Точка соприкосновения

Люк помнит, как началось всё это помешательство. Конечно же, начинает его Эймонд. Тогда они встречаются уже несколько месяцев, довольствуясь пока лишь дрочкой и минетами, и он выглядит чертовски смущённым, скованным и даже немного беззащитным, когда они обсуждают следующий свой шаг, и Люк сам вызывается в первый раз быть снизу, хотя больше всего хочется Эймонда тут же и завалить. Но у Люка, в отличие от него, уже есть кое-какой опыт в обеих позициях. Он думает, что, на собственном примере продемонстрировав, что не так уж это и страшно, мотивирует Эймонда отбросить сомнения. Что отдаться Люку после этого ему будет легче. Если что-то такое в голове у Эймонда и мелькает, Люку он об этом не говорит. Поменяться он в итоге соглашается — очень неохотно, стиснув зубы и выкурив трёхдневную дозу сигарет. И то только после откровенно некрасивой ссоры. Люк близок к тому, чтобы извиниться и предложить оставить всё как есть, но эгоизм и мелочное желание хоть раз выйти из ссоры с эмоционально нестабильным бойфрендом победителем выигрывают. В спальню в итоге Эймонд приходит с таким видом, будто делает Люку огромное одолжение, и у того мелькает мысль, что он, гадёныш, ждал капитуляции. Любил ли Люк Эймонда? Конечно. Мешало ли ему это признавать, какой скотиной тот был? Вот ещё. Люк первым был готов сказать, что встречается с ходячим красным флагом. Любовь зла — полюбишь и Эймонда Таргариена. Так или иначе, Эймонд выходит из душа с выражением лица, явно желающим Люку импотенции, снимает с себя полотенце, демонстративно складывает его в аккуратный квадратик, прежде чем положить на стул, и ложится на постель на живот, одну ногу вытянув, а вторую, согнутую в колене, подтянув повыше. По его напряженным плечам и спине понятно, что ничего хорошего он не ждёт. Хотелось бы вздохнуть, но у Люка, в отличие от некоторых, нет тяги к драматизму. Эймонд молчит, когда Люк капает прозрачную смазку на его вход, мягко трёт опасливо сжавшееся отверстие, кончиком пальца описывает круги вокруг его ануса. Не отстраняется и не мешает, но ясно даёт понять, что всю работу придётся делать ему. Сознание заливает горячей волной странной вины, но Люк давит его, потому что они с Эймондом — пара мразей, не умеющих просто так отбрасывать эгоизм. Вместо этого он думает о том, что будет у Эймонда первым. Он уже почуял метафорический запах крови и не может отступить. Когда он проталкивает внутрь первый палец, Эймонд явно сдерживает желание инстинктивно податься бёдрами назад и стискивает в кулаках подушку так, будто, если бы не она — давно бы уже выбил из Люка всю дурь. Он спешно сгибает пальцы — ради самосохранения, не иначе — и попадает точно в цель: Эймонд издаёт судорожный стон, сжимая его собой и ёрзает, пытаясь одновременно отодвинуться и прижаться ближе. К третьему пальцу он забывает, что собирался лишь агрессивно лежать, и вовсю извивается на кровати, сминая пальцами простыни, просяще стонет и, кажется, неосознанно разводит ноги шире, подаётся бёдрами навстречу. Эймонд всхлипывает, и Люк почти слышит скрип его стиснутых зубов, когда он пытается не дать пошлым звукам вырваться. В какой-то момент Люк хочет спросить, всё ли с ним в порядке, но его отвлекает звук, похожий на нечто среднее между скулежом и рычанием, всё-таки вырвавшийся из горла Эймонда. Толстая головка члена упирается в его вход, пытаясь преодолеть сопротивление и проникнуть внутрь, и Люк мягко ведёт ладонью по напряжённой спине, пересчитывая пальцами трогательно выступающие позвонки, чтобы расслабить и успокоить. Уговаривая дышать ровно и не психовать. Пульсация между ног требует, чтобы он наконец-то вошёл внутрь. Плотно прижимаясь членом к его входу, он чувствует, как перехватывает дыхание от предвкушения. И вот в нём оказывается член, и Эймонд резко дышит и сжимает пальцами простыни, пока переживает первые мгновения болезненного растяжения, привыкает к тяжёлой наполненности. Видны только его напряжённая спина и светлый затылок. Никто из них не двигается, но Люк чувствует членом ритмичные сокращения внутренних стенок. А потом Люк начинает неторопливо двигаться, и Эймонд вдруг стонет — громко, гортанно, отчаянно, так, как никогда не стонал в их постели. Он пытается заткнуть себя рукой, подтягивает