Холод твоего мира — тепло моей души

"То, что раньше было нормой, стало чужим. Так начинается новая жизнь."

Тэхён вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, и замер в коридоре. Он не пошёл сразу на кухню. Вместо этого прислонился спиной к стене, закрыл глаза и выдохнул. Беременный. Чонгук беременный. Слова всё ещё не укладывались в голове. Они бились где-то под рёбрами, горячие и огромные, не помещаясь в сознании. Тэхён провёл ладонью по лицу, потом по шее — кожа горела, пульс стучал в висках. «У нас будет маленький волчонок». Он открыл глаза. Посмотрел на дверь спальни — закрытую, за которой остался его омега, который попросил оставить его на пару минут, чтобы тот привёл себя в порядок. Вздохнув, Тэхён оттолкнулся от стены и направился на кухню — не спеша, тяжело ступая. День вымотал его до последней клетки. Переговоры, гонка через ночной лес, этот разговор в спальне, после которого внутри всё перевернулось, но, несмотря на это, нужно было спуститься к остальным. Тэхён вошёл на кухню и сразу ощутил на себе взгляды. — Живой? — спросил Хосок с ленивой усмешкой. — А ты сомневался? — Тэхён сел на свободный стул, взял кружку с чаем, которую кто-то подвинул к нему, — кажется, Чимин. — Чонгук спустится? — спросил Дону. — Сказал, через пару минут, — ответил Тэхён, не поднимая глаз от кружки. — Хочет привести себя в порядок. Дону понимающе кивнул и продолжил что-то говорить. *** В спальне Чонгук стоял перед зеркалом и смотрел на себя. Опухшие глаза, красный нос, щёки в разводах, губы припухли, ресницы слиплись от слёз. Волосы торчат в разные стороны, футболка перекручена. — Ну и красавец, — сказал он своему отражению хриплым голосом. — Ким Чонгук, ты выглядишь так, будто по тебе пробежалось стадо диких кабанов. Он тяжело вздохнул, постоял ещё секунду, разглядывая собственную физиономию, а потом пошёл умываться. Холодная вода помогла — не сильно, но хотя бы глаза перестали гореть, а щёки немного побледнели. Вытерся полотенцем, снял мятую футболку, натянул свежую, нашёл в шкафу расчёску, кое-как привёл волосы в порядок. Посмотрел на себя ещё раз и глубоко вздохнул. — Всё, — сказал он себе. — Надо спускаться. Он вышел из спальни и прошёл в гостиную. Там уже все расположились. Дону сидел на диване с большой кружкой в руках — оттуда шёл пар, пахло травяным сбором. Рядом с ним устроился Тэхён. На полу сидели Юнги и Хосок — оба с кружками, оба вытянули ноги и выглядели так, будто вот-вот уснут. А в большом кресле у окна расположился Чимин с Юнчином на коленях. Маленький альфа проснулся, когда Юнги попытался перенести его в соседнюю комнату, на кровать. Чимин тогда чуть не прибил мужа. Зато сейчас Юнчин сидел на папиных коленях, уплетал печенье за обе щеки и внимательно слушал разговоры старших, хотя вряд ли понимал и половину. — Дядя Гуки! — Юнчин заметил его первым и сразу забыл про своё печенье, замахав руками. Чонгук улыбнулся, подошёл, потрепал малыша по кудрявой макушке. — Привет, Юнчин. Он хотел сделать шаг дальше, но Чимин вдруг схватил сына за капюшон — тот резко дёрнулся вперёд, чуть не свалившись с коленей. — Сиди спокойно, Юнчин, сейчас ведь упал бы, — строго сказал Чимин. Юнчин надул губы, но послушно прижался обратно к папиной груди. Чонгук перевёл взгляд на Дону. Дону поднялся с дивана, поставил кружку на стол и подошёл к Чонгуку. Он раскрыл объятия и притянул омегу к себе. — Сынок, — сказал он негромко, и в этом одном слове было столько тепла, что у Чонгука перехватило дыхание. Он прижался к широкой груди, чувствуя, как сильные руки обхватывают его спину, как ладонь ложится на затылок. Дону пах лесом и чем-то надёжным, незыблемым — тем, что Чонгук никогда не знал в детстве. И от этого запаха и от этого объятия к горлу подступил ком. Потому что своего настоящего отца он не знал. Тот ушёл, когда Чонгук был совсем маленьким. Папа не любил говорить на эту тему — каждый раз мрачнел, отводил взгляд и переводил разговор на другое. Чонгук сначала пытался спрашивать, но потом перестал. Он понял: папе больно, и лезть в эту боль не стоило. Когда он вырос, он сам для себя сделал