Blonde hair is wide the ocean makes me

Открытый океан являл миру свое первозданное великолепие — его бездонную красоту можно было постичь, лишь затаив дыхание и следя за игрой солнечных лучей — они пронизывали толщу воды длинными, дрожащими копьями света, пока не растворялись в бледном песке обелевшего дна. Рядом с песчаными дюнами высились исполинские рифы, вылепленные самой жизнью из радужного известняка. Особенно ярко они раскрывались в жаркие полуденные дни, когда между кораллами и водорослями мерцала тропическая рыбья чешуя — стаи рыб кружились вихрем, подхваченным морскими течениями, путались в каулерпе, ныряя в тенистые заросли и вырываясь из них сверкающим потоком, они бросали на покрытые древним мхом валуны бегущие блики — бликующие пятна света, которые тут же стирала набегающая волна. Древний, отточенный ритм жизни, подчинявшийся приливам, течениям и безмолвному зову глубин. Кавеху нравилось прятать ладони в прохладный, светлый песок, вздымать его пальцами и смотреть, как он медленно оседает обратно, образуя призрачное облако, плывущее по течению. Нравилось подносить к глазам обкатанные водой цветные камушки — сердолик, зелено-голубой малахит, прозрачный, как слеза, кварц — и сквозь их толщу разглядывать искаженное, подернутое рябью небо. Нравилось вытягивать свой длинный, переливающийся янтарным светом хвост, чувствуя, как вода ласково обтекает каждую чешуйку. Но больше всего ему нравилось, когда мелкие, совсем юные рыбешки — пока еще бесстрашные и любопытные — подплывали к нему и начинали теребить его длинные, золотистые волосы, прячась в них, как в подводных зарослях. Особенно ценил он эти тихие, простые радости в минуты долгих и тяжких раздумий, когда мир вокруг будто замирал, оставляя его наедине с течением воды и легкой щекоткой у виска. Любимым местом для размышлений у Кавеха была особенно древняя и глубокая чаша рифа. Подводные скалы сжимали её кольцом, словно охраняя светлую песчаную поляну в самом центре. А на этом песке, наполовину уткнувшись в дно, торчали странные, прекрасные архитектурные обломки — словно скелет давно забытого храма. Резные колонны, оплетённые теперь кораллами. Тонкая, ажурная перемычка, чудом сохранившаяся за долгие века, и стенные ворота из белого камня, от которых уцелела лишь верхушка арки, одиноко вычерчивающая изящный изгиб в толще воды. Кавех не знал, откуда взялись эти руины. К тому месту и близко не было никаких следов человеческих поселений, ни на берегу, ни под водой. Казалось, этот храм возник сам собой или был принесён сюда каким-то забытым течением, и теперь он прятался в морской глубине, скрытый от всех других русалок, будто предназначенный только для одного Кавеха. Тишина здесь была особой — насыщенной эхом прошедших эпох, и в этой тишине его тяжёлые думы обретали странную, умиротворяющую ясность. Именно в этих безмолвных руинах Кавех впервые и встретил Хайтама. Чужак появился внезапно — он вплыл в чашу рифа почти бесшумно, и его изумрудный хвост, сливаясь с лесом темных водорослей, был едва различим. Кавех, застигнутый врасплох в самом сердце своего уединения, почувствовал почти инстинктивное возмущение. Это место было его тайной, его убежищем, и вот теперь здесь, среди древних камней, плавал некто другой. Хайтам не извинялся и не спешил уплывать. Он замер, изучая обломки колонн с отстранённым любопытством. Его спокойствие было невыносимым. Их первый разговор мгновенно перерос в резкую, тихую ссору, больше похожую на столкновение двух течений — тёплого и ледяного. И эта искра взаимного непонимания стала поводом для будущих частых ссор и споров. Хайтам не был похож на других. Сородичи Кавеха жили хором — их дни были наполнены совместной охотой, переливчатыми песнями и бесконечными беседами на солнцепёке. Они были общительны, беспечны и просты, как перламутровая ракушка. Хайтам же казался существом иного порядка — он был молчалив, наблюдателен и держался на расстоянии, будто между ним и миром существовала стена. Эта отстранённость, эта загадочность и притягивали к нему внимание Кавеха с такой непреодолимой силой. Он не мог просто забыть того, кто