Не бета

Эймонд не знал, что именно заставило его проснуться. Обычно он крепко спал и никогда не просыпался до будильника. Может быть, птица за окном? Или Эйгон опять пошёл на кухню глотнуть воды и уронил что-то? Эймонд был не уверен. Но всё же он проснулся, и что-то было… не так. Он чувствовал себя странно. Некомфортно. Пытаясь понять, что именно не так, он приподнялся на локте и растерянно замер от ощущения липкой влажности между ног. Пижамные шорты липли к телу. Он в замешательстве нахмурил брови. На улице февраль, ночью точно не могло быть настолько жарко. А потом вдруг резкий спазм пронзил его поясницу, отдаваясь в низе живота. Он подавил болезненный стон. Влажность была не однородной, как бывает от жары. Пот не мог концентрироваться только сзади. Его не могло быть так много. Что за хрень. Что за… Эймонд потянулся вниз, завел руку назад и скользнул ею под пояс пижамных шорт, касаясь себя между ягодиц. Пальцы ткнулись в нечто влажное, горячее и липкое. Брезгливо скривившись, Эймонд вытянул руку и, щуря единственный глаз, вгляделся в неё. Слабого света, проникающего из-за плохо зашторенных окон, хватило, чтобы разглядеть вязкую прозрачную жидкость, которая тянулась тонкими ниточками, когда он разводил пальцы. Эймонд уставился на свою руку. Нет. Это же не могло быть… Нет, нет, нет. Этого не должно было случиться. Он бета. Должен быть бетой. Эймонд вытер ладонь о простынь — всё равно уже только в стирку, он чувствовал мокрое пятно под задницей — и зажмурился так, что перед глазом заплясали цветные пятна, сжимая челюсти с такой силой, что заболела левая, травмированная часть лица, чувствуя, как что-то внутри сжимается, и инстинктивно прижал руку к животу под пупком. Мышцы под пальцами — твёрдые, стиснутые спазмом, и казалось, что внутренности выворачивают наизнанку. Он пытался убедить себя, что это просто потому что он голоден. Или потому что ему нужно в туалет. Или что-то ещё. Определённо не потому, что его внезапно созревшая матка вдруг решила дать знать о себе. Как бы он хотел, чтобы она окаменела, как окаменели яйца давно вымерших драконов. Почему сейчас? Почему так внезапно? Но чем дольше он думал, тем отчётливей понимал, что нет, не внезапно. Просто он не подумал. Не сообразил. Не связал одно с другим. Потому что ему уже семнадцать. Потому что подготовка к экзаменам и спортивные тренировки отнимают кучу времени, и он привык к усталости и недомоганию. Вот только в этот раз тошнота и головокружение, вероятно, были вызваны не усталостью и недосыпом. После последней тренировки у него сильнее обычного ныли бёдра, он чувствовал себя чуть раздражительнее… или не чуть, если учитывать брошенное Эйгоном «да хули ты такая сука бешеная, тебе технику медитации подкинуть или что?». С другой стороны, когда Эйгон говорил что-то путное? Он думал, что если не обращать на это внимания, то всё пройдёт само собой, как и любой человек, склонный отрицать очевидное. У него не было возможности подготовиться. Потому что он не подумал. Потому что не делал УЗИ органов малого таза в одиннадцать, чтобы проверить наличие или отсутствие развивающейся матки. Мама хотела отвести его в клинику тогда, чтобы точно знать, будет ли он альфой или омегой, но Эймонд, который всего несколько месяцев назад потерял глаз, уже был сыт по горло врачами, процедурами и операциями. Он не захотел делать ещё и это, и мама не стала настаивать. Теперь же, лежа на боку и чувствуя себя совершенно жалким, Эймонд подумал, что ей стоило бы. На уроках полового воспитания в школе рассказывали о гоне альф и о течке омег. Эймонд помнил, что говорили о первом разе. Что дискомфорт вполне вероятен и даже нормален. Дискомфорт. Это слово совершенно не описывало то, что с ним происходило. Это больно. На разгорячённой, раскрасневшейся коже выступил пот, а низ живота пронзила болезненная судорога. Эймонд, хватая ртом воздух, положил уже обе руки на живот. Он достаточно слышал о течке — о том, что омеги в это время так хотят альфу, что готовы запрыгнуть на первый попавшийся член. Но никто, никто и никогда не говорил, что это так больно. Он не смог сдержать тихий всхлип, который поднялся, казалось, из самой глубины души. Слёзы, рефлекторные, неудержимые и такие унизительные, обжигали. А живот всё болел и болел, всё сильнее и сильнее. Он какое-то время ворочался на простынях, укутываясь в одеяло, и мягкий хлопок лип к влажному от пота — и не только — телу. Он знал, что будет слишком жарко, но хотел почувствовать себя в безопасности. Сжимая подушку, Эймонд сжался в комок, подтянув колени к груди. Всё, что было ниже пупка, пульсировало и болело в такт бешеному сердцебиению. Было так больно, что он едва мог двигаться. Едва мог даже просто лежать. Он снова позорно всхлипнул. На этот раз успокоиться не получилось. Он омега. И он совсем один. Никто ему не поможет. Эймонд вспоминал последние дни, отмечая всё новые детали: как злился на отражение в зеркале, потому что лицо казалось опухшим и ассиметричным. Он тогда списал это на то, что просто как-то неудачно вставил в пустую глазницу протез. Хотя бы не обсыпало, как Эйгона — на того в период полового созревания вообще смотреть было страшно. Живот тоже вздулся — ремень на брюках пришлось затянуть не так туго, как обычно. И, понял Эймонд, грудь тоже увеличилась. Совсем немного, и всё же грудь у него была абсолютно плоской, толком и не выделявшейся на рельефе торса, так что заметить слабую припухлость было легко. И всё же он не заметил. Он не знал, сколько пролежал так. В какой-то момент зазвонил будильник. Эймонд подождал, надеясь, что