ближе подушку, стараясь задушить в ней стоны, вот только Люк слишком быстро находит его простату, и Эймонду сносит крышу. Иначе это назвать нельзя. Впервые за всё время, что Люк его знает, Эймонд полностью отпускает себя. Он громко, выразительно стонет на каждом толчке, выгибается и подаётся бёдрами назад так, словно от этого зависит его жизнь, пытаясь насадиться глубже, а, стоит начать спускать в него, кончает без единого прикосновения к члену. Что очень кстати — Люк так охреневает, что только и может, что стискивать пальцами его пусть не слишком сочную, но крепкую задницу, совершенно забыв про то, что надо бы потрогать его где-то ещё. Потому что до сих пор Эймонд в постели — это сдержанность на грани с холодностью. Трахая Люка, он хмурит брови от сосредоточенности, пока его член пульсирует глубоко у него внутри. Двигается с методичностью отбойного молотка и кусает тонкую нижнюю губу, сдерживая звуки. Никто из них не ожидал, что он может оказаться настолько жадным. Что ему даст в голову, отключая мозг, стоит только прикоснуться к простате. После Эймонд принимает подозрительно долгий душ, а Люк меняет простыни с колотящимся в голове “что это было?” и явственным ощущением, что они больше никогда об этом не заговорят. И не повторят. Все последующие дни Эймонд смущён и тих. Скуривает целую пачку сигарет за день и боится заглянуть Люку в глаза. Как будто опасается, что тот будет его стыдиться. Будто бы он хоть раз стеснялся Эймонда или отношений с ним (может, кроме того раза, когда он устроил крупномасштабный скандал в магазине из-за не применившейся скидки в два цента, хотя вполне мог себе позволить купить весь этот магазин). Первые пару дней после он замечает, как Эймонд порой сжимает ноги и напрягает ягодицы, будто пытаясь прислушаться к ощущениям. У него, наверное, саднит внутри: его первый раз прошёл интенсивней, чем планировалось. Но, так или иначе, Люк к нему не лезет. У него ещё есть инстинкт самосохранения. Но неделю спустя Эймонд вдруг сам решает дать второй шанс. Эймонд ничего не говорит. Вот только раздевается донага и ложится, отворачиваясь лицом к подушке, так же, как неделю назад — на живот, одна нога вытянута, другая согнута в колене и подтянута вверх. Люк смотрит на его выставленную напоказ промежность — на туго сжатую крохотную дырку, на уязвимо сходящиеся в центре нежно-розовые тонкие складочки — и сглатывает. Стоит просунуть в Эймонда первый палец — и он дрожит, и его бёдра сами по себе раздвигаются ещё шире, а в горле зарождается тихий стон. Может быть, потому что в этот раз он уже не ждёт только боли и дискомфорта. В этот раз он хочет быть вытраханным до беспамятства. Эймонда снова словно меняют местами с прожжённой блядью: он стонет во всё горло от каждого движения, жадно насаживается на член и участвует в процессе куда активнее, чем можно было бы предположить в такой позе. В порыве страсти Люк вздёргивает его бёдра вверх, ставя на колени, и Эймонд припадает грудью к простыням, круто прогибаясь в спине. Бёдра у Эймонда совсем узкие, и ходуном ходящий между ними член кажется таким толстым. Люк смотрит на туго обтянувшую ствол дырку, покрасневшую и блестящую от смазки. Края чуть выворачиваются на толчках, будто не желая выпускать член. Эймонд худой и жилистый, с поджарым рельефным телом. Кажется, что он весь состоит из острых углов, но сейчас, извиваясь и едва ли не рыдая от удовольствия, он кажется таким мягким. Он снова кончает без рук, и в этот раз это даже не объяснить трением о простыни. Люк и сам кончает так, как не кончал с подросткового возраста, когда секс ещё был ему в новинку. Люк уверен, что этот раз точно последний. Но в следующий раз Эймонд снова снизу. И потом — тоже. И снова. И снова. Он не то чтобы принимает свою реакцию на проникновение, но смиряется с ней. Одно неизменно: он всегда позволяет брать себя исключительно сзади. Чтобы не показывать лицо, понимает Люк. Это защитная реакция, и он не может его за это винить. Увидеть его лицо хочется невыносимо. Люк постепенно сходит с ума. Может, он расскажет об этом своему психотерапевту (конечно, он ходит к психотерапевту, он ведь встречается с Эймондом). Эймонд скуп на эмоции, потому что настоящие мужики не кричат, не плачут, не обнимаются и не делают