посмел нарушить его одиночество, сохранив при этом своё собственное. Если бы Кавеха тогда спросили, что именно в Хайтаме привлекало его больше всего на том раннем этапе их странных отношений, он, не задумываясь, ответил бы: его хвост. Он не был крупнее или длиннее, чем у самого Кавеха. Но его зелёный цвет был иным — не ярким, а глубоким, насыщенным, как изумруд, затерявшийся на морской глубине. И чешуя… Чешуя Хайтама была совершенной. Хайтам не носил украшений — ни жемчужных нитей, оплетающих тело, как у многих русалок, ни причудливых рыбьих скелетов, как делал это их общий знакомый Сайно, он даже не вплетал в тёмные волосы яркие водоросли и не собирал на шею поблёкший хлам, принесённый чайками. Именно эта аскетичность и позволяла Кавеху без помех наблюдать. Он видел, как безупречная чешуя на боках плавно и почти незаметно переходила в более бледную, гладкую кожу торса, лишь редкими, мелкими чешуйками расползаясь по животу. Видел, как бледные, выразительные лопатки красиво контрастировали с высокими спинными плавниками, тонкими и прочными, словно лезвия. И как на самом кончике хвоста широко расходились в стороны прозрачные, словно сотканные из света, плавники. Они пышно распускались веером в те редкие моменты, когда Хайтам, раздражённый или задумавшийся, начинал сильнее вилять хвостом. Чем дольше Кавех смотрел на эту чешую, тем более гипнотической она ему казалась. Она не просто блестела — она переливалась тысячей оттенков зеленого. И это было самой прекрасной вещью, которую Кавех наблюдал за всю свою жизнь. Хайтам был особенным — действительно особенным сокровищем, утерянным в глубоких водах океана, как и тысячи других драгоценностей. Как позднее заметил Тигнари со свойственной ему мудрой усмешкой: «Всё было ясно с самого начала. Ты довольно очевиден, Кавех». Но сам Кавех с этим никогда бы не согласился. То, что казалось понятным для стороннего наблюдателя, для него самого не было столь однозначным. Потому что русалки, ко всем своим достоинствам и слабостям, обладали одной особенностью — склонностью додумывать сверх всякой меры. Чувство, зародившееся в нём — это странное, колючее влечение к Хайтаму — могло быть чем угодно: простым любопытством, горькой досадой от распрей, восхищением перед чужой особенностью, или же всем сразу, переплетённым в один неразрывный узел. Считать это очевидностью? Это было бы слишком просто. А в глубинах океана, как знал Кавех, простых вещей не бывает.

***

Ритуалы ухаживаний у русалок были по-настоящему особенными. Тонкие и нежные в повседневной жизни существа, они никогда и ничего не признавали прямо, вслух. О чувствах другой русалки можно было лишь догадываться по целому своду красноречивых знаков. По особенной, чуть сдержанной улыбке, что появлялась лишь в присутствии одного определённого русала, по самой лучшей, самой жирной добыче, скромно положенной рядом на ужин, по неторопливым, завораживающим круговым танцам у самой поверхности воды, когда в лучах заходящего солнца плавники раскрывались во всю свою невероятную ширь, демонстрируя тонкий ажур. По сложным картинам, нарисованным на песке кончиком хвоста или пальцем — геометрические спирали, стилизованные волны, силуэты рыб. Эти рисунки потом бережно обкладывали ракушками, гладкой галькой или веточками кораллов, превращая песчаные рисунки в мандалы. А ещё — по ручным поделкам, в том числе искусному плетению из прочных и гибких водорослей, из которых создавались браслеты для запястья или венки для волос, инкрустированные ракушками. Но самым интимным и тайным знаком считались песни. Не громкие, общие напевы для всего косяка, а тихие, личные мелодии, которые один русал мог напевать, проплывая мимо скалы, где отдыхал его объект воздыханий. Эти песни не имели слов в привычном понимании — они состояли из щелчков, переливчатых трелей и звуков, похожих на звон хрусталя. Их мелодия была совершенно уникальной и интимной. Кавех знал — время для намека пришло, когда искать Хайтама по поводу и без, чтобы в очередной раз его раздразнить, а после, взвинченным, уплыть обратно в уединение рифов, уже не оставалось сил. Это стало