вывод: отец просто не хотел их. Не нужны были ни папа, ни он. И это чувство — быть ненужным — вросло в него где-то глубоко, как заноза, которую невозможно вытащить. И сейчас, стоя в объятиях Дону, Чонгук вдруг подумал о том, что никогда не позволит своему ребёнку чувствовать то же самое. Он знал: он не сможет дать малышу всего. Не сможет научить тому, чему учит альфа. Не сможет показать, как защищать, как быть сильным, как брать ответственность. Тэхён сможет. Тэхён будет для их ребёнка тем отцом, которого Чонгук никогда не имел. А Чонгук будет любить. Так сильно, так безоговорочно, что его маленький волчонок никогда не усомнится: он желанный. Он — целая вселенная для них обоих. — Я так рад тебя видеть, — сказал Дону. — Я тоже рад вас видеть, отец, — ответил Чонгук, пряча лицо у него на плече. Дону отстранился, заглянул в глаза, провёл рукой по волосам — мягко, по-отцовски. — Ты бледный, — сказал вожак, и в его голосе проскользнула тревога. — Не заболел? — Всё хорошо, — Чонгук улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка вышла убедительной. — Просто устал. Дону недоверчиво прищурился, но спорить не стал. Легонько хлопнул его по плечу и вернулся на диван. Чонгук хотел сесть рядом с Тэхёном, но тот сидел на диване рядом с отцом: Дону сел посередине, Тэхён справа. Слева от вожака было свободное место. Тэхён поймал взгляд Чонгука и кивнул — мол, иди, садись. Чонгук опустился на диван, и разговор снова заструился вокруг. — Кстати, — сказал Дону, отпивая из кружки. — Джиу звонил. Сказал, что они с Чону завтра уже будут дома. — Это хорошо, — отозвался Тэхён, не поднимая головы. Чонгук кивнул, чувствуя, как внутри разливается лёгкое тепло. Папы скоро вернутся — это не могло не радовать, так как он очень по ним соскучился за эти пару дней. — Устал, — тихо сказал Юнги, больше для себя, но это, конечно же, услышал рядом сидящий Хосок. — По тебе заметно, — хмыкнул Хосок. — Заткнись, — беззлобно отозвался Юнги и закрыл глаза. Чимин из кресла покачал головой, но ничего не сказал. Юнчин, глядя на отца, тоже закрыл глаза — и тут же открыл. — Дядя Гуки, — позвал малыш, жуя. — А ты почему такой грустный? Чонгук удивился. — Я не грустный. — Грустный, — уверенно сказал Юнчин, прожёвывая. — Я вижу. Чимин тяжело вздохнул. — Юнчин, что я говорил про рот, когда жуёшь? — Закрывать, — промямлил малыш, проглатывая, и тут же добавил: — Но дядя Гуки правда грустный, я же вижу. Чонгук не смог сдержать улыбку. — Всё хорошо, Юнчин, я просто задумался. — А ты не думай плохое, — серьёзно сказал маленький альфа, нахмурившись. — Папа говорит, что плохие мысли портят настроение. А когда настроение плохое, надо обниматься. Папа говорит, что объятия лечат всё. Чимин, который как раз тянулся за кружкой с чаем, замер на полпути. — Я такого не говорил, — возразил он, но в голосе уже не было строгости. — Говорил, — твёрдо заявил Юнчин, кивая собственной мысли. — Ты меня обнимаешь, когда я плачу, и я потом не хочу плакать, значит, это помогает. Чимин открыл рот, чтобы что-то сказать, но потом закрыл и только покачал головой, пряча улыбку. — Убедил, — сдался он. Юнчин довольно улыбнулся, слез с коленей папы и, придерживаясь за край кресла, прошлёпал босыми ногами к дивану. Чонгук смотрел на него, не понимая, что малыш задумал, — а Юнчин просто вскарабкался на диван рядом с ним, прижался всем маленьким тельцем к его боку и обхватил ручонками за талию. — Вот, — сказал он, уткнувшись носом Чонгуку в бок. — Теперь не грусти. Чонгук замер. Внутри всё сжалось — от неожиданности, от тепла, от того, как легко и просто этот маленький альфа пришёл и обнял его, будто так и надо. А потом Чонгук обнял его в ответ. Крепко обхватил малыша руками, прижал к себе — так, как когда-то в детстве ему самому хотелось, чтобы кто-то сделал. На глаза снова навернулись слёзы, но на этот раз совсем не горькие. Он уткнулся носом в кудрявую макушку Юнчина, вдохнул детский запах — печенье, молоко, что-то сладкое и беззаботное — и почувствовал, как напряжение последних дней потихоньку отпускает. — Спасибо, Юнчин, — сказал он