Бедная, бедная Смертушка.

Ходит Смертушка, ходит. По стерильным кабинетам реанимаций, по покинутым окопам, догорающим квартирам и по тонущим кораблям. Костлявая, в чёрной рясе, с косой в руках — всё привычно. Молчит. Ходит, когда её позовут, а больше она никому и не нужна. Все её боятся. Все её ненавидят. Гонят её, кричат, обзывают. Вот и сейчас стоит Смертушка на пороге больницы. Ступни свои костлявые о грязный коврик вытирает. Наверное, есть у неё время и на это, она ведь не может опоздать. Она же всегда приходит вовремя. Заходит Смертушка вовнутрь и достаёт из-под рясы смятый листочек — «Сергей Петрович. Третий этаж. Палата номер тридцать», — читает вслух Смертушка, а её никто не слышит. Идёт она по коридорам, поднимается по лестницам. Мимо неё проходят медсёстры, врачи и пациенты. И не видит никто Смертушку, не замечает. Проходят мимо, будто её нет, проходят сквозь неё, как сквозь дым. Заходит она в палату — просторную, светлую и тихую. На больничной койке под смятым одеялом лежит старик, а рядом с ним капельница, монитор со всякими показаниями, лоток со шприцами и ампулами. — Что, Сергей Петрович, — начала Смертушка, закрывая дверь, — всё лежишь? Всё никак? Глянул старик ей в глаза и всё понял. — Пришла, значит, костлявая, — прохрипел он в ответ. — Пришла, — вздохнула Смертушка. Смотрит он на неё, а она косу ставит тихонько в уголок и шагает в его сторону. — Дай пожить. Подошла Смертушка к койке и глядит в полузакрытые глаза старика. — Эгоист ты, Сергей Петрович, — промолвила она грустно. — Пожить, да пожить. Всё о себе. — А о ком? О тебе, что ли? — Да хоть и обо мне. Здесь же никого больше нет. — И что о тебе думать? Смерть и смерть. — Все вы одинаковые, — сказала Смертушка и присела у его ног, откидывая простынь. — Лежите. Прогоняете меня. Видеть не хотите. А я ведь тоже живая. — Живая? — удивился старик. — Ты же смерть. Как ты можешь быть живой? — Ну ты же видишь меня? Говоришь со мной? Значит, живая. — И то верно, — вздохнул Сергей Петрович. — Поговорить хочешь? Разве у тебя нет других дел? Тебе не надо спешить? — Без меня не умрут, — ответила Смертушка. Старик молча смотрел на неё. — А я ведь живу, пока живешь ты, Сергей Петрович. Ну умрёшь ты, поплачет родня и забудет. А обо мне кто-нибудь вспомнит? Нет. Ты вот долго живёшь, а я что? Существую только тогда, когда нужна. — Но ведь ты к другим пойдёшь. — Верно. Пойду. Вы, люди, умираете только один раз, но каждый этот раз я умираю вместе с каждым из вас. Сергей Петрович задумался — если это правда, то это же невыносимо. Смертушка ведь заперта в бесконечном цикле потери и одиночества. — Хочешь, посижу ещё с тобой? — спросила она, поправляя одеяло. — И долго сидеть будешь? — Пока тебе не надоест. Сергей Петрович расстроился: — Грустно тебе, Смертушка? — Грустно. Ваше одиночество ведь уникально. Оно болит по-разному. У каждого своя история. А у меня одно и тоже. Я ведь прихожу и вижу разных людей, но все они в одинаковом состоянии. Склонила голову Смертушка и перебирает костлявыми пальцами, трещит ими. — Но раз ты каждый раз умираешь, то значит, и рождаешься тоже постоянно? — Умираю я только в твоём сознании. Не так, как ты. Я живу в каждом живом существе, а когда приходит время, вместе с ним умирает и часть меня. И таких частей у меня бесконечное множество. Я ведь всех вас люблю. Знаю по именам. Знаешь, как это больно? Не знаешь. Смотрел Сергей Петрович грустными глазами на одинокую Смертушку и стало ему тоже невыносимо. Его-то хоть любили при жизни, а она что? Если бы её можно было бить, её бы наверное побили. А она вот какая — усталая, вечно теряющая близких. — Давай обниму тебя, — протянул руки старик. Обрадовалась Смертушка и поползла в его объятья. Обнимал её Сергей Петрович несколько секунд, а потом закрыл глаза. Растаяли объятья. Положила Смертушка старика обратно на кровать. — Ну хоть этот поговорил, — вздохнула она и пошла в уголок за косой. Ходит Смертушка, ходит. По стерильным кабинетам реанимаций, по покинутым окопам, догорающим квартирам и по тонущим кораблям. Костлявая, в чёрной рясе, с косой в руках — всё привычно. Молчит. Ходит, когда её позовут, а больше она никому и не нужна. Все её боятся. Все её ненавидят. Гонят её, кричат, обзывают.