наваждением, физической потребностью, ни коем образом не восполнимой. Проблема была в том, что Кавех вообще не был уверен, знаком ли Хайтам хоть сколько-нибудь с русалочьими традициями. Все его попытки действовать по канону разбивались о равнодушие. Жирная, блестящая туша лучшей рыбы, пойманной на рассвете, оставалась лежать нетронутой. Сочные фрукты, доставленные с материка чайками и разложенные как драгоценности, загнивали под водой. Тщательно сплетённая из волокон водорослей сумка — парная к его собственной, практичная и красивая, — была встречена чем-то гораздо более худшим, чем прямой отказ: молчаливым скользящим взглядом, после которого Хайтам просто возвращался к своему занятию. Он предпочитал размокшие, почти распадающиеся человеческие книги, которые он изучал с куда большим вниманием, чем любой из даров, предложенных ему Кавехом. Это было невыносимо. И именно это бессилие и подтолкнуло Кавеха к последнему, самому отчаянному и прямому жесту. Идея пришла к нему как озарение: создать картину, мозаику из самого дна. Изображение должно было быть достойным своего адресата — сложным, глубинным, таким же загадочным, как и сам Хайтам. Подготовка заняла недели. Кавех нырял в самые темные расщелины, где гнездились устрицы с жемчугом необычного оттенка — не белого, а серого, фиолетового, даже черного с радужным переливом. Он искал осколки фарфора с затонувших кораблей, гладкое бутылочное стекло, обточенное веками до состояния драгоценности, плоские плитки сланца, кусочки разноцветного коралла. Каждый фрагмент отбирался с ювелирной тщательностью по цвету, форме и блеску. Место для мозаики он выбрал на плоском каменном плато недалеко от руин — там, где слабый подводный свет падал под правильным углом. Дни напролет он проводил, склонившись над будущей картиной, вкладывая в каждый камешек частицу своей души. Он выкладывал извилистый риф, стаю серебристых рыб, уходящих вдаль, и одинокую фигуру русала в центре, смотрящего вверх, на искаженную рябью поверхность. Когда работа была завершена, он привел Хайтама к этому месту, стараясь сохранить на лице маску равнодушия, хотя сердце билось с силой прибоя. Он молча указал на свое творение, ожидая увидеть хотя бы искру удивления или восхищения. Хайтам остановился. Его взгляд скользнул по сложному узору, по кропотливому подбору оттенков, по одинокой фигуре в центре. Он смотрел долго, так долго, что у Кавеха зародилась робкая надежда. А потом Хайтам медленно повернул к нему голову, и в его глазах не было ни признательности, ни интереса. — Что это? — спросил он, повторно осмотрев картину сверху донизу. В тот момент Кавех понял, что между ними лежит не просто непонимание, а настоящая пропасть. И мост через нее построить, возможно, никогда не удастся. Итак. Кавех решил предаться отчаянию с полной самоотдачей. Запасясь едой и тяжёлыми думами он улёгся среди древних руин и погрузился в грусть. Кавех лежал неподвижно, позволив печали обволакивать себя, как холодное течение. Он смаковал каждую горькую мысль, каждый неудавшийся жест, напевая тихую, жалобную мелодию, которая растворялась в воде, не находя слушателя. В этой театральной, но искренней меланхолии была своя горькая услада — если не можешь получить желаемое, можно хотя бы с полным правом и красотой страдать от этого. Ночевал Кавех там же — в самой глубине океанской рифовой чаши, прячась в густых водорослях или зарываясь поглубже в прохладный песок. Он заранее предупредил Тигнари, что его тоскливый период продлится неделю, а то и больше. Кавех не хотел никого видеть, слышать и чувствовать — он жаждал лишь полного, беспросветного уединения. Особенно горько становилось на душе от осознания того, что как раз на эти дни выпадал период активного поиска пар и брачного спаривания. Весь риф будто приходил в сладостное, томное движение — русалки и русалы расползались по укромным уголкам, сплетаясь гибкими хвостами и обвивая друг друга руками, нежась в лунных дорожках и обмениваясь поцелуями, в воде стояло особое, тёплое и густое от счастья биение жизни. Кавех тоже хотел этого — хотел неимоверно, но на его долю, к великому