тихо, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не за что, — серьёзно ответил малыш. — Ты же мой любимый дядя Гуки, — продолжая обнимать. — Я и печеньем с тобой поделюсь. Тэхён смотрел на них — на своего омегу, который обнимал чужого ребёнка с такой жадностью, будто всю жизнь только и ждал этого момента. Внутри начало разливаться тепло. Такое сильное, такое огромное, что оно готово было взорваться изнутри, разрывая грудную клетку на части. — Юнчин, — позвал Тэхён. Малыш поднял голову от груди Чонгука. — Ты большой молодец, — сказал Тэхён, и голос его чуть дрогнул. — Спасибо тебе. Юнчин расплылся в счастливой улыбке и снова прижался к Чонгуку, который всё ещё не отпускал его. — Обнимательный альфа растёт, — заметил Хосок с пола, наблюдая за Юнчином с ленивой улыбкой. — Весь в своего папу. Юнги приоткрыл один глаз. — Что ты хочешь сказать? — То, что один омега, который в кресле сидит, пытается сделать вид, что сейчас не расплачется и что не растроган до глубины души, — усмехнулся Хосок. Чимин, который действительно прятал лицо за кружкой, опустил её и посмотрел на Хосока с таким видом, будто тот только что подписал себе приговор. — Ещё одно слово, — сказал Чимин спокойно, — и ты узнаешь, что одной кружкой чая можно не только обжечься, но и получить по лбу. — Молчу, — мгновенно поднял руки Хосок. Дону тем временем отставил кружку и повернулся к Чонгуку и Юнчину. Малыш уже практически лежал на омеге, пригревшись, и его глазки начали слипаться. — Юнчин, — позвал вожак негромко. — М? — сонно отозвался малыш. — Дядю Чонгука не задушишь? Юнчин на секунду задумался, оценивая, достаточно ли сильно он обнимает, и чуть ослабил хватку. — Так лучше? — спросил он, поднимая голову и глядя на Чонгука снизу вверх. — Лучше, — улыбнулся Чонгук, погладив его по кудрявой макушке. Юнчин кивнул, снова прижался к его боку и закрыл глаза. Печенье, которое он так и не доел, зажатое в маленьком кулачке, медленно сползало на диван. Чимин заметил это, вздохнул и тихо сказал: — Чонгук, если он заснёт, просто передай его мне, я отнесу в комнату. — Хорошо, — кивнул Чонгук. Но сам почему-то не торопился отдавать малыша. Сидел, чувствуя тепло маленького тельца, прижавшегося к нему, и думал о том, что скоро его собственный ребёнок будет таким же. Будет прижиматься, искать защиты, обнимать и требовать печенье. И Чонгук отдаст ему всё — все объятия, всю любовь, всё тепло, которого в нём так много и его хватит на всех. *** Солнце уже поднялось достаточно высоко, когда в доме начали просыпаться люди. Тёплые лучи заглядывали в окна, золотили стены, играли на пылинках в воздухе. Дом наполнялся звуками: где-то скрипнула половица, где-то зашумела вода, на кухне стоял запах свежезаваренного чая. Чимин хозяйничал на кухне. Он двигался между плитой и столом, помешивая что-то в кастрюльке, складывая на большое блюдо печенье, нарезая сыр и фрукты. Рядом, на стуле, свесив ноги, сидел Юнчин и сонно жевал яблоко. — Пап, а дядя Гуки ещё спит? — спросил малыш, прожёвывая. — Не знаю, милый, — Чимин протянул руку и убрал волосы со лба сына. — Давай не будем его будить, он вчера поздно уснул. — Я не буду будить, — серьёзно пообещал Юнчин. — Я буду тихим. Чимин мягко улыбнулся. Юнчин и правда старался — болтал ногами, но почти без стука, и яблоко грыз с осторожностью. Из гостевой комнаты вышел Юнги — взъерошенный, в помятой футболке, с закрытыми глазами. Он на ощупь нашёл кружку с чаем, которую Чимин предусмотрительно поставил на край стола, сделал глоток и только после этого открыл глаза. — Доброе утро, — хрипло сказал он. — Доброе утро, отец, — весело ответил Юнчин, продолжая хрумкать свой кусочек яблока. — Доброе, — ответил Чимин, подойдя ближе, получая ещё сонный поцелуй в лоб от Юнги. — Садись завтракать. Юнги послушно опустился на стул рядом с сыном, взял ложку, но есть не начал — просто смотрел, как Юнчин сосредоточенно жуёт яблоко. — Дай кусочек, — попросил Юнги. Юнчин поднял глаза и протянул отцу надкусанный огрызок. Юнги откусил, поморщился: яблоко было кислое. — Фу, — сказал он. — А мне вкусно! — обиделся Юнчин и спрятал яблоко