Желчь

      Глухой звон пронëсся по зданию гвардейского СИЗО. Гока снова хлопает дверью в комнату допроса. Все сотрудники мигом встают в стойку смирно, даже если находятся в сортире. Заключенные тоже не промах, матрасы как по щелчку разворачиваются и из них вываливается вся надыбанная контрабанда. Гока уже выработал для всех рефлекс: каждый день, около семи часов, железные засовы ведущие к заключëнному Мимо с дребезгом ударяются о металлическую конструкцию всего изолятора. Аж дрожь идëт по потолку.       Его коллеги толковали это каждый по своему. Может, Мимо так много знает и каждый раз, при расколе, выдаëт что-то, о чем Гока должен немедленно сообщить? Или Мимо всë никак не выболтнет из себя хоть что-то? Во второе, конечно, мало верится. Гока ведь пример для всего первого рогового отряда. Строгий, дисциплинированный, трудолюбивый, лаконичный. Всë равно, что спартанец. Не может такой человек как он не добиться парочки слов из какого-то сраного репортëра. Тем более, когда одного его взгляда достаточно, чтобы выложить все самые страшные секреты, пусть и не граничащие с нелегальщиной, вряд-ли будешь ставить на его некомпетентность как допросчика.       А стоило. Ниджик в пятый раз выходит оттуда весь красный. Злой, наверное. Хотя обычно выходил с облегчением. Хм. Брови слишком сильно нахмурены, из под шляпы виднеется испарина, подбородок непривычно поджат. Зрачки будто заалели..       Ой, он метнул взгляд на охраняющего камеру гвардейца. Черт, не дай бог, Мимо развил ему шестое чувство, и теперь он ощущает пристальный взгляд на себе. Рядовой вдохнул полной грудью и уставился себе в ботинки. Мм, как интересно они кожей обшиты однако.. Всë? Не смотрит?       На него - нет, зато сидящий за плотным стеклом комендант удостоился внимания Гоки, да ещë какого. Изображать бурную деятельность на посту у адской гвардии ему не привыкать, поэтому изящный шелест бумаги и шарканье ручкой по листам быстро заполонили коридор. Он простоял так с две минуты, выжигая собственную ненависть на маленьком окошке, и всë это время рядовой внимательно считал пульсации на выскочившей у его виска вене. Двести сорок четыре. В прошлый раз до отметки выше двухсот не доходило. Сегодня второй капитан уж подозрительно щадящий, молча ушëл в свои бараки, даже не приказал траву в зелëный красить. Траву, которая здесь не растëт.       Холодный ночной воздух пусть и освежал после душной камеры с Мимо, награждал лëгкие долгожданной прохладой, успокаивал сознание, но не когда такие моменты уже перевалили за десяток. У него развился иммунитет, прямо как у Мимо. У Мимо, который продолжает корчить рожи наслаждения от всех его тщетных попыток выпытать его блядский мотив. Мимо, может, и орëт как резаный, но уши Гоки слышат гортанный стон. Даже сраные словечки, отпущенные между вдохами, впивались в сознание покрепче первых пыток. И его, и над ним. Это невозможно. Звать Кëку не хочется. Показывать, что он всë такой-же слабый младший братец? Размечтались. Он выбьет из него это говно, не сегодня, так завтра. Сегодня стоит выдумать чем бы ещë напичкать этого пустослова.       Нет, налитый кровью член не подходит. Даже не пытайся.       Хотя, кто, если не он, мог бы усмирить этот пыл внизу?       Твоя рука, идиот. Иди запрись на параше.