тот сам утихнет, но противная мелодия всё продолжала упрямо ввинчиваться в уши, и пришлось выпутать дрожащую руку из одеяла и потянуться к лежащему у кровати телефону. Наконец-то стало тихо. Если бы не постоянная боль, отдающая в внутреннюю поверхность бёдер, он мог бы подумать, что не чувствует их. Но, увы, он чувствовал, и эта боль была единственным, что он ощущал. Пошевелиться казалось непосильной задачей, не говоря уже о том, чтобы подняться на ноги. От одной мысли о движении его снова начало тошнить. Словно сквозь пелену Эймонд услышал голос. Быстрый звук шагов. — Эймонд! — От резкого оклика мамы он свернулся калачиком и зарылся лицом в подушку, чтобы заглушить издаваемые звуки. Но всё равно не мог перестать скулить. — Ты уже опаздываешь, что… — Пауза, и потом намного тише: — Ох, дорогой. Он почувствовал, как матрас просел. От её лёгких, как пёрышко, прикосновений, отводящих влажные от пота пряди от лица, стало спокойнее. Волосы, вымытые всего лишь накануне, казались жирным и спутанными. Но у него не было сил ни беспокоиться об этом, ни сопротивляться инстинктивному желанию уткнуться носом в тёплую, приятно пахнущую мамину руку в поисках утешения. К сожалению, это не помогло облегчить спазмы в животе. От боли у него сводило ноги и дрожали колени. — Эймонд? Мам? Что с ним? — услышал он голос в коридоре. — Он омега, Эйгон. Какой из него омега? Высокий, выше Эйгона даже, тощий и узкобёдрый, с изуродованным лицом и, он и сам это признавал, не самым лёгким характером. Кто захочет связать свою жизнь с таким омегой? Жить с ним, заводить детей… Дети. Теперь Эймонд мог забеременеть, и от этой мысли стало по-настоящему дурно. Он подумал о том самом отверстии, из которого сейчас так упорно течёт естественная смазка. Он не мог до конца осознать, что сможет не только трахаться, но и рожать через эту самую дырку. По спине пробежал неприятный холодок. Он не был готов; возможно, он никогда не будет готов. Он хотел быть бетой. Как раньше. Им не приходилось каждый чёртов месяц иметь дело с дурацкими выкидонами собственного тела. — Побудешь один ещё немного? — тихо спросила мама. — Я только сбегаю в аптеку за углом. Или… Хелейна, кажется, ещё дома, я могу позвать её или Эйг… — Всё нормально, — проговорил Эймонд. Собственный голос звучал странно и непривычно — слишком усталый, слишком болезненный, слишком опустошённый. Пока мамы не было, Эймонд попытался вытереть ладонью лицо, не желая, чтобы его видели с опухшими глазами и засохшими дорожками от слёз на щеках. Кажется, теперь у него покраснели и щёки. Он не знал, сколько прошло времени, но вскоре дверь снова открылась. Мама вернулась: в одной руки у неё был стакан с водой, а в другой — пакет из аптеки. Он услышал тихий стук, когда она поставила стакан на тумбу, потом шорох фольги, с которым она выдавила таблетку из блистера. — Выпей, — тихо сказала она. — Станет легче. Он кивнул, запил горькие таблетки большим глотком воды. — Ты опоздаешь на работу, — пробормотал он. Это подразумевалось как вопрос, но Эймонду не хватило сил сделать интонацию вопросительной. — Я взяла отгул, — ответила она, вытирая ему лоб влажным платком. Она всё ещё была в строгом платье, в каких часто ходила на работу, её рыжие кудри были уложены в аккуратную причёску. Не то чтобы ей вообще нужно было работать, учитывая наследство, доставшееся после смерти отца, но, кажется, Алисенте просто нравилось работать. Эймонд не хотел доставлять проблем, но в глубине души был рад, что она останется с ним. Если бы он не был так несчастен и не чувствовал себя так, будто его выпотрошили, он бы больше беспокоился о том, что мама увидит его в таком состоянии. Но он готов поспорить, что сейчас он выглядит не намного лучше, чем в те времена, когда только потерял глаз. Нежный, знакомый с детства аромат матери успокаивал, вытесняя гнетущую тревогу. Она села рядом, и Эймонд, не сдержавшись, положил голову ей на колени, как делал, когда был совсем маленьким, и просто лежал с закрытыми глазами, пока она мягко гладила его по длинным волосам. — Лучше? Сможешь сходить в душ? — тихо сказала она через какое-то время. На самом деле ему не хотелось сейчас покидать постель. И всё же он кивнул и поморщился, когда при попытке встать по бёдрам потекло. Пижамные шорты были чёрными, и мокрое пятно на них не бросалось в глаза, но Эймонд чувствовал, что тонкая ткань противно липнет к ягодицам. Он не мог сосредоточиться настолько, чтобы применить какую-либо из своих обычных стратегий преодоления трудностей, ведь весь мир сузился до беспорядка, который он устроил на простынях, до унизительного положения, в котором оказался, залитый собственной естественной смазкой, до стыда за предательство своего тела… Мама ничего не сказала по этому поводу, просто придержала за локоть и помогла дойти до ванной. Потом положила на стиральную машину стопку сменной одежды и закрыла за собой дверь, вновь оставляя в одиночестве. Нужно было раздеться и принять душ. Пижамные шорты насквозь промокли, вся задняя их часть и даже промежность была одним сплошным пятном. Он стянул с себя шорты, и они с мерзким влажным шлепком упали на плитку. Теперь ему было холодно. И он чувствовал себя таким беззащитным, как никогда за все эти годы. Он ещё раз посмотрел на беспорядок на полу. Он явно испачкал и постельное бельё, наверное, даже матрас. Шорты надо было поднять и если не застирать самому, то хотя бы кинуть в корзину для белья. Обычно Эймонд не был неряхой, вот только поддерживать порядок было непросто, когда собственные внутренности пытались его убить. Это всё