за спину. Юнги усмехнулся, потянулся и, не глядя, одной рукой взъерошил сыну волосы, задевая ушки, на что те шустро зашевелились. — Ты мне причёску испортил, отец! — возмутился малыш, но не отодвинулся. — Какую причёску? — фыркнул Юнги. — У тебя вихор на затылке, как и у меня. — Не торчит, — насупился Юнчин, но рукой потрогал затылок, задумался и добавил тише: — Ладно, чуть-чуть торчит. — Вот и не придирайся, — сказал Юнги и подвинул к сыну тарелку с нарезанным омлетом. — Ну-ка, давайте ешьте уже, — с наигранной строгостью сказал Чимин, смотря на этих двоих с ощущением, будто за столом сидят Юнги взрослый и Юнги маленький; это заставило его тихонько засмеяться, продолжая помешивать сахар в чае. *** Чонгук спустился вниз не сразу. Он привёл себя в порядок, переоделся, умылся, причесался. Когда он вошёл на кухню, первое, что почувствовал, — запах еды. Вкусный, домашний, тёплый и стало стыдно. — Чимин, — сказал он, застыв на пороге. — Ты зачем... Я должен был сам всё приготовить, вы же гости, а я... Чимин обернулся от плиты, вытирая руки о полотенце. Посмотрел на Чонгука — на его виноватое лицо, на то, как тот мнёт пальцами край кофты. — Чонгук, — сказал он спокойно, даже чуть строго. — Прекрати. — Но вы остались на ночь, я должен был... — Чонгук не знал, как объяснить это чувство — что он, омега этого дома, не встретил гостей как положено, не накрыл завтрак, а спал, пока Чимин всё делал за него. — Ты меня разбудить должен был. Это неудобно. Ты гость, а... — Слушай сюда, — Чимин шагнул к нему, взял за плечи, заставил посмотреть в глаза. — Мы вообще-то не чужие гости. Мы семья. Сами можем встать, сами можем поесть, и для этого совершенно не нужно было тревожить тебя. Чонгук открыл рот, чтобы возразить — по привычке, потому что внутри всё ещё грызло чувство вины, — но Чимин не дал. — Ты вчера, между прочим, столько плакал, — продолжил он уже мягче, но твёрдо, без капли насмешки. — Ты устал. Тебе нужен был отдых. И я не собираюсь будить тебя ни свет ни заря только потому, что какая-то дурацкая традиция велит омеге подавать завтрак гостям. Ты меня слышишь? Чонгук сжал губы. В глазах защипало от того, что Чимин говорит именно то, что ему нужно было услышать. — Слышу, — выдохнул он. — Вот и хорошо, — Чимин отпустил его плечи, легонько хлопнул по щеке. — А теперь садись за стол и ешь. Я не для того готовил, чтобы ты стоял и виновато хлопал глазами. Чонгук слабо улыбнулся. — Спасибо. — Не за что, — Чимин уже отвернулся обратно к плите. — Я яичницу сделал. Ешь давай. Чонгук послушно сел за стол, но к еде не притронулся — просто смотрел на тарелку, крутил в пальцах край салфетки. Чимин бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал. Спустя какое-то время на кухню зашёл Тэхён. Он был в чёрной футболке и такого же цвета свободных штанах, волосы ещё влажные после душа — видимо, только что из ванной. Остановился на пороге, окинул кухню быстрым взглядом и нашёл глазами Чонгука. Тот сидел за столом, такой маленький в своей большой белой кофте, и выглядел потерянным. Тэхён подошёл, сел рядом, плечом к плечу, и тихо спросил: — Всё хорошо? Чонгук кивнул, но кивок вышел неуверенным. — Да. Просто... Чимин уже всё приготовил, а я... — Ты отдыхал, — перебил Тэхён спокойно и начал говорить так, чтобы слышал только Чонгук. — Была бы такая же ситуация у Чимина, как и у тебя вчера, то ты бы тоже сделал бы, как Чимин. Так что не переживай ты так, мы же семья. Он перевёл взгляд на тарелку Чонгука — нетронутую. Потом на стол, где было наставлено столько всего, что глаза разбегались. — Ты ешь? — спросил он, хотя ответ и так был очевиден. Чонгук виновато посмотрел на тарелку. — Собираюсь. Тэхён ничего не сказал. Просто взял его тарелку, подвинул к себе и начал аккуратно накладывать еду. Рядом с яичницей положил кусок сыра, который Чонгук любил, пару кусочков хлеба с маслом, ломтик помидора. — Тэ, — сказал он тихо, когда Тэхён подвинул полную тарелку обратно. — Я столько не съем. — Не съешь — оставишь, — ответил Тэхён, не глядя. — Но попробовать надо. Ты вчера почти ничего не ел, да и Чимин зря что ли