"Спокойной ночи, Март 7"

Черно-красное небо таяло на кончике языка расплавляющейся гнилью, застряло в горле едким привкусом металла, обжигая глотку точно кипятком, с вязкой вонью стекающего жира, сползающего по длинным тощим стволам, черных до сажи, деревьев. Ветви скрипели, обламываясь от обездвиженного ветра, свистели, стучась друг о друга точно железная проволока, спутываясь и растягиваясь; черные деревья склонялись над выжженной землей, перемешанной с грязью после проливного дождя соленых слез, щиплющих мелкие раны на губах, что окрасили белые зубы в розоватый цвет. Темень вдаль вглядывается, щурится, разглядывая даль ровно поделенного горизонта на красный и черный цвет, сквозь тощие стволы-прутья — тонкая фигура на горизонте рассыпается в труху, невесомо падая на прожженную землю. Она делает рывок вперед, острыми каблуками увязая в вязкой шипящей грязи, взбирающейся вверх по ноге, впитываясь в кожу тонким слоем слизанной сажи; руками хватается за ледяные железные стволы, оставляющие ожоги от прикосновения на коже сквозь перчатки, режется об них, средь ярко-красного не видя крови собственной. Мертвое пространство сужается, звеня писком после взрыва средь кромешно тишины, заливая в уставшие глаза и уши яркую кровь, вгрызающуюся в роговицу глаза, ослепляя приторно красным цветом красного бархата. Темень кровь глотает носом и ртом, разжевывая язык, смакуя сладкий привкус специй, металла и дерьма, льющийся в глотку тонким розовым волосом, застрявшим в горле. Зубы бьются о медь проволоки, оставляя слюну на шерстяных черных нитях стволов деревьев — запах умирающего в агонии марта, таявшего оставшегося снега в преддверии апреля в голову выстреливает, набивая голову соленым свинцом, словно плюшевому медведю. Темень кричит безмолвно, цепляясь за сажу, лезвия, нити, поглощая мертвое пространство как сырой подмороженный фарш, хрустя таящим льдом, глотая тонких копошащихся червей, кусающих опухший язык. Бисер скатывается по земле, гремя воем стучащих колоколов, ударяющих по голове мерным покачиванием из стороны в сторону; она схватить его пытается, погружая пальцы в раскаленное алое месиво, льющееся на неё с красно-черного неба дождем нескончаемым, и шепчет тихо сквозь воплю не то свой, не то чужой: «Ну где же ты, Март 7». Глотает бисер жадно, вкушая память саму воплощенную в холоде россыпи померкшего блеска, застревающего меж зубов как жир, впивающийся в раны на языке возгорающимся воспоминанием. Взрывается потоком чувств не ограненных, прорезающих желудок тонким плоским стеклом в попытке выбраться из тела хрупкого — Темень в пустоте утопает, барахтаясь руками как средь теплой воды океана, задыхаясь от слез чужих. На языке слышит вкус горелого пряного августа и со вкусом созрелых огромных желтых подсолнухов, тянущихся к заволоченному черному небу. Улыбается, не чувствуя вкуса тронувшегося льда мартовской оттепели и белоснежных подснежников. Подсолнухи и георгины распускаются в груди, расцветая сквозь дырявые легкие, обвивая ребра зелеными крепкими стеблями — и чешется под грудью всё, прорываясь сквозь кожу наружу в соленый, как расплавленный металл, океан. Темень грудь разрывает пальцами с хрустом спелого сочного яблока, не чувствуя боли всякой, лишь замирает от ужаса, смотря на остатки легких, облепивших тонкие нежные лепестки, пропитанные кровью её же. Глядит с восхищением и жалостью за тело свое-чужое, растворяющееся в копоти пожара и треске горящих деревьев, покрытых толстым слоем угля. Длинные красные шелковые локоны обвивают шею веревкой крепкой, удушая, сплетаясь с розовыми волосами, вырывают из горла замученное «Х», с привкусом имени незнакомого-родного. В красной застелившей пелене очертания вырисовываются, сжимающие сердце прутьями раскаленными тоской и любовью к дому — прикасается тень с волосами алыми к лицу её-не её, обнимая нежно по материнскому, обволакивая песчаной жарой и выжженными подсолнухами. «Март 7, ты вернулась», — слышит в воспоминаниях на языке, пропитанное любовью скребущей, ласкающей лепестки цветов, вырвавшихся из груди. Обрывает волосы красные на шее, падая в темноту непроглядную, от которой глаза жмурит как от чистого белого света. Шепчет одними губами: «Я не знаю где Март 7, госпожа Химеко», — и раскусывает последнюю бисеринку, стирая обожженный август в черный, поглощая без