Связанные пламенем

Рука Боумена сжимается на моей шее, почти лишая возможности дышать. Я отчаянно пытаюсь вырваться из его мертвой хватки, но тщетно. — В чем дело, миссис Аккерман? Не любите пожестче? Я чувствую, как бешено стучит в висках, пока этот ублюдок пытается вытрясти из меня душу. Спустя мгновение он разжимает пальцы. Я обессиленно падаю на пол, жадно хватая ртом воздух и пытаясь восполнить кислород в легких. Кашель разносится по всему дому; я дрожащей рукой потираю шею в тех местах, где он только что меня касался. — Теперь посмотрим, насколько тебя хватит, когда я буду трахать тебя раз за разом, пока не решу остановиться. И поверь мне, в ближайшие несколько часов этого не произойдет. Я издаю невольный смешок, поднимая на него полный презрения взгляд. — Не льсти себе, Ронан. Твое раздутое самомнение вряд ли продержится дольше пары минут. В следующий миг он опускается на корточки и с силой хватает меня за волосы. Резкая боль заставляет меня вскрикнуть. — Тот факт, что ты — Аккермановская шлюха, не делает тебя неприкосновенной. Советую выбирать выражения, если хочешь дожить до утра. Крик пронзает стены дома, в то время как дорогой темный паркет заливается кровью. Несколькими часами ранее — Звонил твой отец. Кажется, Боумен навел справки и решил нанести удар самым грязным образом. — Леви входит на кухню, потирая переносицу. — Фирма Джонатана разорена, он в отчаянии. — Что? Я ошарашенно вскакиваю со стула, подходя ближе. — Ты хочешь сказать, что мой отец — банкрот? Леви притягивает меня к себе и целует в макушку. — Не паникуй. Я разберусь. Сейчас поеду в офис твоего отца и всё выясню. А ты, — он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, — останешься здесь. И не смей выходить из дома или кого-то впускать. Ты поняла? Я кратко киваю в ответ. Леви резко притягивает меня к себе, сминая мои губы в глубоком, отчаянном поцелуе. В этом жесте — вся его скрытая тревога и обещание защиты. — Жди меня. Я скоро. Как только дверь за ним закрывается, я начинаю нервно мерить комнату шагами. Руки слегка подрагивают, но пальцы привычно тянутся к серебряной цепочке на шее, перебирая мелкие звенья. Это успокаивает.

***

В офисе Джонатана Фостера царит непривычный хаос. Рабочий стол завален выписками со счетов и графиками, исчерченными агрессивным красным маркером. Отец сидит в кресле, расслабив узел галстука, и невидящим взглядом смотрит в одну точку на стене. Леви входит без стука. Дверь тяжело ударяется об ограничитель, заставляя Джонатана вздрогнуть и поднять голову. На нем нет лица, а в глазах застыла растерянность человека, который потерял управление над собственной жизнью. — Ты быстро приехал. — Голос отца звучит глухо. — Пробки были не такими плотными, как твои долги. — Леви проходит к столу, игнорируя гостевое кресло. Он берет верхний лист из стопки документов, быстро сканируя цифры. — Значит, Боумен перекупил поставщиков и заблокировал доступ к оборотному капиталу? Джонатан тяжело вздыхает и закрывает лицо ладонями. — Не только. Он выставил претензии по старым контрактам через подставные фирмы. К утру счета будут заморожены окончательно. — Он делает паузу, и его голос начинает дрожать. — Я не знаю, как сказать об этом дочери. Она думает, что фирма на плаву. Леви бросает бумаги обратно на стол и опирается на него ладонями, нависая над тестем. В его взгляде нет сочувствия — только холодный расчет. — Мэри знает. Я ей сказал, что ты звонил. И, признаться честно, Фостер, если бы не она, мне было бы глубоко плевать на твои проблемы. Тебе чертовски повезло, что я люблю твою дочь, поэтому я сделаю всё, чтобы вытащить твою задницу из этого дерьма. — В голосе Аккермана звенит сталь. Отец слегка мрачнеет, вставая из-за стола и подходя к Леви вплотную. Его голос становится на тон выше, несмотря на то, что он понимает: такое общение с Леви недопустимо. — Да неужели? А ты не думал, что мои, как ты выразился, «проблемы» случились по твоей вине? Твой партнер, или кто он там, решил через меня насолить тебе, а виноватым остался я? В груди Леви начинает зарождаться ярость — привычная реакция на неуважительный тон. Но, черт возьми, он понимает, что старик Фостер прав. Он заставляет себя тяжело выдохнуть, удерживаясь, чтобы не сорваться. — Сейчас меня волнует другое. Как этот ублюдок узнал о брешах в договорах? Чтобы так ювелирно вырезать твою кредитную линию, нужно знать внутреннюю кухню. Давай думай, Фостер. У нас мало времени. Мне нужно домой, к жене. — К жене… — фыркает отец, отходя и тяжело опускаясь на свое место. — Я знал, что этим кончится… Если с моей дочерью что-то случится, Аккерман… Леви не дает ему договорить: — Нет. Не допущу. — А то как же… — хмыкает отец. — Блять, Фостер, спрашиваю еще раз: каким образом Боумен мог добраться до твоих договоров? Джонатан опускает взгляд, не выдерживая давления. — Кажется... у меня был крот в юридическом отделе. Леви издает короткий, сухой смешок и выпрямляется, доставая телефон. — Ожидаемо, блять. Значит так, Джонатан. Сейчас ты отдаешь мне контакты своего главного бухгалтера и уезжаешь домой. Запрись и никого не впускай. Я попробую перекрыть Боумену кислород раньше, чем он начнет праздновать победу. Леви быстро набирает знакомый номер. — Исаак, помнишь, я несколько раз просил тебя забирать бухгалтерскую отчетность из офиса Фостера? Мне нужно, чтобы ты нашел крысу, слившую информацию Боумену. Начни с бухгалтерии. Займись этим. Сейчас же.