ещё кучу вещей. Потому что вся его жизнь — это сраная гетеропатриархальная сказочка про “нормальных” мужиков. Люк бы никогда не поверил, сколько страсти скрывается в таком замкнутом человеке. И теперь Люк сухо сглатывает, гадая, как, блядь, мог так долго его знать и ни разу не замечать в нём этого. А теперь он видит каждую мелочь. Видит то, на что раньше не обращал внимания. Что он не просто скуп на чувства. Он старательно давит их в себе. Это Эймонд. Тот самый, что носит исключительно чёрное, ездит на мотоцикле и встаёт в пять, чтобы до пробуждения Люка успеть выпрямить волнистые от природы волосы (Люка чуть не забили насмерть утюжком, когда он случайно это зрелище застал и сдуру ляпнул, что Эймонд выглядит мило). Который после того, как они съехались, месяца два сдирал этикетку с дорогого оттеночного шампуня, который выводил с его светлых волос желтизну и делал похожими на расплавленную платину (У каждого человека было хобби. У Эймонда — делать вид, что пепельный блонд у него от природы. И Люк снова чуть не расстался с жизнью, когда по незнанию решил застирать этим шампунем пятно на футболке). Который месяцами, если не годами, смотрел на фото из пирсинг-салонов, прежде чем решиться наконец на скромное серебряное кольцо в хряще уха, и Люк точно знает, что он хочет ещё. Ему нравится эта сторона Эймонда, нравится видеть его таким. Ему нравится, как он буквально звереет, оказываясь в пассивной позиции, и нравится, что роль его не пассивна ни в малейшей степени: он выгибается всем телом, подмахивает бёдрами, тяжело дыша, извиваясь, принимая каждый толчок. И, раз путь к открытости Эймонда лежит через простату, Люк готов трахать его сутками, спуская с члена только для… да ни для чего. Люк немного смелеет и, когда в следующий раз сосёт Эймонду, неторопливо, давая время отказаться, запускает пальцы ему между ягодиц, трёт дырку. Но Эймонд лишь нетерпеливо поводит бёдрами, приглашающе раздвигая ноги, и Люк проталкивает в него два пальца разом, массирует простату. Эймонд кончает ему в рот за какие-то полминуты, будто только этого ему и не хватало. Ощущая горький вкус соли на языке, Люк думает, как бы отреагировал Эймонд, если бы он попробовал коснуться его ртом прямо там? Люк прощупывает границы: трогает всё откровеннее, обхватывает за тонкую талию, разводит поджарые ягодицы, смотря, как двигается между ними член. А потом, совсем обнаглев, он делает то, за что в любое другое время получил бы точный удар в челюсть — запускает ладонь в длинные белые волосы и, стиснув их в кулаке, тянет, заставляя Эймонда ещё сильнее прогнуться в спине. Каждый сорванный стон проникает в мозг, когда Люк кончает внутрь. Он чувствует, как он пульсирует вокруг его члена, словно тугая дырка выжимает из него все соки, пока пальцы перебирают его потные, спутанные волосы. Эймонд кончает так, что после ещё несколько минут не может найти в себе сил стыдливо сдвинуть мелко дрожащие ноги. И Люк видит, какой он там — растраханная дырка красная и припухшая, слегка приоткрытая, текущая. Эймонд пытается сжаться, но вместо этого из него прямо на простыни вытекает немного спермы и смазки. Он подносит дрожащую руку к лицу, вытирая слезящиеся глаза, поправляет длинные волосы, словно это поможет ему выглядеть презентабельней. Выглядит он именно так, как и должен выглядеть только что качественно оттраханный человек. Эймонд становится более… прилипчивым? Люк хотел дать ему пространство, возможность разобраться в себе, но очень трудно сохранять дистанцию, когда Эймонд постоянно трётся об него, провоцирует и касается, будто не может удержаться. Он хочет большего. На него — на них обоих, на самом деле — будто снова нападают подростковые гормоны, толкая к постели — и к дивану, столу, стене и вообще любой другой поверхности, которая оказывалась поблизости. Так и в этот раз он успевает сделать два шага в комнату, прежде чем Эймонд хватает его за ворот поношенной футболки и грубо целует. Их свидания всегда начинались с колкостей, которые перерастали в страстные поцелуи и быстрый петтинг в подворотнях. Эймонд никогда не позволял ни себе, ни ему особых нежностей. Люк вводит пальцы, медленными круговыми движениями, никуда не спеша, массируя простату, но Эймонду этого мало. Он нетерпеливо