принадлежало ему одному. Он вилял бёдрами, следуя за движениями Минхо, чувствуя, как ткань их сценических костюмов трётся друг о друга, создавая статическое электричество, которое было посильнее любой пиротехники. В этом была какая-то первобытная пошлость и в то же время невероятная эстетика — два красивых, успешных парня, которые транслировали со сцены чистую, неразбавленную страсть к своему делу и друг к другу. Минхо на мгновение уткнулся носом в затылок Джисона, делая вид, что это часть хореографии, но Хан почувствовал его горячее дыхание на своей влажной от пота коже. Это было слишком. Слишком близко, слишком громко, слишком реально. Энергетика трека буквально разрывала стадион в клочья. Басы били в грудную клетку, а Джисон, ведомый рукой Минхо, казалось, окончательно потерял связь с реальностью. В этот момент не существовало контрактов, камер и пятидесяти тысяч свидетелей. Существовал только этот ремень, за который его держали так крепко, и этот ритм, который они делили на двоих. Когда партия подошла к концу, Минхо не спешил отпускать его. Он задержал руку на секунду дольше, чем требовалось, слегка мазнув ладонью по талии Джисона, прежде чем эффектно отстраниться и с ослепительной, почти невинной улыбкой вернуться на свою позицию. Джисон тяжело дышал, пытаясь вернуть самообладание. Его сердце колотилось так, будто он пробежал марафон, а внизу живота все еще теплилось странное, тягучее чувство от недавней близости. Он бросил короткий взгляд на Минхо — тот выглядел абсолютно спокойным, если не считать блестящих от азарта глаз. Толпа не умолкала ещё долго. Этот момент разлетится по соцсетям за считанные секунды, станет темой для сотен обсуждений и новых теорий. Но только они двое знали, где в этой игре заканчивается сценарий и начинается то, о чём не принято говорить в интервью. Концерт продолжался. Впереди было ещё много песен, но Джисон знал: этот вечер в Риме он не забудет никогда. Ведь дом — это не всегда стены и крыша. Иногда дом — это уверенная рука на твоём ремне и дыхание в унисон под крики пятидесятитысячного стадиона. Музыка сменилась внезапно. Тяжёлый бит предыдущего хита растворился в пространстве, уступая место пронзительным, почти хрустальным звукам гитары, переплетающимся с низким, вибрирующим басом. Джисон замер на месте, чувствуя, как по спине пробежал ледяной холод, мгновенно сменившийся вспышкой яростного жара. Он узнал эти аккорды. Он написал их вчера вечером, запершись в своей комнате в отеле, пытаясь выплеснуть в ноты ту щемящую пустоту, что росла внутри с каждым новым перелётом. Это была его исповедь. Песня, которую он не собирался показывать никому, кроме, возможно, Минхо. Но уж точно не пятидесяти тысячам зрителей в Риме. Джисон резко повернул голову в сторону старшего. Минхо стоял в центре сцены, залитый холодным синим светом, и на его губах играла та самая едва заметная, дерзкая усмешка. Он сделал это. Он без спроса залез в файлы Джисона, выкрал черновик и вставил его в сет-лист. Это было верхом непрофессионализма, безумным риском и… чистым азартом. Минхо поднёс микрофон к губам. Его голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас звучал с какой-то новой, надтреснутой искренностью. — Дом… Всё, что спрятано в слове этом, стало просто сном. Я скитаюсь по всей планете вечным чужаком… Слова падали в притихший стадион, как капли расплавленного серебра. Джисон одарил Минхо взглядом, в котором смешались ярость, обида и невольное восхищение. Он хотел ударить его прямо здесь, на глазах у всех, но профессиональная этика, вбитая в подкорку годами новичка, заставляла его держать лицо. Минхо же, почуяв этот испепеляющий взгляд, лишь насмешливо приподнял бровь и едва заметно махнул рукой, приглашая Джисона в игру. — За окном горят огней узоры, я не помню, что это за город. Но я