казалось нереальным. Как будто происходило с кем-то другим, а он был просто гостем в этом теле. Эймонд скрутил волосы в высокий пучок, чтобы не намочить их и уселся в ванну, белое дно которой неприятно обдало ягодицы холодом. Потом вытащил из держателя лейку душа и прижал её к низу живота так, чтобы горячие струи массировали ноющие внутренности. Ровный шум воды, эхом отдающийся от стен, снимал напряжение с затуманенного разума, а жар и напор воды начали облегчать пронизывающую до костей боль, которая усиливалась с каждым ударом сердца. Он ненавидел это: расстройство, ощущение беспорядка вокруг себя, тошноту и надвигающуюся мигрень, жар в лице и слёзы, текущие по щекам. Унижение и гормоны — не лучшее сочетание. Медленно, но верно дыхание выравнилось, а слёзы перестали капать. Он вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони. Почему он не мог успокоиться? Было ли это побочным эффектом гормональной перестройки или он просто внезапно превратился в слабака? Эймонд тупо смотрел вперёд, на свои вытянутые ноги — длинные, мускулистые, но при этом всё равно слишком худые. Никаких пленительных изгибов бёдер и икр — лишь острые колени. Ногти на пальцах ног были, пожалуй, чуть длинноваты — всего-то миллиметр, но Эймонд вечно состригал их почти до мяса. Никакой красивой формы, только удобство. Он скосил взгляд на пах. Тонкие светлые волоски на лобке намокли и прилипли к коже, из-за чего казалось, что их нет совсем. Мягкий член был вполне стандартного размера — не большой, но и не маленький, ничего такого, что могло бы натолкнуть на комплексы, а вот яйца всегда казались слишком уж миниатюрными. Теперь объяснение было — яички у омег всегда были маленькими. Эймонд провёл ногтями по бедру, прослеживая белые линии. Скачок роста был быстрым и внезапным — Эймонд помнил, как стремительно вытянулся, за какие-то несколько месяцев перегнав даже старшего брата. Вообще-то ему нравились свои гордые сто восемьдесят с хвостиком сантиметров роста, как и нравилось быть самым высоким в семье. А кожа у него была очень светлой, так что растяжки не бросались в глаза. Но… разве это хорошо для омеги? В дверь тихо постучали. — Эймонд? Всё хорошо? Нужна помощь? Снова начала подступать паника. Нет. Он не хотел, чтобы мама видела его таким. Не хотел, чтобы хоть кто-то видел его таким. Плевать, что она уже видела. Ему всё это не нравилось. Не нравилось быть мягким и уязвимым. Не нравилось терять контроль. Не нравилось быть омегой. Он пиздец как ненавидел быть блядским омегой. — Всё хорошо, мам! — крикнул он, ненавидя дрожь в собственном голосе. Стало стыдно — теперь не из-за беспорядка, а из-за беспомощности. Из-за того, что его тело постоянно напоминало ему, что больше оно ему не принадлежит, по крайней мере полностью. Что оно может предать его, когда он меньше всего этого ожидает. Эймонд медленно поднялся на дрожащих ногах, тяжело опираясь на стену, но замер, ощутив, как стекает по бедру нечто, слишком густое для воды. Зачем-то потянулся вниз, вновь касаясь горячего потёка на коже. А потом смыл смазку с рук так быстро, как только смог, — от ощущения липкости на пальцах стало необъяснимо неловко. Столь же быстро подмывшись, он сжал бёдра, чтобы не дать естественной смазке снова вытечь. Почему из него так хлещет? Эймонд был уверен, что для совокупления не нужно настолько много смазки. Убедившись, что, кажется, по ногам больше не течёт, Эймонд вылез из ванны и поспешил к оставленной на стиральной машине одежде, стараясь как можно меньше двигать ногами, чтобы из него опять не хлынуло. Кожа была болезненно чувствительной, и полотенце, которое всегда было мягким и пушистым, неприятно тёрлось о затвердевшие соски. Эймонд не помнил, чтобы его грудь хоть когда-то была настолько чувствительной. Раньше он вообще не обращал на неё внимания. Всё было не так. Слишком чувствительная кожа казалась чужой. Как и влага между ног. Спазмы в животе. Набухшая грудь и вздувшийся живот. И тревога, и неприятное чувство... неправильности. Это не он. Мама оставила ему старую заношенную футболку — ту самую, которую так часто сама же порывалась выбросить — и мягкие пижамные штаны. Трусов не было — вместо них Эймонд наткнулся на запечатанную упаковку. На ней был изображён улыбающийся мужчина. «Трусы для течки. 3 штуки, размер M», — гласила надпись на упаковке. Ниже была приписка: «Пять часов надёжной защиты от протеканий». Эймонд скривился. Потом разорвал пачку — линия разрыва прошла прямо по раздражающе весёлому лицу изображенного на упаковке мужчины. Обычные на вид слипы (он предпочитал боксеры, но какая уже разница) были из белой ткани с широкой полоской более плотного впитывающего материала сзади. Эймонд с сомнением пощупал его. Вроде прочный и плотный. Эймонд боялся, что трусы будут похожи на подгузник, но те сели удивительно комфортно, плотно облегая бёдра и никак не выделяясь под штанами. Не шуршали и не давили пояском на низ живота. Намеренно не глядя в зеркало, чтобы не видеть своё покрытое пятнами лицо и красный нос после небольшой истерики, Эймонд оделся. Пока он был в душе, мама сняла с его постели мокрую простынь и застелила новой. Свежее бельё приятно пахло лавандой и стиральным порошком. На кровати прибавилось подушек, а ещё появился мягкий плюшевый плед. Эймонд на секунду замер в дверях, смотря на свою кровать. Наверное, предполагается, что он должен захотеть… гнездо? Эймонд не чувствовал ничего такого, его так называемые инстинкты молчали. Он даже не представлял, что должен делать. Он никогда не заходил в мамину комнату, когда она переживала собственную