Точка кипения

Пити не любил целоваться. Во-первых, потому что для этого нужно было снимать монокль, а без монокля он чувствовал себя слепым котёнком. Во-вторых, потому что механическая рука в такие моменты норовила зажать что-нибудь важное — не со зла, просто рефлекс. В-третьих, от волнения подскакивало давление в ранце, и вместо нежного выдоха изо рта вырывалась струя горячего пара. Но Грег, зараза такая, всё равно тянулся. Это случилось на закате. Они сидели на крыльце вагона, привалившись друг к другу плечами. Грег что-то чертил в своём блокноте — кажется, очередной мост, который никогда не построят, потому что Пити найдёт способ сделать его лучше из старого рельса и трёх гаек. Пити чинил будильник. Просто так. Чтобы чем-то занять руки. Потому что если руки не заняты, они начинают тянуться к Грегу, а этого нельзя допускать. Слишком жарко. Слишком. Слишком. В прерии стрекотали цикады. Где-то далеко пыхтел дирижабль, заходя на посадку. Из трубки ранца вырывались ровные, спокойные струйки пара. — Пити, — позвал Грег. Голос у него был такой, каким он обычно говорил про мосты. Надёжный. Тёплый. — М? — Повернись. Пити повернулся. И сразу пожалел. Грег смотрел на него в упор. Без своей обычной интеллигентной улыбочки. Серьёзно. Собачьи глаза — они вообще оружие массового поражения, а у золотистого ретривера — ядерная боеголовка. — Ты чего? — хрипло спросил Пити. Стрелка на манометре дрогнула. Была зелёной, а стала... ну, почти зелёной. — Ничего, — сказал Грег. — Просто смотрю. — Нашёл на что смотреть. Кот старый, механика скрипит... — Красивый. Механика скрипит, потому что ты её не смазываешь. Я тебе масло приносил. Английское, между прочим, лучшее в колониях. — Моя механика, хочу — скрипит, хочу — нет! — огрызнулся Пити, но стрелка предательски поползла к жёлтому сектору. Собачья морда разгладилась, расплылась. Тепло. Так, что у Пити внутри что-то ёкнуло — не механическое, живое. То самое, что осталось ещё от настоящего кота, до того как его перебрали по винтикам. — Иди сюда, — сказал Грег. И потянулся. Первый поцелуй вышел скомканным. Пити забыл снять монокль, и тот больно ткнулся Грегу в скулу. Механическая рука, сволочь такая, вместо того чтобы обнять, вцепилась в воротник мундира и смяла идеально отутюженную ткань. Изо рта вырвался пар — горячий, сбивчивый, совсем не романтичный. — Прости, — выдохнул Пити, отдёргиваясь. — Я... давление... — Тихо, — Грег не отпустил. Его ладонь — тёплая, широкая, совершенно живая — легла на затылок Пити, притягивая обратно. Второй поцелуй был другим. Грег целовал его так, словно проектировал мост. Обстоятельно. Надёжно. С расчётом на века. Он придерживал Пити за затылок, большим пальцем гладил основание уха, там, где шерсть переходила в металл крепления монокля. И от этого прикосновения у Пити внутри что-то плавилось. Манометр пополз вверх. Жёлтый. Ближе к красному. Из трубки ранца повалил пар — густыми, неровными клубами. — Грег, — прошептал Пити в перерыве между поцелуями. — Грег, я сейчас взорвусь. — Не взорвёшься, — шепнул Грег ему в губы. — Я держу. И поцеловал снова. Медленно. Глубоко. Так, что у Пити подкосились колени — в прямом смысле, потому что механические суставы иногда вели себя странно, когда он очень волновался. Они сползли с крыльца прямо в пыль. Грег — на спину, Пити — сверху, уткнувшись носом в ямочку между ключиц, там, где пахло чернилами и чем-то очень, очень надёжным. Манометр зашкалил в красный. Изо рта шёл пар. Из трубки ранца — тоже. Пити трясло — то ли от перенапряжения механизмов, то ли от того, что происходило в груди там, где у живых котов сердце. — Слышишь? — выдохнул он, прижимаясь ухом к груди Грега. — Что? — У тебя тоже стучит. Грег засмеялся — тихо, грудью, и от этой вибрации у Пити окончательно поехала крыша. — Это называется сердце, Пити. У всех бывает. — У меня — манометр. — Одно и то же, — Грег провёл рукой по его спине, по лопаткам, по медным креплениям ранца. — Просто у тебя снаружи. Пити поднял голову. В прерии догорал закат — оранжевый, рыжий, точь-в-точь как его собственная шерсть пару лет назад, пока в нее окончательно не въелись пыль и ржавчина, сделав шерсть почти медной, темной. Грег смотрел на него снизу вверх, и в собачьих глазах было столько преданности, словно одно слово — и он отдал бы все, что имеет. — Я люблю тебя, — Грег заулыбался. Не как в прошлый раз — глупо так, широко, счастливо. Как щенок, которому дали огромную кость. Стрелка манометра дёрнулась и, кажется, попыталась пробить стекло. Пити открыл рот — выпустить пар, сказать что-то язвительное, спрятаться за привычным ворчанием. Но вместо этого выдохнул: — Знаю, — струйка пара ударила Грега в нос, обжигая в одной точке, но терпимо. Грег чихнул. — Будь здоров, — буркнул Пити, утыкаясь обратно ему в шею, пропахшую потом и пылью. — Спасибо, — Грег шмыгнул. Они лежали в пыли, и это было, наверное, самое нелепое зрелище во всех колониях: имперский офицер в измятом мундире и рыжий кот с паровым ранцем, вдвоём посреди прерии, пока цикады стрекочут свои бесконечные серенады. — На нас кто-нибудь наедет, — лениво заметил Пити. — Пусть попробуют, — Грег зевнул. — Я их зачерчу. — Чем? — Логарифмической линейкой. Она острая. Пити засмеялся — хрипло, с присвистом пара. Смех перешёл в кашель, кашель — в урчание, и вот он уже лежит, уткнувшись в Грега, и мурлычет так громко, что вибрирует земля. — Ты кошмар, — сказал Грег, гладя его по голове. — Ты просто ходячий кошмар. Я офицер имперских войск, у меня карьера, репутация, перспективы... — А теперь? — А теперь я лежу в пыли с котом, у которого изо рта валит пар, и это лучшее, что со мной случалось. Они лежали в молчании. Минуту. Две. Солнце почти скрылось за горизонтом. — Пойдём в вагон, — сказал Грег. — Скоро стемнеет, а у тебя клапаны остывают на холоде. — У меня клапаны всегда в порядке, — буркнул Пити, но послушно поднялся. Грег встал следом, отряхнул мундир. Посмотрел на воротник — безнадёжно. — Пити. — Чего? — Ты мне мундир сломал. — Не сломал, а придал индивидуальности. — Меня начальство съест. — Скажи, что на тебя напал дикий кот. Грег усмехнулся и обнял его за талию. Пришлось привстать на цыпочки — Пити был выше на голову, и это каждый раз заставало врасплох. Самого Пити это никак не смутило — положил шершавую ладонь ему на голову и потрепал и без того сбившуюся шерсть. — Идём уже, — буркнул он, увлекая Грега к вагону. — А то завтра весь город будет знать, что имперский офицер валялся в пыли с каким-то механиком. В вагоне было тепло. Печка ещё не погасла, и в воздухе пахло маслом, железом и почему-то яблоками — Грег утром принёс пирожков от миссис Крэнстон. А большего и не надо. Потому что они были друг у друга. И пар — горячий, обжигающий, бьющий с такой силой, что мог выбить зубы.