—

      Сегодня Гока медлить не собирался. Правильно, когда всë место в твоëм мозге занимает один конкретный кадр из особо буйных, не будешь же ты терять время на проверку караулов и дисциплины. Особенно, когда комендант так рьяно шуршит делами, значит и работа есть, и выполняется она отлично.       Решетка медленно отъезжает в сторону, Мимо сидит, связанный по рукам и ногам. В попытке уснуть поддался вперëд и теперь нелепо висит над своими ногами. Не был бы привязан, так бы свалился, да череп проломил. Вписать ему по лбу, что-ли.       — Подъём, — его голос отразился от четырëх серых, в некоторых местах сырых, стен. Эхо обволакивало Мимо ровно по центру, впрягаясь в его уши. Пелена спала.       Репортëр вяло поднялся и упëрся о маленькую спинку его импровизированного стула. Тëмная копна грязных волос, неприятно спутавшихся и липких то-ли от крови, то-ли от пота, закрывала обзор. Он трясëт головой как лошадь, справляющаяся с непослушной гривой, и один заплывший глаз наконец встречается с болотным. Мимо выглядит ужасно и одинаково притягательно. Обе брови рассечены, глаза еле открываются, дышать мешают застывшие струи крови, а губы иссохли и с трудом открываются. Это не мешает ему улыбаться каждому приходу второго капитана, который старается удивить его всë больше и больше ото дня на день.       — В настроении на что-то по-конкретнее древних богов? — деревянный брус в руках Гоки шлепался о его ладонь с промежутком в четыре секунды. Почти умиротвотряющая мелодия в этой каменной коробке.       — Не-а. Но можешь развеселить меня, и тогда я, так уж и быть, подумаю, — кислая мина обернулась увлечëнной, губы расплылись шире и красноватая бусинка стекла вниз.       — Сомневаюсь, что ты на такое способен.       Шлепки прекратились, следующим звуком стал треск бруса между двумя сжатыми кулаками. Гока скручивал его, будто выжимает мокрую тряпку, правда, вместо капель на пол падают щепки. Всякие, длинные и поменьше, толстенные и не превосходящие миллиметра. Мимо на секунду показалось, что он решил устроить ему АСМР сессию, приятный хруст дерева под его мозолистыми пальцами усложнял возможность концентрации. Деревяшки струились сквозь ладони, Мимо, может, и догадывался, что сейчас произойдёт, но испортил бы себе всë первое впечатление. Какая удобная способность контролировать свои мысли и при необходимости становится идиотом. Никогда не пожалеет.       В руке Гоки остаëтся штук десять щепок, остальные разлетелись по полу. Два шага и он уже нависает над Мимо, три мгновения и кулак, скованный цепями, туго сжимается, впивая в себя же ногти. Вынужденная мера. Вынужденная, но бесполезная. Большой гокин палец расправляется с запястьем в два счëта, надавливая поперëк линии жизни и уходя в ладонь. Мимо цокает, пальцы выпрямляются сами собой. Чëрт. Теперь ладонь Гоки лежит поверх его, плотно прижимая к подлокотнику.       — Так грубо.. Слушай, будь ты у меня на студии лет двадцать назад-       Первая щепка незамедлительно вошла под ноготь большого пальца. Острая, тонкая, оставляющая четыре занозы в мягком ложе. Пластина лопнула от движения по часовой. Мимо бросило в жар, вторая рука жадно впилась в ржавый металл, пока искалеченная судорожно пыталась отдëрнуться. Что кандалы, что Гока сверху не дали этому сбыться. Жгуче-щекочущая щепка продолжала крутиться, глаза закатились сами собой. Гадëныш. Всë в миг обострилось, казалось, что он под кайфом. Вроде и тянется подальше от мучителя, да вот только глаза его, как в экстазе, блещут и подергиваются. Пальцы в пронзительных ощущениях по команде "равняйсь" вытянулись в струну, те, что не были уколоты дрожали от ломки. Кровь начала сочиться из большого пальца, выступая сквозь новообразованную щель и сжигая всë на своëм пути вниз. Обычно он бы не придал этому значения, но сегодня дыхание участилось, а сокращения диафрагмы стали болезненными. Каждый глубокий вдох с выпяченными на пропитавшуюся щепку глазами сжимал грудную клетку получше всяких бандажей. Угораздило же.       — Я жду. Расскажешь для кого или чего это делал и мы, возможно, выделим тебе одиночную, — тон был спокоен, уравновешен, Гоке точно не настопиздело смотреть через темную решётку его колтунов, выманивая толику правды. Ага.       — Меня ждëт только смертная казнь, дружок, — ресницы колыхнулись, звук из гортани вышел сухим и першливым. — Сколько раз придется повторять такому тугодуму как ты? На этих землях жили древние боги! Их сила - то, чего боится Адская Гвардия, то, чего я мог достичь! Твои идиотские розыгрыши никак не помогут делу.       — Хватит с меня твоего пиздежа.       Вторая щепка нарочито медленно поползла по указательному пальцу, в этот раз Мимо не сдерживает крика. Ощущение елозящей под ногтями змеи сносит крышу. Она пробирается сквозь ткани, доходит до кутикулы, образует там воздушный пузырь и продолжает выцарапывать нежнейшее ложе, соскабливая гипонихий. Лицо кривится в отвращении и злости, губа пульсирует вместе со вжатыми в стул икрами. Мимо дергается пуще прежнего, бьющаяся о кандалы рука заработала себе багровый браслет и тот не сравнится с этим дерьмом. Голова кружится, но жар не отпускает, набирает сил и проносится по телу волнами, приливами. Он знает, что вырываться смысла нет, но отвращение управляет им гораздо стабильнее, нежели гордый разум.       Гока продолжает сажать в него трупы дерева, занозчатые опилки прорастают из всех десяти пальцев. Все десять пульсируют, пульсирует и его затылок, которым он пытается приложиться хоть о что нибудь. Губы больше не могут сомкнуться, зубы трещат друг о дружку, глаза распахнуты шире расщелины в его ногтях. Он перестал смотреть на Гоку с шестого пальца, тогда же плечи начали вздыматься чаще требуемого. Всë это время крики и хрипы не прекращались, между тем и его бормотания о богах. Всë ещë блядских богах, Гока не может поверить. На грани сознания Мимо сетовал о своей уязвимости и богохульстве, но не об адекватном мотиве.       Он не пытался остановить пытки, рефлексы решали за него. Мимо исправно терпел, только тело его подводило.       В следующий раз Гока поставит его в кровавого орла. Если посмеет, конечно.

—

      Тонкий пласт ДСП под собой должен отрезвлять и предотвращать расслабление бойца. Он должен всегда быть начеку, всегда в строю, всегда при себе. Если хоть один разнежится на койке, весь отряд будет подвержен его примеру. Твëрдая подстилка не давала опешить, сомневаться в правильном выборе. На ней засыпалось легко, потому что проснувшись ты с неë обязательно слезешь. Легко всему тюремному управлению, кроме Гоки. Сегодня дубовая подложка будто намеренно предавала к сознанию. Всяко хотелось ворочаться, но он ведь не новобранец. Смирно лежать после отбоя зашито в нëм с самого детства. Швы кто-то стабильно распарывал с каждым новым днëм.       Гока знает кто, он видит его от заката до рассвета даже когда не находится в пыточной. Признавать не хочется. Ещë бы. Хочется выдолбить все зубы из этой кривой улыбки, лишь бы в голове она больше не всплывала. Вместе с выбитыми зубами придется останавливать кровь, как будто ему заняться нечем. Может, и нечем, раз уж Гока битый час прокручивает его затяжной крик. Он наверняка повредил связки, главное своë преимущество. Охрипший голос в его представлении звучал отвратительно привлекательно. Гока не был садистом, да, возможно, чуть жëсче сестры, но никогда не упивался болью чужого. Наверное, Мимо не был чужим, и из-за этого его пытки возвращали снятое напряжение. Напряжение не было гневом. В этом проблема. Он хочет пытать ещë, надеется, что репортëр не расколется, отрицает наличие бога, даже если подсознательно осознаëт его доводы. Никогда такого не было. И не будет. Мимо переведут на полигон через трое суток и там же расстреляют. У него осталось семьдесят два часа. У них обоих. Нужно придумать что-нибудь напоследок.