старался, — сказал Тэхён, посмотрев на Чимина. — Вот именно, Чонгук, ты не можешь не попробовать, — сразу же подхватил Чимин. Чонгук хотел возразить, но всё же взял вилку. Отломил маленький кусочек яичницы и отправил в рот. Тэхён наблюдал краем глаза, удовлетворённо кивнул и только после этого взялся за свою кружку с чаем. Чимин, который делал вид, что занят своим завтраком, украдкой улыбнулся в край кружки. Юнги ничего не сказал — просто подвинул к Чонгуку вазочку с мёдом, которую тот забыл. А Юнчин, свесившийся со стула, чтобы лучше видеть, громким шёпотом спросил у папы: — Пап, а почему дядя Тэ кормит дядю Гуки, как ты меня? — Потому что заботится, — ответил ему Чимин, не повышая голоса. — Ешь давай свою кашу. Чонгук почувствовал, как уголки губ сами собой ползут вверх. Посмотрел на Тэхёна — тот поймал его взгляд и мягко улыбнулся. — Ешь, — повторил он одними губами. Чонгук кивнул и взял кусочек хлеба с маслом, отправляя его в рот, а следом ещё один. *** Чонгук доел уже почти без принуждения — Тэхён лишь изредка пододвигал к нему то чашку с чаем, то тарелку с фруктами, но делал это так естественно, что Чонгук почти не замечал этих движений. — Я поднимусь наверх, — сказал он, вытирая губы салфеткой. — Позвоню папе. Тэхён кивнул, не задавая лишних вопросов. — Чимин, ты без меня тут не убирай, ладно? Я поговорю с папой и приду, вместе уберём. — Хорошо, Чонгук, не спеши там. Чонгук кивнул, поднимаясь из-за стола, и медленно, будто собираясь с мыслями, направился к лестнице, но на середине пути обернулся. — Ты не поднимешься? — обращаясь к Тэхёну. — Я побуду тут, Чонгук. Иди, поговори с папой, — мягко улыбнулся Тэхён, зная, что Чонгуку стоит поговорить с папой наедине. Чонгук пару секунд постояв, всё же кивнул и скрылся наверху. В спальне он опустился на край кровати, взял телефон, лежащий на тумбочке, и несколько секунд просто смотрел на экран. Потом всё же решился и набрал номер папы. — Гуки? — в трубке сонный голос Чону. — Пап, привет, — Чонгук чуть улыбнулся, откидываясь на подушки. — Вы когда будете? — А? — Чону зевнул. — Джиу сказал, через пару часов где-то. Ты чего так рано? Что-то случилось? — Ничего, — быстро сказал Чонгук, теребя край одеяла. — Просто… соскучился. В трубке повисла пауза. Чону, видимо, проснулся окончательно — в голосе появилась настороженность. — Чонгук, ты плакал? — Нет, — слишком поспешно ответил Чонгук и тут же пожалел об этом. — Пап, вы правда скоро будете? — Через пару часов, — медленно повторил тот. — Ты уверен, что всё хорошо? — Да, — Чонгук закусил губу, чувствуя, как внутри всё трепещет. Второй этаж был тихим, только где-то внизу слышалось, как Тэхён о чём-то разговаривает с Юнги и Чимином. — Я… я просто хочу вас увидеть. — Чонгук… — Пап, правда, всё хорошо, — он почти не врал. Просто не договаривал. — Приезжайте, я вас жду. Чону помолчал ещё секунду, потом тяжело вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Через пару часов будем. — Хорошо, — Чонгук сглотнул. — До встречи. Он положил телефон на тумбочку, закрыл глаза и выдохнул. Пальцы сами собой легли на живот. *** Когда тарелки опустели, а чай был допит, Чимин начал собираться. Юнчин, наевшийся и довольный, сидел у него на коленях и пытался завязать шнурки на своих кроссовках — получалось плохо, но малыш упрямо продолжал борьбу со шнурками. — Пап, они сами не завязываются, — пожаловался малыш, всё же не выдержав. — А ты не торопись, — ответил Чимин, поправляя криво надетую кепку сына. — Старайся делать всё чуть медленнее. Ты так спешишь, сынок, будто мы с отцом тебя оставим и уйдём. Юнчин всё же, послушав папу, спустился на пол и начал по новой завязывать свои шнурочки. Юнги и Хосок уже стояли в прихожей — Юнги придерживал входную дверь, Хосок натягивал куртку. — Чонгук, — позвал Чимин. — Если что-то понадобится, звони сразу, не думай о том, что помешаешь мне, или, может, я занят, или что там ещё тебе может помешать мне позвонить. Понял? Чонгук кивнул, подойдя ближе. — Спасибо, Чимин, — обнимая, — за всё, — тише на ухо. Чимин крепко обнял в ответ. Юнчин, который всё же справился со своей