течку, но в фильмах это выглядело так легко и естественно. Как будто некая мистическая сила подсказывала омегам, как и где сделать гнездо, какие вещи использовать. Вот только Эймонд не чувствовал ничего такого. Только боль в нижней части тела и туман в голове. Он решил, что к чёрту это всё. Ложась под одеяло и притягивая к груди подушку, Эймонд почувствовал, что ему нужно больше: больше уюта, больше знакомых запахов, больше тепла. «Гнездо», если его можно так назвать, и близко не обеспечивало такого комфорта, как говорили в фильмах. Он свернулся калачиком под одеялом и подушками и прижал к животу грелку. Мама нежно поцеловала в висок, что-то бормоча. Эймонд не мог разобрать слов, но тон был ласковым. Она сочувственно погладила его по голове, зачёсывая волосы назад. У него пульсировало в висках. Его мама всегда была такой милой, такой понимающей, с традиционным воспитанием, поэтому порой строгой в некоторых вопросах. Единственной омегой в семье… поправка: теперь уже не единственной. Он не помнил, как, но в какой-то момент заснул, уткнувшись лицом в мягкое одеяло и надеясь, что задохнется и умрёт. Тогда ему не придётся так жить. Не придётся переживать всё это. *** Эймонд весь день не вставал с постели: он либо спал, либо просто лежал в позе эмбриона, слишком слабый, чтобы двигаться, пока его мучили спазмы в животе и противная ноющая боль в бёдрах. Он думал спуститься и хотя бы немного перекусить, но при одной мысли о еде его затошнило. Это раздражало. Он знал, что течка может влиять на аппетит, но вообще-то правда не хотел морить самого себя голодом. Еда нужна была его организму для поддержания сил. И все же Эймонд не мог заставить себя пойти и поесть. К тому же совершенно не чувствовал голода. А ещё ему не нужна была дурацкая жалость, с которой он неизбежно столкнётся. Он не хотел, чтобы на него смотрели как на жалкое ничтожество, которое не может даже подняться с кровати. Эймонд лёг на спину и уставился в белый потолок, как будто там были ответы на все вопросы, связанные с его кризисом идентичности. Трусы были мокрые. На упаковке было написано, что гарантируется пять часов сухости. Эймонд был уверен, что пять часов ещё не прошло, и он точно напишет производителю негативный отзыв, когда сможет нормально существовать. — Так будет каждый раз? — спросил он у мамы, когда та принесла ему ещё таблетку обезболивающего. — Нет, — она мягко улыбнулась. — Первые течки могут быть… неприятными. Когда твоё тело привыкнет, будет не так больно. Внезапно вспомнилось, как омега, с которой они вместе ходили на уроки истории, спросила у него конспект, потому что пропустила последние несколько дней из-за течки. Эймонд… блядь, он ведь тогда сказал, что ей бы не пришлось сейчас бегать и выпрашивать конспекты, если бы она сосредоточилась на учёбе, а не на низменных желаниях. Кто-то мог бы сказать, что это карма. Сердце вдруг заколотилось быстрее, в горле встал ком. Воздух в комнате вдруг показался слишком густым и горячим, а в груди разрасталась давящая всё сильнее тяжесть. Как он будет и дальше заниматься фехтованием? Эймонд тренировался как проклятый, чтобы стать лучшим в группе, и ему пришлось прикладывать даже больше усилий из-за отсутствия глаза. Как он сможет продолжать быть лучшим, если будет вынужден пропускать несколько тренировок каждый чёртов месяц? Эймонд не мог даже с кровати встать. Почти все в его группе были альфами. Он не хотел, чтобы его стали считать… омегой. Каким-то плаксивым слабаком, который только и хотел, чтобы его обнимали, любили и утешали. Потому что Эймонду казалось, что да — в нём действительно появилась часть, которая хотела, чтобы её обнимали. Которая нуждалась в утешении, ласке и тепле. Останется ли она и после течки? Был и ещё один вариант: что если в глазах других теперь он станет не сильным соперником, а мокрой дыркой, которая, по их мнению, сама радостно раздвинет ноги, когда биологические часы скажут, что пришло время размножаться? Эймонд знал о том, какое новое место займёт в обществе. В том, где постоянно объективируют, принижают и недооценивают. И сам он больше не чувствовал себя сильным после того, как несколько часов проревел в подушку. В его крови была гремучая смесь из эстрогена, кортизола и прочих гормонов, а в голове — слишком много мыслей. Эймонд чувствовал себя слишком открытым, слишком уязвимым, слишком ранимым. Ему это не нравилось. Он с силой надавил на глаз тыльной стороной ладони, словно так мог физически заставить слёзный проток закрыться. Он не собирался снова плакать. *** Вечером раздался стук в дверь. Эймонд подумал, что это мама или Хелейна — та уже заходила к нему недавно. Её улыбка была сочувственно, но не жалостливой. А потом он потом услышал голос. — Эймонд! Ты там не спишь? Удивительно. К двадцати годам Эйгон научился стучать. Он не стал ничего отвечать, лишь издал невнятный раздраженный звук. — Я зайду? — Нет. Меркурий в ретрограде, Венера в козероге, а я, блядь, не в настроении. Повисла короткая пауза, а затем Эймонд услышал скрип открывающейся двери и звук шагов. Конечно, блядь. Эймонд поборол желание с головой спрятаться под одеяло и сел, пусть это и потребовало от него некоторых усилий, ведь большую часть дня он пролежал без движения. К тому же в нижней части живота снова начало противно ныть. Но он справился и сел, откинувшись на подушки. — Сильно херово? Эймонд на мгновение замешкался. — Ну… а ты почему дома? — попытался он сменить тему. Он не собирался обсуждать свою течку с братом. — Вечер же. Так чё, тебе что-то нужно? — Сдохнуть, — процедил он сквозь