остатков, слизывая влагу прошедшего дождя с воздуха как со стекла. В груди цветы вянут, превращаясь к прутья пронзающие, в гвозди ржавые, в кожу въедаясь кислотой до боли, сменяя чернотой ожогов до опаленного мяса. — Я обязательно найду тебя, Март 7, — чувствует на израненных губах солью пролитых слёз не её, оставшихся со стихшим именем «Химеко» и гнилью распустившихся подсолнухов. Удар. Тьма облизывает ноги, как собака, всасываясь в расцветающие кровоточащие раны, копошась в них как черви, обвивающие прутья да гвозди ржавые — Темень в черноту всматривается, вдыхая густое масло застывшего обездвиженного воздуха, по которому тьма льётся, проникая в неё. Она хватает тьму за шкирку как котенка, отбрасывая вдаль, в пустое пятно, иллюзорно поблескивающее; встает несмело, слыша грохот выпавших из дырявой плоти гвоздей, проваливающихся в пол как в сметане. Небытие скрипит в ушах, подобно несмазанным петлям двери, елозит широтой пространства под ушной раковиной, заползая глубже; прутья тело пронизывающие раскаляются магмой сох, бурлящей в ней как в чайнике — Темень за прутья хватается через боль, вынимая их из тела как ножи, закусив распухший язык от боли. Пальцы зияющую рану во всю грудь задевают, касаясь плоти беззащитной, оставляющей красный след горелого сентября на перчатках. «Быть может, ты внутри меня, Март 7», — усмехается легко, руку просовывая в грудь саму, утопив тонкую кисть в нежности живого мяса и льющейся крови, меж ребер ведёт запястье, лаская нежно как зверя дикого. Ребра на кожу давят, впиваются клыками зверя хищного к сердцу путь скрывая; остатки разорванных легких под ногтями остаются, забиваясь под ними пленкой белесой. Сердце своё-чужое под пальцами стучит трепетно-надрывно, плача одиноко надрывно словно младенец — ладонь кладет на него, сжимая как поющего соловья, вопрошая безнадежно: «Ты тут, Март 7?», — ответа не слышит, только хрип собственный от слёз. — Мама, — сердце от голоса далекого застывает, прижимается к ладони холодной как птица напуганная, не шевелясь. Голос, ноющий, в душу лезет плачем ледяным, в желании в груди пылающей скрыться, вторит сипло: «Мама, мама, ты тут мама». Темень от гласа Оронис дрожит, по сторонам осматриваясь, её лик увидеть, стараясь — сердце из груди вырывает, желая осветить его огнем живым бездну слепую. Обжигается холодом об ребра, сдавливая сердце иссохшее, не горящее факелом над головой — пожирает чернила пространства, гния и рассыпаясь в руках в прах. — Мама, мам, я тут, мама, — голос Оронис кружит над ней, грузно ложась на плечи, прижимаясь весом невидимых нитей времени и памяти к телу измученному. — Где же Март 7, Оронис? — Мама, мама. — Где же Март 7, Оронис? — Мама. — Оронис, неужели ты не знаешь где Март 7, будучи титаном?! — злость копится в груди, вспыхивая красными бутонами, расцветшими под ногами, со смятыми лепестками, поднявшимися и застывшими на месте, подобно лезвиям окровавленным. Пустота блестит плачем Оронис, разверзаясь дождём над головой, стучащим по лепесткам цветов нежных и тонких, сминающий их в капли краски разлившейся. «Мама, мама», — гудит в ушах, цепляясь за лохмотья платья обвисшего. — Я не твоя мать, Оронис, я не Март 7, Оронис, — божественная печаль грызет разум, заполняя грудь, разорванную, одиночеством липким и колючим, стекающим по коже по ногам к мерцающим цветам. Она шагает твердо по дороге выложенной алым в небытие, втаптывая тоску чужую в пустоту вместе не унимающимся зовом, съедающим её желудок без остатка. «Я найду тебя Март 7, найду», — шипит она сквозь протяжное «мама» одинокого титана. Хруст. Мир взрывается тысячью осколков зеркала, падая ей на голову воспоминаниями фотопленки, сжигающей глаза белым ярким светом и писком тишины; стекло градом обрушается на неё, звеня переливом хрусталя, вонзаясь в тело кинжалами. Скрежет железных колес поезда о рельсы язык режет, металлом бьется о зубы, стирая эмаль — Темень экспресс любимый Март 7 поедает, разжевывая старательно, в слюне топя тепло ковра и пристальный взор «сада воспоминаний». В груди шумит тепло разговоров обыденных, занавешенных тонкой вуалью, к которой ей не прикоснуться. В желудке сжимается все в желании выблевать тихий мерный свет спокойной жизни. На Темень её отражение собственное глядит с тысячи зеркал, вторя друг другу поочередно: «Ты Март 7? Где