обувью, тоже обнял Чонгука за ноги, потому что до пояса не доставал. — Дядя Гуки, не грусти, — сказал он, задрав голову. — Я приду ещё и печенье тебе принесу. — Конечно, Юнчини, я буду тебя ждать, — Чонгук погладил его по кудрявой макушке. — Только ты тоже приходи, ладно? — и смотрит так в самую душу своими большими глазками. — Обязательно приду, обещаю. — И дядю Тэ я тоже обниму, — добавил малыш и, отпустив Чонгука, переключился на Тэхёна, который нагнулся к нему. — Ну давай, — усмехнулся Тэхён, получая объятия от маленького альфы. Юнчин обнял его крепко и, отстранившись, серьёзно сказал: — Дядя Тэ, смотри за дядей Гуки хорошо, а то он опять плакать будет. Тэхён не сдержал улыбки. — Конечно, боец, обещаю, что буду за ним хорошо смотреть, — потрепав малыша по голове, сказал Тэхён. Юнчин же, оставшийся довольным ответами старших, заулыбался и подбежал к Юнги, беря того за руку. Дону ушёл чуть раньше них — ему тоже нужно было возвращаться в собственный дом, до которого было недалеко, но всё же дела не ждут. Когда все попрощались и разошлись, Чонгук и Тэхён остались одни. В доме стало тихо — только часы тикали на стене, отмеряя время до приезда Джиу и Чону. Чонгук стоял посреди прихожей в большой белой кофте, с руками, опущенными вдоль тела. Он смотрел на закрытую дверь и молчал. Тэхён подошёл сзади, обнял, положил подбородок на плечо. — Тэ, — позвал он тихо, не отрывая лица от его шеи. — М? — Я хочу… — Чонгук замолчал, собираясь с мыслями. — Когда папы приедут… я хочу собрать всех. Тэхён замер. Чонгук почувствовал, как напряглись его плечи. — Всех? — Ну… родных. Юнги с Чимином и Хосоком, пап, отца… — Чонгук говорил быстро, будто боялся, что если остановится — не сможет продолжить. — Всех. И рассказать. Всем сразу. Вместе. Тэхён ничего не говорил, внимательно слушая омегу. Просто гладил его медленно, успокаивающе по спине. — Чтобы один раз, — добавил Чонгук тише. — Как думаешь? В голосе Чонгука прозвучало что-то детское, просящее разрешения. Тэхён вздохнул. — Чонгук, — позвал он. Чонгук тихо отозвался. Тэхён развернул его к себе лицом, беря его лицо в свои ладони. — Мы можем рассказать эту новость всем, как только ты захочешь. Он помолчал секунду, а потом выдохнул как-то тяжело, сбивчиво. — Но, честно тебе скажу, мне уже не терпится. И в этих словах не было ни грамма привычной уверенности. Только живое, настоящее, почти нетерпеливое: «Я больше не могу молчать». Чонгук моргнул, удивлённый такой откровенностью. Тэхён — всегда сдержанный, всегда спокойный — сейчас смотрел на него горящими глазами, и в них читалось что-то детское, почти мальчишеское. Будто он сам не ожидал, как сильно хочет крикнуть на весь мир о том, что у них будет ребёнок. — Правда? — тихо спросил Чонгук. — Правда, — Тэхён усмехнулся уголками губ. — Я не говорил, потому что не хотел давить. Но если честно… я уже всем мысленно рассказал об этом раз двадцать. Чонгук, услышав это, весь заулыбался, прижимаясь к альфе всем своим телом, а тот, в свою очередь, крепко обнял, целуя в лоб. *** Чонгук поднялся в спальню, собрал разбросанную одежду — свою, Тэхёна, постельное бельё, которое давно пора было сменить, — и с огромной корзиной спустился в подсобку. Стиральная здесь стояла старая, ещё дедовская. Деревянный короб из морёного дуба, обшитый медными полосами, с массивным вентилем сбоку и двумя чугунными рычагами сверху. Такие делали вручную мастера-краснодеревщики ещё до того, как Чонгук родился. Внутри — медный бак, куда заливалась нагретая в печи вода, и лопастная мешалка, которую нужно было крутить ручкой. Раньше Чонгук не любил это дело. Когда он жил с папой, стиркой всегда занимался Чону. Чонгук помнил, как сидел на табурете в углу, пока папа мерно крутил тяжёлую ручку, напевая что-то себе под нос. А потом они вместе развешивали мокрые простыни во дворе — папа подавал, Чонгук цеплял прищепками, стараясь, чтобы ткань не касалась земли. Когда Чонгук начал жить с Тэхёном и начал вести собственное хозяйство, стирка поначалу бесила. Она отнимала силы, время, руки болели от рычага, а спина ныла после того, как Чонгук