зубы. — А ещё? — Ничего, — пробурчал Эймонд тоном, который не убедил бы даже ребёнка, и скривился, заметив, как Эйгон вскинул светлую бровь. — Грелку. Вон там лежит. Можешь подогреть? Ему был ненавистен собственный жалкий тон, но Эйгон лишь кивнул и поднялся на ноги. Было что-то унизительное в том, чтобы просить. В том, что ему вообще это нужно. И будет теперь нужно каждый чёртов месяц. Он привык справляться со всем сам. Когда Эйгон вернулся, в руках у него была не только грелка, но и кружка с чаем. У мамы был специальный чай с имбирём, который во время собственной течки она всегда пила с коричневым сахаром. Наверное, это был именно он. Эйгон поставил кружку на тумбу, протянул Эймонду грелку и неловко похлопал его по плечу, видимо, пытаясь поддержать. Эймонд слегка приподнял футболку, чтобы положить грелку на живот, потом подтянул поближе подушку, прижимая её к груди. Эйгон, вообще-то, мог быть, ну, не уебаном. Днём даже прислал ему мем с котиком, видимо, чтобы попытаться поднять настроение. — Ну так… хочется уже? — Чего? Эйгон снова очень выразительно поднял бровь. В груди у Эймонда вскипел ослепляющий гнев. Забудьте. Нахуй такого брата. Именно это Эймонд и сказал. Он не хотел трахаться. Мысль о том, что что-то может оказаться у него в заднице, сейчас казалась ему невыносимой, хотя где-то в самой, самой глуби живота зарождалось тепло. Эймонд знал, что это плохой стереотип — считать, что альфы и омеги не могут себя контролировать от желания. Но вдруг это не стереотип? Он пытался (ключевое слово: пытался) сохранять спокойствие, но чем больше думал об этом, тем сильнее злился. И паниковал. И боялся. Эймонд не мог представить, что захочет этого. Быть наполненным. Захочет лежать лицом вниз на матрасе, истекая смазкой и умоляя о самом большом узле, какой только можно найти, пока большой и сильный альфа будет держать его и заставлять принимать свой член, как послушную сучку. Но он может захотеть… Это пугало намного больше боли. От одной мысли хотелось разнести всё вокруг, рухнуть в груду стекла и щепок и просто рыдать. Течка и так чертовски некомфортна, унизительна и в целом ужасна. Но это… — Я тебе к следующему разу соображу что-нибудь. — Отъебись, — прорычал он. Судя по всему, теперь он постоянно будет рычать, плакать и психовать. Рожать ещё. Ура, блядь. В Эйгона очень хотелось чем-нибудь кинуть, вот только лишаться хотя бы одной подушки из своего жалкого подобия гнезда не хотелось ещё больше. Эймонд пытался, правда пытался найти компромисс между мужской гордостью и омежьими инстинктами. Пока инстинкты побеждали. Разберётся с этим позже. И с Эйгоном тоже. А то с него ведь станется действительно приволочь ему вибратор. К счастью, после его рыка Эйгон всё-таки свалил. А Эймонд положил руку на живот, слегка надавливая, чтобы успокоить ту часть себя, которую пока не был готов исследовать. *** На следующий день стало немного лучше. Таблетки действовали, и Эймонд смог без посторонней помощи сходить до ванной, чтобы сменить бельё и промыть протез. После ему удалось вздремнуть ещё часок-другой. Этого было достаточно, чтобы голова не раскалывалась от роящихся мыслей. Тело снова казалось чужим, тяжёлым и липким. Между ягодиц было... некомфортно. Влажно. Но, кажется, ничего не просочилось сквозь чёртовы трусы. Спасибо за маленькие милости. Эймонд погуглил производителя, намереваясь действительно оставить возмущенный отзыв, но наткнулся на каталог продукции. Многообразие прокладок, как мужских, так и женских, его не удивило. Но оказалось, что для мужчин тоже делают тампоны. Анальные, да. Эймонд не представлял, как при наличии альтернатив можно по доброй воле засунуть в себя кусок… марли? Из чего они вообще делаются? А потом он окончательно охренел. Потому что нашёл трусы. Похожие на те, что были сейчас на нём, только с прикреплённой к ним анальной пробкой. Якобы для «облегчения симптомов». Особенно пугала пометка «хит продаж» у карточки товара. Эймонд решил, что не будет ничего писать. Эта компания (и этот мир) и так уже прогнила. Эймонд глубоко вздохнул и перевернулся на спину, сунул руку под край футболки и легонько надавил на нижнюю часть припухшего живота, прямо над лобком. Кожа была всё ещё горячей, внутри ныло, но уже не казалось, что матка вот-вот взорвётся. Давление казалось даже немного… приятным? Он отдёрнул руку, поняв, что мягко массирует кожу, и попытался сосредоточиться на чем-то другом. На чем угодно. Эймонд бывал в ситуациях и похуже. Он буквально потерял глаз. Он и с этим разберется. Эймонд весь день игнорировал первобытную, необузданную боль, которая проникала всё глубже. Пытался отвлечься с помощью бессмысленной игры на подбор цветов на телефоне. Волны жара накатывали, как лесной пожар: сначала это было вполне терпимо, но в какой-то момент ветер усилился, раздувая пламя до неудержимых размеров, и его уже нельзя было потушить, пока оно не поглотит всё на своем пути и не угаснет само. Эймонд нерешительно опустил руку ниже, под шорты. Прикосновения к мягкому члену не казались чем-то новым — всё так же, как и всегда. Эймонд согнул ноги в коленях и чуть развел, чтобы удобнее было пропихнуть ладонь между ними. И вздрогнул, коснувшись пальцами: обычно туго сжатый анус был мягким и расслабленным. Плоть была влажной, скользкой и ужасно горячей; даже горячее, чем всё остальное тело, если такое вообще возможно. Отверстие, казалось, даже пульсировало от того, как сильно жаждало прикосновений. Когда он расслабился, между ягодицами появилось новое ощущение — продолжительное, сильное, концентрированное. Новые волны