сожалению, выпало лишь это гнетущее, безрадостное одиночество. Он лежал в своем укрытии, сжимая в пальцах песок, и слушал, как издалека доносятся чужие счастливые песни. Дни тянулись чередой безрадостного безделья — Кавех плавал по кругу, ел, иногда рисовал на песке и играл с мальками, иногда просто лежал, посапывая, или притворялся спящим, закрывая глаза. Он не знал, сколько именно времени прошло с момента его добровольного затворничества — день, два, может, все четыре. Но ближе к вечеру одного из дней, когда море окрашивалось в особенный, горящий цвет заката, а водная толща наполнялась медным сиянием, взгляд Кавеха перекрыла длинная, знакомая тень. Она заслонила собой дрожащий свет, вынудив его лениво и нехотя приоткрыть один глаз. Кавех проморгался, смахнул с лица спутавшиеся пряди волос и уставился прямо на Хайтама. Тот нависал над ним, глядя в ответ таким же, если не более, возмущённым и откровенно хмурым взглядом. — Что ты тут делаешь? — спросил Кавех недовольно, привставая на локтях. Песок осыпался с его плеч. — Я хотел спросить то же самое. — Не думал, что тебя вообще будет интересовать моё местоположение. Даже удивительно. Зачем пожаловал? Снова посмотреть на руины? — Я искал тебя несколько дней, — вместо ответа произнес Хайтам, опускаясь еще ниже и ближе к Кавеху, пока его тень полностью не накрыла лежащего, — Тебя не было у Тигнари, ты не… Ты не участвовал в выборе пары. На верхней части рифа тебя никто не видел. — И ты, конечно, «обеспокоился»? — Кавех вырвал это слово с такой ядовитой иронией, что вода вокруг, казалось, на мгновение сгустилась. — Я решил проверить, всё ли в порядке. — Проверил? — Кавех недовольно взбрыкнул хвостом, подняв новое облако песка, — Что ж, прекрасно. Тогда можешь уходить. — Я не собираюсь уходить. Объясни, почему ты сидишь здесь безвылазно? — Почему ты вечно ничего не понимаешь? — голос Кавеха сорвался, полный давней боли и досады. — Я носил тебе подарки, делал вещи, постоянно приплывал… Я даже выложил для тебя целую мозаику из камней! Но ты прекрасно дал понять, что я тебе не интересен. Довольно. Ты достаточно надо мной поглумился. Я всё понял. Спаривайся с кем хочешь, но оставь меня в покое пожалуйста. — С чего ты решил, что ты мне не интересен? Кавех чуть не задохнулся от возмущения. — Ты не принял ни одного моего ухаживания! Ни одного! Что я ещё должен был сделать? Спеть тебе любовную балладу? Уж изволь. Хайтам замер. Кавех не видел его лица, но всем существом чувствовал, как в той голове идёт напряжённая, стремительная работа — как слова обретают смысл, как пазл наконец складывается. И как в конце этого процесса принимается решение. Кавех, сжавшись от стыда и обиды, резко перевернулся, уткнувшись лицом в тёплый песок. Пусть уплывает. Пусть не видит, как дрожат его плечи. Но прежде чем его хвост успел ровно лечь на дно, он почувствовал вдоль спины резкое, тёплое трение чешуи о чешую. Не уплывающее, а приближающееся. Хайтам не ушёл. Сильные, уверенные движения обвили его хвост, перевернули обратно и мягко, но твердо прижали ко дну тяжестью другого тела. — Ты ошибся, — прозвучало у самого его лица, и голос Хайтама впервые за всё время звучал так полно, ясно и томно — Кавех дрогнул хвостом от смеси ужаса, удивления и пришедшего многим позже восторга. Он прижался головой к нижней части челюсти Кавеха и уткнулся носом ему в шею. Когда этот жест был встречен глубоким, довольным ворчанием, Хайтам, словно обретя уверенность, потерся чувствительными жаберными щелями о его шею. По телу Кавеха пробежала стая огненных мурашек — этот жест был одним из самых сокровенных и доверительных, знаком глубокой привязанности и признания. Кавех, слабо понимающий, что творится с его разумом и телом, полностью разомлел, позволив Хайтаму прижаться к себе еще сильнее, растворившись в этом новом, долгожданном контакте. Хайтам провёл руками по задней части его упругого хвоста, перебрался ладонями на живот, утверждая Кавеха как своего партнёра, и дрогнул внутренними голосовыми связками, издав низкое, почти неслышное рокотание, когда Кавех, осмелев, ответил ему тем же. — Тебе это нравится? — спросил