Март 7?», — размывается все и хрустит, как первый выпавший снег, морозящий ноги, ослепляющий блеском тонченного алмаза. На неё отражение чужое, серое смотрит, стучась в разбитое зеркало как в дверь, крича надрывно бесшумно как в немом кино под неугомонный хор: «Ты тут Март 7? Ты Март?». Она стекло бьёт, вкушая его, хрустя им блаженно, ведя языком, опухшим, по краю скола, оставляя след кровавый, как клятву вечную непрошенную, от которой плавится всё и стонет, задыхаясь от целых легких. Серая тень в зеркало бьётся настойчиво, битой прорывая ткань пространства самого, и гаснет постепенно, превращаясь в блеклый стеклянный бисер с замершими словами — Темень шепчет отречено: — Ты знаешь где Март 7? Тень к стеклу прилипла, лишившись рассыпавшихся ног, утопая плавно в раскаленном серебре, кричит сквозь пространство всё: «? 7 траМ отэ ыТ» — и бьет остатками рук поверхность воды незастывшей в теплом декабре месяце. — Я не понимаю тебя, где Март 7? — 7 траМ ыТ. — Я не понимаю тебя! — она кричит отчаянно, руки в раскаленную лаву опуская, ощущая, как варится кожа до самых костей, слезая тонкими пластами, развариваясь в кипятке до волокон. Хватает стеклянный серый бисер, тающий на ошметках кожи и побелевшего мяса, испивает его как воду живую, блаженно вкушая лёд воспоминаний, водой сползающий по языку — длинные серые волосы в чужих-её руках мягкие и шелковистые, машинное масло ударяет в нос благовонием вместе с влажным грязным ноябрем. «Стелла», — застревает в горле, оставляя чужие синяки на теле от биты и битвы, неуклюжих ссадин и падений, под слоем тонкого ноябрьского снега и далекого эха слова «Белобог». Желтый цвет заполняет её сполна, вливаясь в легкие тоской и горем, с привкусом горькой коры голых трясущихся осин, слепит выглянувшим солнцем из-за серой пелены высоких тонких облаков — смотрит глаза в глаза, улыбаясь энергией нескончаемой, скручивающейся в животе в тревогу, и говорит: «Так вот ты где все это время была, Март 7». — Я не Март 7, — повторяет Темень как мантру, вновь и вновь, на спине тяжесть потери ощущая грузом тяжким, — Но я найду её. Глотает без остатка стекло бисера блестящего, обмораживая губы и зубы, поглощая воспоминание теплое средь белой пустоши, покрытой снегом. Дождь. Бензин льется ей на голову нескончаемым ливнем, пропитывая ткань в вони не начавшегося пожара и грохота машин, переливаясь в отблеске отражений зеркал радужными пятнами, вырисовывая силуэт девичий. «Где же ты, Март7», — беспомощно шепчет она, стоя в окружении плавленого зеркала, пачкающего кожу черных туфлей, средь небытия. Бензин проедает глаза кислотой, стирая грани пустоты в болезненных фантазмах, пятнами вырисовывает тень Март 7, отдаляющейся и рассыпающейся на осколки — Темень давит на глаза ногтями, впиваясь в левый глаз, в попытке схватить её за руку и остановить. Вырывает левый глаз с корнем, ногтем тыкая в склизкое слезящееся глазное яблоко, прямо в красную радужку; больные пальцы сжимают око со всей мягкостью что только могут, вытягивают мышцу вялую, оставляющую алый след на бедной щеке, прилипая. «Быть может так я найду тебя, Март 7», — говорит она, захлебываясь в настоявшейся вони бензина, затуманившей разум в пелене промышленных отходов, и глотает глаз собственный, смакуя железную сладость на языке, застревающую меж зубов. Кожей ощущает порыв ветра теплый, хлещущий по её ногам, хрупкие лепестки цветов касаются её, снимаясь под каблуками в кашу — воздух пахнет расцветающим мартом и не стаявшим снегом. Темень глотает глаз, взрываясь сама красками разноцветными, превращаясь в кляксу акварельных розовых разводов и пищащие птиц весенних. Темень глаз открывает, погруженная в предрассветную дымку средь бескрайнего поля подснежников и тюльпанов, склонившиеся пред ней в молитве безмолвной — среди тишины блаженной Март 7 спит, окутанная цветами её охраняющими. Темень к ней ближе подходит, склоняясь обликом безобразным над ней — губами окровавленными обожженными и рваными её губы целует, слёз не сдерживая, проливая на лицо её, своему идентичное. «Вот где ты была все это время, Март 7», — улыбается облегченно, падая рядом обессиленно, средь цветов и начавшегося марта. — Спи ещё, дорогая, ещё не время просыпаться. И сжимает руку её в руке своей, пальцы тонкие с пальцами обезображенными переплетая. — Спокойной ночи, Март 7.