возбуждения жадно пробегали по спине, и внезапно тяжесть в животе отозвалась ярким осознанием того, насколько он пуст внутри. Эймонд помассировал пальцами анус, не решаясь протолкнуть внутрь. Пальцы легко скользили по естественной смазке, распаляя чувствительные складки входа, который, вообще-то, совсем не вход, а выход… Дырка сжималась и пульсировала, пока он гладил её снаружи, и по низу живота растекалось приятное тепло, но казалось каким-то незавершённым. Как будто, если трогать себя чуть упорнее, это покалывание и раздражающий зуд внутри найдёт выход, но облегчение так и не наступало. Он осторожно, совсем чуть-чуть вдавил палец, поражаясь тому, насколько приятными могут быть даже такие лёгкие проникновения. Что-то подсказывало, что если погрузить палец глубже, огонь в животе утихнет. Эймонд не собирался этого делать. Он был не готов. *** — Завтра поедем к врачу, — сообщила ему мама вечером. Эймонд не знал, что отразилось на его лице, но Алисента вздохнула. — Да, я понимаю. Но это важно, дорогой. Обычно первая течка наступает намного раньше. Нужно убедиться, что всё в порядке. Эймонду ничего не оставалось, кроме как неохотно кивнуть. *** — Доктор Герардис очень аккуратно тебя посмотрит. Больно не будет, — пообещала мама, не отводя взгляда от дороги. — А потом мы сразу поедем домой. Эймонд лишь смотрел в окно. Унизительность ситуации была и без того очевидна, и ему не хотелось вести себя как ребёнок, который не хочет есть овощи. Ему придётся снимать трусы и раздвигать ноги перед незнакомым человеком. Он понимал, почему важно следить за своим здоровьем, что это просто врач и всё такое, но раздеваться, позволять себя ощупывать и отвечать на неловкие вопросы в один из редких выходных — не совсем то, что он имел в виду, когда говорил о прекрасном времяпрепровождении. В больнице всё вокруг было пастельно-нежным, с резким белым освещением. В воздухе стоял запах лимона и мяты, но под ним ощущалась безошибочная вонь больницы, которую Эймонд уже никогда не сможет забыть. Сидя в приёмной клиники и зажав руки между плотно сжатыми коленями, Эймонд со всё возрастающим дурным предчувствием смотрел на дверь кабинета. Всё было таким же, как и раньше, как бы это ни пытались замаскировать. Стетоскоп всё так же холодил спину, термометр под языком имел странный привкус, манжета для измерения давления неудобно давила на руку, сдавать кровь было неприятно, а вопросы в анкете всё так же бестактны, но всё это закончилось относительно быстро. — Эймонд Таргариен? — Услышав голос медсестры, он вздрогнул от неожиданности, вскочил со стула и, спотыкаясь, направился к двери. Мама лишь ободряюще улыбнулась ему перед этим, а Эймонд заставил себя проглотить дурацкий ком в горле. И тогда Эймонд оказался в кабинете омежьего врача. Доктор Герардис был пожилым бетой с улыбчивым морщинистым лицом и проседью в тёмных волосах. Эймонд с трудом переступил порог кабинета и сел на один из стульев. Начало приёма не сильно отличалось от тех разов, когда Эймонд приходил на плановые приёмы к офтальмологу. Стандартное приветствие, уточняющие вопросы. Доктор что-то быстро печатал и щелкал мышкой, сидя за компьютером. Но потом он указал Эймонду на ширму. За свою не слишком-то долгую жизнь Эймонд множество раз побывал в больницах. Он испытал на себе множество самых разных процедур. Несколько операций, полировка шрама, подбор протезов, вечные осмотры и исследования. Эймонд предпочёл ещё раз повторить всё это, чем быть сейчас здесь. Переодеваясь в одноразовую светло-зелёную сорочку для осмотра, Эймонд положил свою одежду на стул, сложив трусы так, чтобы не испачкать ими всё остальное, и сунув их в самый низ стопки, так, чтобы их было не видно. Конечно, Эймонд принял душ перед поездкой в больницу, но задница уже была мокрой и липкой. Он попытался вытереться квадратиком бумажного полотенца, но тот порвался у него в руках. Блядь, а, может, стоило побриться? Он опустил взгляд на свой лобок. У него было не так уж много волос на теле — даже на лице щетина, отрастая, выглядела довольно плешиво. Задняя часть сорочки состояла из завязок, и больше похожая на бумагу ткань едва прикрывала ягодицы. Эймонд попытался поправить её, но всё равно чувствовал себя голым, а его слишком тощие ноги по-дурацки выглядывали из-под подола. Доктор заглянул в планшет, сверяясь с записями, и зашёл в небольшую смотровую. Ебучее кресло с откидной спинкой и с подложенной на сиденье одноразовой голубой пелёнкой не внушало никакого доверия. И всё же ему пришлось сесть в него. Эймонд вцепился пальцами в ткань сорочки, собравшейся складками на бёдрах. — Мы начнём с осмотра груди, хорошо? Опустите, пожалуйста, верхнюю часть сорочки. Эймонд выдохнул и, откинув волосы за спину, начал стягивать ткань с одного плеча, позволив ей съехать до талии, обнажая одну сторону груди. Он механически повторил то же самое с другой стороной. Руки подрагивали, а соски, розовые и маленькие, торчали из-за прохладного воздуха. Перчатки странно ощущались на коже. Эймонд бессмысленно смотрел в стену, пока доктор тщательно ощупывал его грудь и осторожно сжимал соски пальцами. Эймонд сдержал желание заерзать. Следом врач попросил его поднять сначала одну руку, потом другую, чтобы прощупать подмышечные впадины. Исключительно профессионально, но Эймонду всё равно хотелось заерзать от дискомфорта. — Всё в порядке, можете одеться. Эймонд с облегчением выдохнул и поспешил снова натянуть сорочку, пряча под ней торчащие соски. Дожидаясь, пока он закончит одеваться, врач занялся своими делами в другом конце комнаты, доставая из