—

      Сна ни в одном глазу. После того, как Гока ушёл и раздражëнно звякнул решëткой, прошло по меньшей мере часов пятнадцать. Мимо так думал, не считал, но думал. Хоть в чëм-то этот гвардеец ошибался. Всë это время боль от щепок не прекращалась, она стачивалась и тупилась, но продолжала курировать по телу. Пальцы немели от самых концов до костяшек. Сквозняк, обдувающий их, больше не казался прохладным. Он был тëплым, приятно согревающим. Эта приятность не перекрывала агонии. Мимо отчаянно хочет заснуть, пусть всë тело после сна ломит, но он хочет забыться. Зубы до ногтей не достают, он уже пытался. Сами пальцы не проявляют желания двигаться. Тихий выдох исходит из его тела, Мимо опустошает легкие как может, впрягается смотреть на стену напротив, пока зрение не сузится, а сердце не хватит тахикардия. Глупо, но, может-?       Громкий вдох отскакивает от стен комнаты. Убить бы того, кто придумал этот организм. Без рук себя совсем не обезвредить. Нужно убедить Гоку в следующий раз приставить его ближе к стене. И надавить на жалость. К нему же. Тело расслабляется от слабости, не думаю, что в таком состоянии он выпалит что-то красноречивое, но и Гока не дурак. Завтра точно принесут знаменитую гвардейскую похлëбку. Вольют прямо в глотку всю миску и заставят пережëвывать непереваривающиеся семена. Безвкусная, вязкая, грязная и противная, Мимо еë ждëт не дождëтся. Гока не чистоплюй, он же здесь работает, но и не свинья, оставляющая бедняжку заключëнного, измазанного в светло-коричневой субстанции. Других-то он может и проигнорировал бы, но его точно пожалеет. Однозначно. Неровное дыхание при отсутствии физической нагрузки не было его отличительной чертой. Как раз наоборот, его каменное лицо всегда завораживало своей стойкостью. Мимо разглядывал его издалека, получал информацию из чокеров, читал новостные сводки о его похвальной деятельности. Нигде Гока не выглядел так-же смрадно, как в душной, потной и узкой камере. Ну конечно, устоять перед Мимо не каждый горазд. Перед его зорким взглядом – тем более.

—

      Гоке нравилась его безнаказанность, теперь, когда в его беззащитное тело насильно вливают жижу, лишь бы он дожил до среды, она нравится ему ещë больше. Он расплатится за теракт и заложника, за массовую дезинформацию, пособничество в создании оружия массового поражения, и самое главное, за бессонные ночи одного гвардейца. Одного очень конкретного гвардейца.       Голову вздëрнули повыше, лишь бы по глотке скатилось в желудок, вливали всë из потëртой миски, видавшей сотню таких же бедолаг. Гока презрительно рассматривал подрагивание кадыка, упущенные капли пойла, стекающие вниз по подбородку и утопающие в тюремной рясе. Подчинëнных отослали, они одни, снова. Мимо со всë тем же заплывшим взглядом туманно обозревал давящий взор. В отражении его глаз он видел свои губы и сбегающие по отросшим волоскам усов мелкие ошмëтки хрючева. Какие-то местные грибы и привезëнные с ещë более заражëнной зоны овощи, отдающие химикатами одного агронома. Этот урод теперь поставляет легавым свой продукт? Тц, кто б-       — Тебе назначили меру пресечения. Расстрел послезавтра. Если тебе и есть, что сказать, я бы сделал это сейчас, — ничего в нëм не дрогнуло, стоял Ниджик как самый отверженный монах в горах его усадеб.       Удобно. Быть услышанным, так ещë и на тему, которую он сам выберет? Милосердно.       — Слышал, твоей сестрëнке совсем не нравятся твои методы. Может, ты послушаешь старших и вытянешь из меня эти милые дощечки? — спокойно, не заигрывающе и даже не стебясь. Наверное, Гока тоже имеет на него некоторое влияние.       Мимо повëл пальцами, болезненно, но как есть. Ногти со вбитыми под ними грязью и щепками потемнели на тона так четыре. Теперь точно выглядит как грязь, такая, нефтепромышленная.       — Отставить, — Гока не знает, откуда только Мимо выудил эти дрянные слова, но поддаваться на такой жалкий блеф не намерен. Кëка.. Она бы поддержала его, скорее всего. — Я сижу здесь и выслушиваю твою исповедь вместо занятий с согвардейцами не ради твоих деградантских замечаний.       — Конечно, ведь ты это делаешь ради меня. Можешь не заикаться про дело или месть за младшенького, я всë вижу и без очков.       — При таких обстоятельствах мне, по-твоему, захочется приходить сюда каждый день, тратя по семь часов на бессмысленные пытки? Хватит твоего блефа, соизволь подумать, прежде чем говорить.       — Мне не нужно думать, когда я знаю. Знаю о твоих жалких фантазиях, о испарине после каждого нашего сеанса, на которых ты не совершаешь лишних телодвижений тазом.       Брови Гоки нахмурились. Выглядело ужасно смехотворно. Кто только заставляет их так сбривать?       — Знаю, как ты вычерпывал мне мозг десертной ложкой, хотя на самом деле витал в моих волосах.       У тепло-бьющегося сердца Гоки вдруг оторвали кусок. Приятный такой, как будто сейчас стошнит, но это всего лишь чих.       — А ещë ты невзначай поджимал нижнюю губу всякий раз, когда я напрягал стопы от боли. Почему же ты сразу не сказал, что из наших?       Это не чих. Желчь сползла по задней стенке после глотка. Гока его ненавидел. Искренне, по-злостному. За все преступления и аморальщину, за своего брата. За его блядскую силу "Правления", которая прямо сейчас направляла кровь прямо в пах. Не мог, просто не мог такой человек, как он, не сдерживать себя при виде какого-то отброса с отбитой наглухо башкой и-       — Эти твои боги тебя совсем умом не наделили? — морщины вторглись в переносицу. Мимо видит, что слова работают.       — Ага, так же, как и тебя. Зато я приобрëл его, а ты ещë на пути. Не бойся, за холодными шлакоблочными стенами никому нет дела до второго капитана.       Гока знает, что есть. Ещë как. Если хоть один звук кроме агонии связанного достигнет их ушей, они больше не будут одни.       Но Гока хочет ему поверить. В первый раз за неделю. И, наверное, в последний.       Хотелки принято выполнять после сдачи поста.       —..Это всë? Какой-нибудь последний ужин хочешь? — слова проскрежетали с его рта, этот "гуманный" закон доводил его. Интересоваться желаниями осуждëнных – последнее, что он бы сделал, будучи командующим.       Мимо видел, как сжимаются его ладони на локтях, забавно.       — А что ты бы мне дал, в качестве последнего ужина? Твоими харчками я уже трапезничал, а свинцом буду напоен.. послезавтра. Сможешь придумать что-нибудь креативное? — сейчас Мимо бы закинул ногу на ногу, посмотрел на него через красные линзы и едко-едко бы улыбнулся, но ему либо не позволяет положение, либо не хватает силы. Приходится корчить ухмылку.       — Как два пальца.       Не знаю, что именно он имел ввиду, но в следующий момент бляшка ремня простучала по полу три раза, а взбухший член приземлился в аккурат у мимовской щеки. Головка подобрала сползшие капли супа и направила их к губам. Гока не будет ждать от него согласия. Два грубых поглаживания по границам челюсти и рот уже открыт. Такой сухой, что слюна тянется с непривычной вязкостью. Смердящий от гниющих зубов и застрявших в них остатках пищи.       — Приятного аппетита.       Член мажет по верхнему нëбу неосторожным движением, встревает поперëк горла. Солëно, противно, неплохо. Хорошо, что Мимо не привыкать к стреляющей боли в челюсти, к впутавшимся в клок на голове пальцам. Двумя руками Гока направляет его голову на себя, чувствует его язык, мелкие крошки, зубы. Жевательные зубы. Те, что вылетели из него после того, как он приложился о стенку в самом начале. Они одновременно и будоражат, и омрачают. Ноги немеют, но стоять и вдалбливаться в его рот не хуже планки на грече. Мимо переодически давится, откашливается с ним же во рту, не пытается даже сомкнуть губы и всë равно удается воздать ему всë желаемое. Пальцы впряжëнные в сальную кожу головы, цапающие ногти и бешеная сила нажима провоцируют то ли расслабиться, то ли постараться. Последний минет и так внезапно.       Гока по-партизански молчит, вздоха с его стороны не слышно, зато пульсирующую руку очень даже. Член его скользит по всей полости, каждую щеку он успел облюбовать, оба ряда зубов не остались в стороне, а задняя стенка глотки так вообще стала бестселлером этой минуты. По чувствительному стволу его сточенные зубы катались плавно, но в сравнении с мягким языком казались контрастом. Контрастным для Мимо был стоматит, который Гока отчаянно задевал с каждым толчком. Боль делилась надвое: приятная в глотке и изнемогающая на внутренней стороне губы. Он давно научился не обращать внимания, однако сегодня хочется отдаться его последнему профессиональному опыту.       Мимо обхватывает член губами, острая боль от воспаления просит от него оскала, и он скалится. Верхняя губа поднимается в брезгливом жесте, а глаз начинает дëргаться. Гоке нравится происходящее, рука на челюсти слегка расслабляется, теперь круговыми движениями надавливая на скулы. Вбирая щëки, репортëр начинает двигать шеей. Жаль, что руки у него повязаны, так бы хоть мошонку его помацал, что-ли.       О, а вот и первый глубокий вдох, подрагивающие подушечки пальцев у кожи.. Давно он такого не делал, Гока и в правду самый гуманный гвардеец.       У гуманного гвардейца в это время уже затекал таз, потому что кое-кто посадил Мимо слишком низко. Колени подрагивали, а ведь он роговой Аполлон! Нужно брать себя в руки, сейчас же. Ну, нет, не возьмет же он свой член, надрачивать Мимо в глаз. Он.. Он лучше будет втрахиваться в голову пуще прежнего, никто ведь не запрещает. Из-за продолжительности происходящего слюны уже накопилось достаточно, Мимо намеренно хлюпал и заставлял входить глубже, не зря же он умеет в горловой. Сука, умеет это недооценка. Гоке пришлось поджать губы, не достижение, конечно, но.       Вру, достижение. Потому что живот у него так не горел со времëн подростковой влюблëнности. Там что-то вновь бултыхалось и действовало ему на зло. Наступало на нервные окончания. Аж нос засопливило. Гока вжался ему в скальп, проедая путь ногтями по скоплению грязи. Пальцы на ногах судорожно подрагивали. Ещë, ещë раз до горла и.. И всего разочек. Вот, буквально пара фрикций..       Взведëнные курки по команде щëлкнули и разрозились выстрелами. Все пять человек отправили каждый по тридцать пуль в грудь. Некоторые отлетели в столб, связанный тугим канатом с ныне бездыханным телом. Второй капитан счëл приведение приговора к исполнению успешным. За вечер заполнил все рапорты и с той же строгостью лëг спать на деревянной подложке своих бараков. Сегодня ночь тихая. Опустошëнная. Завтра повстречаться с жертвами, сообщить благую весть: предстоит посмотреть в зеркало и сказать всë, что думает.