Хайтам, и в его голосе впервые прозвучала сдержанная, но явная усмешка, пока Кавех лишь рокотал в ответ и нетерпеливо терся о него хвостом. — З-заткнись, просто заткнись… Верхняя часть хвоста Кавеха, скрытая под мягкими наростами плавников, была особенно гладкой и уязвимой. Они принадлежали к разным видам русалов, и Хайтам, явно незнакомый со строением тел других, действовал осторожно, почти наугад. Его пальцы скользнули по нежной, лишённой грубой чешуи коже, пока не нащупали то, что искали: гладкое отверстие, которое уже припухло от возбуждения. Из него выглядывал влажный, тёплый кончик члена. Хайтам замер на мгновение, изучая, а затем ладонь легла на это место, мягко обтекая его, принимая форму, — жест одновременно исследовательский и властный, окончательно стирающий все прежние недомолвки. Хайтам одобрительно погладил Кавеха по щеке свободной рукой, а затем ладонь, лежавшая ниже, аккуратно сдвинула мягкие стенки отверстия, которое послушно поддалось под его прикосновением. Он обхватил ладонью рифлёный, влажный кончик члена Кавеха и осторожно сделал пробное движение вверх. Кавеха пронзило ощущение, сходное с прикосновением к электрическому угрю — резкое, обжигающее и ослепительно приятное. Его тело вздрогнуло, а хвост затрепыхался в судороге наслаждения, когда член одним длинным, неумолимо медленным движением выскользнул наружу полностью. Он был длинным, тёмно-красным, с лёгкой, приятной ребристостью, и Кавех чувствовал, как окончательно тает в этих уверенных руках, теряя всякий контроль. Он искренне надеялся, что строение Хайтама не слишком отличалось от его собственного, иначе сцепиться было бы мучительно сложно, а одна только мысль о сцепке заставляла Кавеха трепетать от нетерпения. Его надежда, казалось, была услышана. Собственные паховые плавники Хайтама также приоткрылись, обнажая тёмное, пульсирующее отверстие. Кавех, собрав остатки решимости, просунул в него пальцы, нащупал скользкую, твёрдую плоть и, осторожно цепляя, вытянул наружу. Хайтам при этом содрогнулся всем телом — и Кавех успел заметить, как его обычно бесстрастное лицо исказила та же волна острого ощущения, отчего на душе стало сладко и торжествующе. Однако член Хайтама оказался иным — не ребристым, а заострённым и почти абсолютно гладким, немного более длинным и ощутимо толстым, похожим на член кита или касатки. Кавех громко сглотнул, инстинктивно крепче сжимая его в ладони, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая, готовая плоть. — Я очень надеюсь, что ты будешь осторожным, — выдохнул он, — Крайне осторожным. — Я не причиню тебе вреда, Кавех, — прозвучал в ответ низкий, непривычно мягкий голос, — Обещаю. Больше говорить они не пытались. Слова утонули в совершенно других взаимодействиях. Хайтам с немым упоением принялся вылизывать рот Кавеха, вникая в него с той же методичной сосредоточенностью, с какой до этого наглаживал его промежность. Их члены притирались друг к другу, скользя по гладкой чешуе и коже, а язык Хайтама исследовал чужой рот, неумело скользя по зубам, прежде чем сплестись с чужим, неожиданно длинным языком. Если бы Хайтам мог увидеть язык Кавеха полностью, он бы поразился его размеру и возможностям. Это было до головокружения сладко и забвенно — Кавех мог бы, если бы захотел, проникнуть им глубоко внутрь чужой глотки, или, что волновало его больше — он мог бы проникнуть им в спаривающее отверстие, которое сейчас взволнованно трепетало. Он с наслаждением отложил эту идею на потом, мысленно пообещав себе осуществить её в следующий раз, когда Хайтам будет менее собран. Хайтам смог отлипнуть от его рта лишь через долгое время, когда они оба — достаточно расслабленные и полностью распаленные — возбудились настолько, что раскрылись не только половые чешуйки, но и сами отверстия, влажные, пульсирующие и готовые. Между ними не оставалось ничего, кроме жара, дрожи и молчаливого, обоюдного согласия на то, что должно было произойти. Хайтам медленно отерся о промежность Кавеха, скользя по гладкой чешуе и оставляя на ней густые, маслянистые и теплые капли предэякулята. Кавех готов был снова начать