папки с документами анкету. — Вы ещё не живёте половой жизнью? Эймонд почувствовал, как горят щёки. Он недолго встречался с Алис Риверс, бетой из старших классов. Она была на год старше и, в отличие от него, уже имела кое-какой опыт, хотя у них с ней так и не зашло дальше откровенных поцелуев. Но даже если бы да… врач ведь спрашивал не про это? Он имел в виду, трахали ли Эймонда в задницу. Он не помнил, был ли такой вопрос в той чёртовой анкете. Вопросов там было слишком много, и на половину из них Эймонд не хотел отвечать. Он не удивился бы, если врач спрашивал это повторно просто из садистского желания помучать. Ничего нового. Ещё один кошмарный день. — Нет. Доктор Герардис показал на хромированные стремена по бокам кресла, и Эймонд поставил в них ноги. Устроившись на спине, он попытался прикрыться, и доктор помог ему расправить одноразовую простынь так, чтобы она закрывала бёдра и колени. — Подвиньтесь поближе к краю, пожалуйста, — сказал доктор. Его голос звучал дружелюбно и даже мягко, но Эймонду всё равно приходилось сдерживаться, чтобы не вздрогнуть. Он устроился поудобнее — или, скорее, просто принял нужное положение, потому что учащённое сердцебиение и нервные подёргивания явно не были признаком удобства. Доктор начал искать нужные инструменты, а Эймонд выбрал особенно интересную плитку на подвесном потолке, чтобы не смотреть по сторонам. Чем больше лязганья металла по маленькому стерильному подносу он слышал, тем сильнее пересыхало в горле. Эймонд почувствовал, как на висках выступил пот. Доктор слегка поправил верхний свет, затем надел перчатки. Он не стал осматривать его мягкий член, а вместо этого прижал пальцы к краю ануса. Мелькнула глупая мысль: может, дома всё-таки стоило сунуть в себя пальцы, тогда он хотя бы знал, чего сейчас ожидать. — Сейчас я введу в вас один палец, а вторую руку положу на живот. Постарайтесь расслабиться, пожалуйста. Эймонд вздрогнул, когда доктор сунул палец именно туда, куда и обещал, преодолевая первоначальное сопротивление сфинктера. Ощущения были странные и не слишком приятные, но ничего, с чем нельзя было справиться. Эймонд заставил себя немного расслабиться. Ему удавалось сохранять спокойствие и не издавать ни звука. Это всего лишь медицинский осмотр, напомнил он себе. Ничего больше. Он почувствовал, как подушечка второго пальца касается ануса. Эймонд впился пальцами в подлокотники, борясь с желанием оттолкнуть этот палец и всего врача. Возможно, ногой. — Потужьтесь, пожалуйста. — Он ощутил, как кончик пальца проник внутрь. — Теперь расслабьтесь и глубоко вдохните. Он заставил себя сделать глубокий вдох и продолжил смотреть в потолок. Было немного больно. Чувство неловкости только усугубляло все остальные проблемы. Стыд обжигающе тек по внутренностям, заставляя желчь подступать к горлу, а глаза щипать от слёз. Эймонд качнул головой так, чтобы прядь волос упала на правую сторону лица, закрывая здоровый глаз. Пусть лучше врач смотрит на пластиковую пустоту протеза. Он не станет плакать перед ним. — Давление может быть немного неприятным, но я обещаю, что это ненадолго, — доктор сочувственно улыбнулся ему. Эймонд смущённо кивнул и выполнил несколько дыхательных упражнений, которым научился на тренировках, стараясь сосредоточиться на чём угодно, кроме ощущения тёплого давления внутри себя. Другой рукой доктор надавил на его лобок, вдавливая пальцы куда-то под кость, словно пытаясь соединить их с теми, что были внутри, прямо через его плоть. Потом убрал руки. — Я возьму самое маленькое зеркало, но это всё равно может быть неприятно. В этом Эймонд как раз не сомневался. Раздался звук разрываемой стерильной упаковки, снова хлюпанье выдавливаемой смазки, а потом тихий скрип, когда пальцы в перчатках втирали гель в зубцы инструмента. Затем Эймонд почувствовал прикосновение металла к анусу. Зеркало было ледяным, и Эймонд почувствовал, как его задница пыталась сжаться из-за температуры и внезапного проникновения. Инструмент был больше, чем хотелось — хотелось, чтобы его не было совсем. Он ощущался внутри как ствол дерева. Слишком агрессивно и чужеродно. И от такого резкого перехода от пустоты к наполненности его немного подташнивало, что беспокоило, учитывая, что расширитель ещё даже не раскрылся. Он не мог сосредоточиться ни на чём, кроме сильного давления внутри и того, как горит от растяжения дырка. Врач начал поворачивать винт на расширителе — по ощущениям мучительно медленно, будто чтобы убедиться, что Эймонд чувствует каждый миллиметр растяжения. Он едва сдержал дрожь, почувствовав, как холодный воздух касается его пульсирующего нутра. Его замутило, и он с трудом заставил себя не съежиться от отвращения. И, словно этого было мало, Эймонд ощутил, как из раскрытого отверстия начала сочиться смазка, стекая между ягодиц. Внизу всё горело, румянец щипал щёки, и Эймонд с ужасом почувствовал, что горит и глаз, словно из уголка вот-вот потекут слёзы. Его запах, должно быть, тоже усилился, потому что доктор высунул голову из-за прикрытых колен и посмотрел в лицо. — Вам больно? — Нет. — Эймонд стиснул зубы и отвернулся, рассматривая плакат со строением репродуктивной системы омеги на стене. Проследил взглядом ведущее к матке ответвление в прямой кишке. — Мы можем сделать небольшой перерыв, — предложил доктор Герардис, но Эймонд мотнул головой. Лучше уж пусть это побыстрее закончится. Внутри всё сжималось от страха, что всё это займёт хоть на секунду больше времени, чем нужно. — Не надо. Он не собирался лежать тут дольше необходимого, пока врач светил маленьким фонариком в его