ёрзает, пытаясь найти контакт везде, где только можно. — Я тебе не барышня, сильнее, — рычит он, и Люк давит улыбку, внезапно вспомнив их знакомство. Он тогда заскочил в бар после работы и пару кружек пива спустя решил подкатить к высокой длинноногой блондинке у бара (да простит его Эймонд, но со спины его действительно легко было спутать с девушкой). Эймонд брошенного “привет, красотка” не оценил. Потом, правда, сам же отвёз Люка в больницу залатать сломанный точным ударом нос. Он заставляет себя остановиться, прежде чем нарастающее возбуждение, щекочущее низ живота, перерастает в нечто большее. Вжимается лбом ему между лопаток, проводит ладонью по плечу. Эймонд тяжело дышит, слишком поглощённый стимуляцией, и Люк решается. Он резко переворачивает Эймонда. Тот смотрит с выражением, которое должно означать ярость и возмущение, но больше напоминает “Крик” Мунка. Люк резко подаётся бёдрами вперёд, вновь задвигая выскользнувший член, и громкий звук удара кожи о кожу эхом разносится по комнате, а Эймонд прикрывает глаза, не сдерживая долгий, хриплый стон. В нём есть что-то первобытное, что-то глубокое и дикое — и в то же время что-то тёплое. — Давай, обними меня там, внизу, — шепчет Люк Эймонду, целуя в острую скулу, наслаждаясь тем, как трепещут мягкие, горячие стенки. Розовые пятна на щеках Эймонда становятся ярче и приобретают насыщенный красный оттенок, от которого хочется наклониться и поцеловать их. Он встречается взглядом с Люком, и в глубине его глаз, пылающих похотью, за жадными зрачками, поглощающими лазурно-голубую радужку, скрывается тщательно замаскированная уязвимость. Люк тянется к нему и едва не промахивается мимо цели, мажа губами по впалой щеке, но тут же находя рот. Горячий язык Эймонда проникает между губами, исследуя и жадно лаская, и Люк позволяет ему завладеть своим ртом. Каждый вдох похож на погружение в воду, мышцы напрягаются и расслабляются. Он то бьётся о простату Эймонда, а со следующим толчком намеренно меняет угол проникновения, промахиваясь и заставляя его балансировать на грани между желанием и разрядкой. Он почти полностью выходит из него и ухмыляется при виде отчаяния на его лице. — Мудила, — шипит Эймонд, выглядя так, будто не знает, то ли въебать ему, то ли подрочить себе. Ага. Может, он и мудила. Но он — мудила с большим членом, который отлично умеет им пользоваться. На лице Эймонда чистая страсть и блаженство: нижняя губа закушена, кончики ушей пылают ярко-красным. Пряди длинных светлых волос, рассыпавшихся по простыням, напоминают реки расплавленного серебра. — Твоему телу нравится то, что я с ним делаю. Разве нет? Между его ног пульсирует твёрдый член, ярко-красный на фоне бледных бёдер, говоря за Эймонда всё, что нужно. Эймонд крепко обхватывает ногами бёдра Люка, пытаясь прижать его к себе, заставить войти глубже. Видимо, он всё ещё слишком горд, чтобы умолять о большем. Пока. Люк, мимолётно коснувшись нежной кожи бёдер, обхватывает его рукой, собирает предэякулят, сочащийся из уретры, и щедро размазывает по головке. Утыкается Эймонду в шею и проводит зубами прямо по пульсирующей жилке, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает кожу при каждом выдохе. Как же это прекрасно: видеть, как меняется выражение его лица и лихорадочный блеск в потемневших глазах, слышать, как он дышит, вдыхать его запах, его воздух, его тело, так, будто они — единственные во всём мире. Он проводит самыми-самыми кончиками ногтей по соску Эймонда и опускает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как непроизвольно подаются бёдра, прежде чем он успевает себя остановить. Как будто он этого и ждал. От удовольствия комната кружится, как карусель, но тело двигается само, вбиваясь в податливую шелковую мягкость, обжигающую ствол драконьим пламенем. Он не может сдержать стон, когда его настигает оргазм, но Эймонд… Эймонд кричит. После они лежат, дыша в унисон. Люк проводит большим пальцем по слезам, стекающим по покрасневшим щекам Эймонда, поправляет длинные белые пряди. Интимная тишина окутывает их, словно саван. Люк кладёт голову на его грудь, слишком жёсткую и худую, но когда Эймонд был идеально комфортным? Люк не хочет это менять. Но, может, он может сделать что-то, чтобы Эймонду было комфортнее с самим собой.