возмущаться — Хайтам вечно тянул, неужели он собирался тянуть и сейчас, когда сам Кавех, абсолютно готовый, был способен буквально вскипеть от желания? Но прежде чем протест сорвался с его губ, Хайтам подался бёдрами вперёд. Кончик его члена лишь коснулся бархатистых, уже раскрывшихся лепестков входа, и замер. Это была последняя, невыносимая пауза, и Кавех, не в силах её выдержать, сам подался навстречу, приглашая его войти. Он принял в себя первые несколько сантиметров, и стало ясно — член проникнет глубже без сопротивления. Но когда кончик упёрся в ту самую, глубоко скрытую и невероятно уязвимую точку, до которой Кавех сам добраться никогда не мог, из его горла вырвался резкий, обрывистый вскрик — не от боли, а от шока чистейшего, ослепительного ощущения. Хайтам, повинуясь инстинкту, ответил низким, горловым урчанием и крепче прижал его к себе, заставляя сильнее сцепиться, глубже принять. А после, не отпуская, втянул Кавеха в ещё один дикий, влажный поцелуй, поглотив его следующий возможный звук. Кавеху ничего не оставалось, кроме как поверхностно, часто дышать жабрами, наслаждаясь ощущением наполненности, которая с каждой секундой становилась всё полнее, жарче, неотвратимее. И тогда, словно неосознанно, из его груди начали вырываться те самые привычные русалкам напевные звуки — высокие, вибрирующие трели и поскуливания, которые яснее любых слов показывали, насколько безмерно получаемое им удовольствие. Хайтам слушал эту песню, и ритм его движений, уже не сдерживаемый, становился глубже и увереннее, находя прямой, животный отклик в каждом звуке, что издавал Кавех. Он сдерживался изо всех сил, медленно выходя почти полностью, а затем, так же неспешно, входя обратно, каждый раз точным, выверенным движением массируя простату Кавеха. От каждого такого прикосновения по спине русала пробегала долгая, сладостная дрожь, заставлявшая его выгибаться и сжиматься сильнее. Хайтам выглядел блаженным, его обычно холодный взгляд теперь горел тёплым, сосредоточенным светом, будто Кавех был самой редкой и ценной жемчужиной во всём океане, которую он наконец-то держал в своих руках. Каждое нервное окончание в теле Кавеха трепетало в такт движениям члена Хайтама, которые задевали его чувствительный, уже натёртый и болезненно-приятный вход. Кожа под лёгкими чешуйками пылала и ныла, требуя всё большего трения, большей глубины. Тяжёлые, настойчивые толчки их бёдер сопровождались сдавленными криками, пока что-то глубоко внутри Кавеха не переступило последнюю грань. Он взвыл, высоко и протяжно, затрепетав всем телом в мощной судороге, когда его отверстие судорожно сжалось, выжимая из него долгий, изматывающий оргазм. Выражение лица Хайтама стало напряжённым, почти строгим, когда его собственное наслаждение достигло пика. Он вогнал себя в Кавеха до самого основания, пока их бёдра не встретились, и кончил, беззвучно содрогнувшись в немой, но мощной волне, наполняя нутро Кавеха горячей спермой. Кавех, едва улавливая краем сознания происходящее, мог лишь смутно осмыслить своё послеоргазменное блаженство и жар чужого семени внутри. Но куда яснее, чем любая мысль, до него доносилось другое: его собственная песня, всё ещё льющаяся из самой глубины, была теперь подхвачена чужим голосом. Их песни сплелись в одну общую, хриплую и нестройную, но бесконечно красивую брачную песнь, которая вибрировала в воде вокруг них. — Я никогда не прогонял тебя, когда ты приходил, — прозвучал низкий голос Хайтама. Его пальцы медленно проводили по боку Кавеха, словно запоминая плавный изгиб, — И меня всегда восхищала твоя… настойчивость. Твой интерес к древним зданиям, которые другие считали просто грудой камней. Ты привлекал меня с самого начала. Я думал, ты понимал это, когда мы вместе плавали, собирали книги или осматривали руины. Для меня это и было знаком. Кавех слабо фыркнул, прижимаясь лбом к его плечу. — Ты идиот, Хайтам, — выдохнул он беззлобно, и в его голосе звучала усталая, но счастливая улыбка, — Но, по крайней мере, твой красивый хвост теперь принадлежит мне. Хайтам притянул его ближе, оставляя нежные поцелуи на жабрах и ушных плавниках.