самое сокровенное место и изучал его. Снова послышалось шуршание, открылась ещё одна стерильная упаковка, и доктор снова нагнулся, скрывшись из виду. — Я возьму несколько мазков, вы почти ничего не почувствуете. Он почувствовал внутри едва заметные точки давления — сначала прямо у входа, а потом всё глубже и глубже, последние — у шейки матки. Немного неприятно, но не так плохо, как он боялся. Потом палец в перчатке снова быстро коснулся внутренних стенок между половинками расширителя. Ткнул куда-то, от чего Эймонд чуть не подскочил в кресле от прошившего нижнюю часть тела странного ощущения. — У вас немного увеличена простата и смазочные железы. Это нормально при первой течке, но я бы рекомендовал повторить осмотр через несколько месяцев. Раскрытый инструментом анус всё ещё истекал смазкой. В ушах стоял гул, заглушающий остальные слова врача. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем зеркало наконец выскользнуло. Эймонду показалось, что высвободилось оно с ужасным хлюпаньем. Он всё ещё чувствовал боль и растяжение после того, как анус так долго держали раскрытым. — Сейчас мы сделаем трансректальное УЗИ. Эймонд перевёл взгляд со стены на аппарат, который взял в руки врач… и инстинктивно попытался сдвинуть ноги. Стремена не дали и лишь тоскливо заскрипели. Доктор Герардис отвлёкся от этой… штуки. Она сильно напоминала, ну, член. Длинный стержень с рукояткой, по которому врач уже раскатал медицинский презерватив. От конца прибора шёл провод к стойке с монитором. Вот оно, то самое дурацкое УЗИ, которое ему следовало сделать ещё несколько лет назад. Разве ему не должны водить датчиком по животу? Эймонд попытался расслабиться, когда смазанный лубрикантом округлый кончик датчика упёрся в него. Смазка-то нахрена, из него и так течёт как из ведра. Наверное, на кресло уже натекла целая лужа. Эймонд ожидал, что врач задвинет в него эту хрень до самой матки, но тот лишь неглубоко погрузил его внутрь, елозя округлым концом почти у самого входа. После расширителя выносить это было чуть легче. Легче, но не значит, что приятнее. Края входа саднило после холодного металла. — Вот и всё. — Голос доктора Герардиса звучал спокойно, профессионально и собранно. Следовало ожидать, ведь для него это обычный рабочий день. Эймонд лишь надеялся, что большинство пациентов не такие жалкие, как он. Врач протянул Эймонду бумажные салфетки, чтобы тот мог привести себя в порядок и наконец оставил его в покое. Он отвернулся, видимо, чтобы не смущать, и теперь убирал за собой, выбрасывая все стерильные упаковки и использованные трубки, складывая металлические инструменты в контейнер для стерилизации. Потом снял перчатки, ловко выбрасывая их в мусорный бак. Эймонд потянулся вниз, чтобы быстро вытереться, и салфетка будто обожгла края слишком нежного после случившегося насилия отверстия. Было такое ощущение, что дырку терли наждачной бумагой. Он наконец убрал ноги со стремен и расправил сорочку. Эймонд слегка расслабился, и напряжение, вызванное постоянным страхом, начало понемногу отступать. Не то чтобы сейчас стало лучше: задница всё ещё болезненно пульсировала, Эймонд весь вспотел и был ужасно измотан, но хотя бы эта экзекуция закончилась. — Ваши анализы будут готовы в течение недели, — сказал доктор Герардис. — В остальном я не вижу никаких аномалий. После, если нужно, можно будет подобрать вам подходящие противозачаточные. Вот этого ему точно не нужно, спасибо. Он чувствовал себя опустошённыи и пиздецки уставшим. Хотелось как можно скорее попасть домой. *** На третий день выделений стало значительно меньше, чем раньше, и это уже не так раздражало. Течка отступала, понемногу возвращая ему ощущение нормальности. Тело порой всё ещё ныло, неприятно, но не настолько, чтобы часами лежать в позе эмбриона. В голове по-прежнему шумело, но, по крайней мере, он вроде чуть лучше справлялся с эмоциями. Вроде. По крайней мере, успевших так надоесть слёз больше не было. — Как ты? — спросила мама вечером третьего дня. Эймонд хотел сказать, что всё нормально, но вместо этого изо рта внезапно вырвалось другое. — Мне не нравится быть омегой. Весь его мир перевернулся с ног на голову. Эймонд всю сознательную жизнь считал себя бетой. Он не знал, каково быть омегой, не имел никаких омежьих привычек. Он даже не был похож на омегу. Эймонд не чувствовал ничего такого, что, как казалось, должен был. Не чувствовал положенных влечений. Его инстинкты молчали. Какими они вообще должны быть? Он не знал. Даже если бы они вдруг проснулись… сама мысль о том, чтобы что-то сделать, была отвратительна. — Я знаю, это тяжело. И это пугает, — тихо сказала мама. Нужно соблюдать столько неписаных правил, которые не нужны альфам и бетам, и порой кажется, что всего этого всё равно недостаточно. — Я не знаю, как… — Эймонд замолчал, думая, какое слово подойдёт лучше. «Справиться» казалось неподходящим. Может, скорее, «смириться». Но он так и не успел закончить фразу. — Со временем ты поймёшь. Да, нам приходится сложно. Но благодаря тому, что я омега, у меня есть Эйгон, Хелейна и ты. Эймонд не был уверен, что это его вариант. Он никогда даже и не думал о детях и не был уверен, что вообще их хочет. И это было ещё тогда, когда он считал себя бетой. Теперь к тому же беременность и роды пиздецки пугали. — Может, когда-нибудь ты тоже будешь благодарить богов за свою суть. — Мама улыбнулась и потянулась к его ладони, мягко сжимая её тёплыми пальцами. Он всё ещё ненавидел свою суть. Всё ещё хотел снова стать бетой. Но, может, когда-нибудь он сможет ненавидеть себя чуть меньше.