знаю, что мне снова скоро…— Минхо сделал паузу, его глаза встретились с глазами Хана. — Пора! Прежде чем Джисон успел возразить, Минхо сорвался с места. Он подлетел к ошеломлённому младшему, мёртвой хваткой вцепился в его ладонь и потянул за собой вдоль длинного подиума, уходящего в самую гущу фан-зоны. — Давай, Ханни! Пой со мной! — прокричал Минхо мимо микрофона, его лицо светилось такой первобытной, искренней радостью, что Джисон на секунду забыл, как дышать. Минхо продолжает: — Лондон, Прага, Ницца… Новый паспорт, новый штамп! — Минхо начал подпрыгивать в такт набирающему темп ритму, не выпуская руки Джисона. Его энергия была заразительна, она сбивала с ног, она заставляла подчиняться. — Давай, давай, давай! Джисон чувствовал, как внутри него рушатся барьеры. Гнев всё ещё тлел где-то глубоко, обещая Минхо грандиозный скандал за кулисами, но музыка… музыка была сильнее. Он не мог позволить своей песне — своему детищу — провалиться. — Гонка по границам! Моя жизнь — мой чемодан! — Джисон наконец включился, его голос влился в мелодию, создавая идеальную гармонию. Они бежали по сцене, как два безумца, сбежавших из золотой клетки. Ветер от вентиляторов трепал их волосы, пот заливал глаза, но они смеялись. Джисон подпевал, стараясь создать для фанатов иллюзию того, что этот номер был отрепетирован до последнего вздоха, хотя на самом деле это была чистая импровизация на грани фола. Толпа не просто кричала — она ревела. Люди на трибунах понимали: происходит нечто историческое. Это не было отполированным шоу музыкальной индустрии, это была живая жизнь, бьющая через край. Минхо вёл его за собой, оборачиваясь каждые несколько секунд, чтобы убедиться, что Джисон всё ещё рядом. Его улыбка была ярче всех софитов Европы. Он выглядел как человек, который только что выиграл главную битву в своей жизни. Песня подходила к концу. Темп замедлился, оставляя только глубокий бас и едва слышный шёпот клавиш. Они остановились у самого края сцены. Джисон тяжело дышал, его грудная клетка судорожно вздымалась, а в ушах всё еще стоял гул собственного сердца. Минхо медленно повернулся к нему. В его глазах больше не было насмешки. Там было нечто иное — глубокое, пугающее своей серьёзностью признание. Он поднёс микрофон к самым губам, почти касаясь сетки, и его выдох прозвучал над стадионом как сакральное заклинание: — Только птицы возвращаются домой!… В следующую секунду мир для Джисона перестал существовать. Свободная рука Минхо, всё еще горячая и властная, скользнула по его талии, рывком притягивая ближе. Джисон едва успел охнуть, как его губы накрыли чужие — жадные, со вкусом соли, адреналина и бесконечной нежности. Это не был сценический поцелуй. Это не был фансервис, к которому они привыкли. Это был взрыв. Точка невозврата. Стадион на мгновение затих — пятьдесят тысяч человек одновременно задержали дыхание — а затем взорвался таким оглушительным криком, что, казалось, само небо над Римом должно было треснуть. Вспышки тысяч телефонов осветили их лица, запечатлевая этот момент для вечности. Джисон чувствовал, как его колени подгибаются, но Минхо держал его крепко, не давая упасть, не давая отстраниться. В этом поцелуе было всё: извинение за украденную песню, признание в любви, которую они так долго прятали за ворчливостью и флиртом, и обещание, что теперь «домом» для них всегда будет этот момент. Когда Минхо наконец отстранился, он не отвёл взгляда. Он смотрел прямо в расширенные зрачки Джисона, и в этом взгляде читалось: «Убей меня потом, если захочешь. Но сейчас — ты мой». Джисон стоял, оглушённый и потерянный, чувствуя, как на губах всё ещё горит жар чужого дыхания. Он был зол? Да. Он хотел провалиться сквозь землю? Несомненно. Но впервые за долгие годы скитаний по отелям, аэропортам и чужим городам, он почувствовал, что он — дома.