наклонялся над коробом, выкручивая тяжёлые мокрые вещи. «Зачем так сложно?» — думал он тогда, злой и уставший. Но со временем что-то изменилось. Может быть, он вырос. Может быть, просто привык. Размеренный скрип лопастей, тепло от медного бака, пар, поднимающийся над водой, — в этом появилось что-то почти медитативное. Чонгук перестал спешить. Научился слушать, как шумит вода, чувствовать, как уходит напряжение из плеч с каждым поворотом ручки. Теперь стирка была способом побыть наедине с собой, привести мысли в порядок, успокоиться. Чонгук загрузил тёмное бельё, зачерпнул порошок из берестяного туеска, залил тёплую воду из бака и закрыл тяжёлую дубовую крышку. Потом взялся за рычаг, провернул раз-другой — лопасти внутри зашумели, закрутили воду. А потом его едва не вывернуло. Резкая, приторно-травянисто-химическая волна ударила в нос, подкатила к горлу, и Чонгук едва успел отвернуться от короба и схватиться за край верстака. Тошнота поднялась мгновенно — такая сильная, что перед глазами поплыли круги. Он замер, часто дыша ртом, стараясь не вдыхать носом. Пахло порошком. Тем самым порошком, которым он стирал всегда; этот запах всегда казался ему просто «нормальным», ни резким, ни приятным, никаким. Сейчас он пах хуже, чем что-либо в этой комнате. Чонгук с трудом выпрямился, прижимая ладонь ко рту. Сделал осторожный вдох — и снова едва не согнулся пополам. — Чёрт, — прошептал он, чувствуя, как к горлу подступает кислый привкус. Он отступил от деревянного короба на шаг, потом на два, пока не упёрся спиной в стену. Тошнота не отпускала, но уже не была такой убийственной — просто висела где-то в груди неприятным комком. Он посмотрел на машину. Остановить? Слить воду? Смысла не было — вещи уже полоскались в этом отваре. — Ладно, — сказал он сам себе глухо. — Потерпим. Он приоткрыл оконце в подсобке, свежий воздух потянул внутрь, и Чонгук наконец смог вздохнуть полной грудью. Запах порошка всё ещё чувствовался, но уже не так остро. Он опустился на табурет, выструганный из берёзы, стоящий в углу, и закрыл глаза. Он сидел так несколько минут, приходя в себя, и уже почти успокоился, когда в дверном проёме показался Тэхён. — Ты чего здесь сидишь? — спросил он, останавливаясь на пороге. — Всё хорошо? Чонгук поднял на него глаза — усталые, виноватые. — Тэ, — позвал он тихо. — Иди сюда. Тэхён шагнул внутрь, присел перед ним на корточки, заглядывая в лицо. — Что случилось? — Понюхай, — Чонгук кивнул в сторону стирального короба. Тэхён повёл носом. — Что-то не так? Нормально же пахнет. — Тебе нормально? — Чонгук посмотрел на него с недоумением. — А что? — Тэхён склонил голову. — Чем тебе не угодил этот запах? Мы им всегда стирали. Чонгук сглотнул. Посмотрел на туесок с порошком, потом снова на Тэхёна. — Меня чуть не вывернуло, — сказал он тихо. — Когда первый раз вдохнул... такая волна подкатила, что перед глазами потемнело. Тэхён нахмурился. Ещё раз втянул воздух — и снова не почувствовал ничего необычного. — Может, из-за чего-то другого? Уверен, что из-за порошка? — Уверен, я, — уже чуть ли не с обидой в голосе сказал Чонгук. — Я тебе говорю — едва не вырвало. До сих пор мутит, если принюхаться. Он замолчал, вдруг вспоминая. — Чимин, — выдохнул он. — Что? — не понял Тэхён. — Чимин говорил, — Чонгук поднял глаза, посмотрел на Тэхёна. — Когда он был беременный Юнчином... его выворачивало от запахов. Он говорил, что не мог находиться на кухне, если там пахло мясом. Что его тошнило от чая, от трав, от мыла. Помнишь? У нас дома? Чимин выбежал на крыльцо, потому что ты ужин готовил? Тэхён нахмурился, припоминая, а потом его лицо медленно изменилось. — Помню, — сказал он. — Я тогда расстроился, что он не оценил мою стряпню. Чонгук откинулся назад, прижимаясь затылком к стене. Взгляд его стал каким-то потерянным, почти испуганным. — Значит, и меня теперь будет воротить? — спросил он, и в голосе прозвучала горечь, смешанная с обидой. — От всего подряд? От любимого чая? От твоего ужина? Я не смогу есть то, что люблю? Пить то, к чему привык? Он провёл ладонью по лицу — слишком нервно и резко. — Чимин