***

Я сижу на кровати в нашей спальне, вертя в руке тот самый кинжал, который Леви подарил мне по возвращении из Франции. До безумия красивая, изящная и смертоносная вещь. Раньше он хранился в сейфе, но сейчас его созерцание для меня сродни медитации: я рассматриваю каждый завиток, каждый камень и сталь, холодно отблескивающую в свете солнца. Звонок в дверь вырывает меня из томительного ожидания, возвращая в суровую реальность. Я подпрыгиваю на месте. Не задумываясь, забираю кинжал с собой и стремительно спускаюсь по лестнице, пока в голове крутятся самые мрачные варианты событий, связанных с отцом. Рука почти ложится на ручку, когда в голове вспыхивает мысль, подкинутая подсознанием в самый последний момент: «Зачем Леви звонить в дверь, если у него есть ключи?» Я включаю камеру, чтобы убедиться, кто именно стал моим непрошеным гостем. На пороге стоит Исаак. Я включаю громкую связь. — Исаак, Леви нет дома, он уехал по делам. Что ты хотел? — Мэри, я знаю. Он звонил мне, просил разобраться с бухгалтерией твоего отца. Мне нужны кое-какие документы, Леви объяснил, где они лежат. Открой дверь. Я растерянно смотрю на кинжал в руках и, недолго думая, прячу его за пояс джинсов. Не хочу, чтобы его видел хоть кто-нибудь. Для всех я — обычная девчонка, не державшая в руках ничего тяжелее пачки купюр. Почему моё чутье не сработало раньше? Я уже проворачиваю замок. Щелчок, знаменующий, что преграды больше нет, звучит как приговор. Леви бы обязательно позвонил и предупредил о визите подчиненного. Это доходит до меня слишком поздно. Дверь распахивается, и на пороге оказываются уже двое. Боумен довольно скалится за спиной Исаака, чувствуя, что жертва загнана в угол и бежать ей некуда. — Ну привет, миссис Аккерман! Я в панике пытаюсь захлопнуть дверь, но Исаак моментально подставляет ногу. Он с силой толкает створку, врываясь внутрь и едва не сбивая меня с ног. Инстинктивно пячусь, не сводя с них взгляда и судорожно перебирая варианты спасения. Боумен закрывает за собой дверь и, довольный, с улыбкой шакала движется в мою сторону. — Миссис Аккерман, надеюсь, вы не против нашего столь внезапного визита. Хотя, честно признаться, я безумно ждал нашей встречи. Я перевожу взгляд на Исаака, стоящего позади него. Пытаюсь оценить его мотивы и с ужасом понимаю: его не заставляли. Он здесь по своей воле. