Хвостатый переполох в МБОУ СОШ

Они зашли в квартиру. Калыван ожидал увидеть что угодно — берлогу холостяка, склад рыбных консервов, музей военных трофеев. Но квартира Симо оказалась... обычной. Чисто, уютно, на стене ковёр, в углу велотренажёр, на полке книги. Пахло, правда, рыбой, но Калыван уже привык. Даже нравилось. — Раздевайся, — скомандовал Симо, скидывая свитер. — Чай ставить буду. Пломбир в морозилке. Печенье твёрдое, как моя челюсть, но если в чай покрошить — норм. Калыван начал раздеваться. Снял шапку и остался в фуфайке. Симо удивился: — Ты чего в фуфайке? На улице плюс десять. — Это... ну... традиция, — засмущался Калыван. — Я без неё как без рук. Вернее, без хвоста. Она тёплая, люблю пот. — Нет, снимай давай свою броню, мой куличик, — усмехнулся Симо, подходя и берясь за пуговицы. — Ща мы тебя разденем и... Он расстегнул фуфайку. И замер. На груди у Калывана, на цепочке, висела икона. Иисус Христос. С ликом скорбным, глазами печальными и нимбом над головой. Крупная такая икона. Металлическая. Блестит. Симо побледнел. Потом покраснел. Потом его кривая челюсть издала звук, похожий на скрежет тормозов говновоза. — Ты... — выдохнул он. — Ты это... серьёзно? Калыван не понял: — Что? Икона? Ну да, бабушка дала. Чтобы хранил. А что такое? Симо отшатнулся, как от огня. Глаза его сверкали. — ЧТО ТАКОЕ?! — заорал он. — Ты знаешь, сколько я с этой конторой пидорасов воевал?! Ты знаешь, что мне попы на войне обещали?! "Бог с тобой, сынок, иди убей!" А когда я вернулся с челюстью, этой самой, кривой, — он ткнул себя в скулу, — они сказали: "Молись, сынок, и исцелишься"! Я молился! Не исцелился! А знаешь почему? ПОТОМУ ЧТО БОГА НЕТ! Калыван стоял с распахнутой фуфайкой, с иконой на груди, с торчащими ушами и чувствовал, как внутри разгорается странный пожар. Симо злился. Симо кричал. Симо был в ярости. И ЭТО КАЛЫВАНА ЗАВОДИЛО. Уши встали торчком. Хвост напрягся. Запах пряников усилился до такой степени, что, казалось, сейчас изо рта повалит пар с корицей. — Ты... ты такой красивый, когда злишься, — выдохнул Калыван. Симо поперхнулся воздухом. — ЧЕГО?! — Говорю, злость тебе идёт, — повторил Калыван, делая шаг вперёд. — Глаза горят. Челюсть прямо... ровнее стала. И пахнешь ты... рыбой своей... я сейчас сознание потеряю. — Ты больной?! — Симо отступил к стене. — У тебя икона на груди, я тут атеистическую тираду выдаю, а ты заводишься?! — Ага, — кивнул Калыван. — Ещё как. Симо упёрся спиной в ковёр. Пути к отступлению не было. Калыван нависал над ним, уши его подрагивали, хвост с черкашом медленно покачивался, запах пряников заполнил всю квартиру, перебивая даже сюрстрёмминг. — Сними это, — прохрипел Симо, кивая на икону. — Сними, или я... — Или что? — мурлыкнул Калыван, наклоняясь. Симо понял, что пропал. Он ненавидел Иисуса. Обожал пряничный запах. И дико хотел эту лохматую бочку в валенках, несмотря на весь религиозный конфликт. — Сними... пожалуйста, — попросил он уже тише. Калыван вздохнул, потянулся к цепочке... и тут его нога зачесалась. Прямо пятка. Он вспомнил. — О! — сказал он. — Подожди секунду. Он сел на пол, снял валенок, засунул руку внутрь, покопался и достал... пряник. Тёплый ещё. Свежий. Пахнет мёдом и натоптышами. — На, — сказал он, протягивая пряник Симо. — Съешь. Успокойся. Я знаю, ты нервный. Моя бабушка всегда говорит: "Хочешь мужика успокоить — дай ему пряник". Симо смотрел на пряник. Потом на Калывана. Потом опять на пряник. Икона всё ещё болталась на груди, но теперь рядом с ней красовался счастливый омега с хвостом, который от радости вилял. Симо взял пряник. Откусил. Прожевал. — Вкусно, — сказал он неожиданно спокойно. — Ну вот видишь, — улыбнулся Калыван. — А ты кричишь. Симо доел пряник. Посмотрел на икону. Вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Носи свою икону. Только... можно я на неё смотреть не буду, когда мы... ну... — Можно, — кивнул Калыван. — Я её отверну. Он ловко развернул икону на груди обратной стороной. Там оказалась наклейка: "Сделано в Китае" Симо вылупился. — Это... это подделка?! — Ну, — засмущался Калыван. — Бабушка на рынке купила. Зато дёшево. И Иисус добрый. А китайский Иисус, говорят, даже лучше — быстрее молитвы обрабатывает. Симо молчал секунд пять. Потом его кривая челюсть расплылась в улыбке. Самой кривой, самой прекрасной улыбке в мире. — Ты идиот, это же Ким Чен Ын, — сказал он. — Знаю, — ответил Калыван. — Идиот, от которого пахнет пряниками, с китайским Иисусом (Ким Чен Ыном) на груди и валенками на ногах. — И хвостом, — добавил Калыван, вильнув для наглядности. — И хвостом, — согласился Симо. — Иди ко мне. Калыван наклонился. Они поцеловались. Пахло рыбой, пряниками и чуть-чуть — китайской краской от иконы. На кухне закипел чайник. А в прихожей двое дураков наконец-то перестали спорить о религии и начали заниматься тем, ради чего, собственно, и затевалась эта встреча.