рассказывал, что не мог смотреть на жареное мясо месяцами. А я его обожаю. И суп твой... и пироги с капустой, которые папа печёт... — голос дрогнул. — Неужели теперь от всего этого меня будет тошнить? Неужели я даже чай свой любимый не смогу пить? Он замолчал. В маленькой подсобке повисла тишина, нарушаемая только мерным поскрипыванием лопастей стирального короба. Тэхён смотрел на него — на опущенные плечи, на закушенную губу, на то, как омега теребит край рукава, и видел в этом не каприз, а настоящую печаль. Чонгук любил еду. Любил готовить, любил кормить, любил пробовать новое. И мысль о том, что теперь его собственное тело будет отвергать привычные вкусы и запахи, явно пугала его больше, чем он показывал. Тэхён медленно подался вперёд. Взял Чонгука аккуратно за подбородок большим и указательным пальцами, заставляя поднять голову. Кожа под его пальцами была холодной. Чонгук посмотрел на него — испуганный, растерянный, почти как ребёнок. — Послушай меня, родной, — сказал Тэхён спокойно, не повышая голоса. — Твой организм сейчас работает за двоих. Он защищает вас обоих. И если ему что-то не нравится — это не потому, что он тебя наказывает. Это потому, что он заботится о нашем волчонке. Понимаешь? Чонгук моргнул, но не ответил. — Это же не навсегда, — продолжил Тэхён, чуть поглаживая большим пальцем его скулу. — Чимин же рассказывал — к концу беременности всё прошло. И он снова пил свой чай, и ел жареное мясо, и даже требовал добавки. Всё возвращается. Нужно просто перетерпеть. Он склонил голову, ловя бегающие глазки Чонгука. — А пока — мы найдём, что тебе можно и от чего тебя не будет воротить. Что будет вкусно и полезно для вас обоих. Чонгук шмыгнул носом. — А если меня будет тошнить от всего? — Значит, будем есть то, от чего не тошнит, — Тэхён усмехнулся уголками губ. — Хлеб и воду? Будем есть хлеб и воду. Яблоки? Куплю целую тележку. Он чуть наклонился ближе, и голос его стал тише. — Чонгук, я не отпущу тебя одного с этим. Ты можешь плакать, можешь злиться, можешь меня ненавидеть за то, что я заставляю тебя есть, когда ты не хочешь, но ты не будешь проходить через это в одиночку. Чонгук смотрел на него, широко раскрыв глаза. Слёзы предательски навернулись на глаза. — Вот ты говоришь так, и я снова хочу плакать, — прошептал он, выпячивая нижнюю губу. — Это нечестно. — Я просто говорю правду, — ответил Тэхён, вытирая большим пальцем слезу под его глазом. — А правда в том, что ты — самый важный человек в моей жизни. И ребёнок, которого ты носишь, — самый важный после тебя. Он убрал руку, но не отстранился — остался сидеть на корточках перед Чонгуком, глядя снизу вверх. — А теперь, — сказал он уже более будничным тоном, — давай-ка подумаем, что делать с этим порошком. Потому что если он тебя выворачивает, то стирать им мы больше не будем. Чонгук всхлипнул — на этот раз от смеха. — Ты серьёзно? Прямо сейчас? — А что? — Тэхён приподнял бровь. — Дело-то житейское. Не нравится запах — убираем. Купим другой. Из ольховой золы и ромашки или вообще без запаха. Главное, чтобы тебя не тошнило. Он поднялся и протянул Чонгуку руку. — Вставай. Посидим на кухне, выпьешь что-нибудь тёплое. Может, тошнота пройдёт. Чонгук взял его за руку, позволил поднять себя. Ноги слегка подкашивались, но Тэхён придержал его за талию, не давая упасть. — Тэ, — сказал Чонгук, уткнувшись носом ему в плечо. — М? — Спасибо. Тэхён ничего не ответил — только поцеловал его в макушку и повёл к выходу из подсобки. Они вышли в коридор, и Чонгук сделал несколько шагов, но потом остановился. — Постой, — сказал он, оборачиваясь на дверь подсобки. — А бельё? Оно же там осталось... — Я потом докручу, — отмахнулся Тэхён. — Иди давай, садись. Тебе сейчас нужно отдыхать, а не стоять и переживать о какой-то стирке. Чонгук хотел возразить — по привычке, потому что внутри всё ещё грызло чувство, что он должен всё делать сам, да и бельё же теперь там чуть ли не плавает, — но Тэхён посмотрел на него так, что все возражения умерли, не родившись. — Иду я, иду, — сказал он и побрёл на кухню, чувствуя за спиной тепло альфы, который шёл следом.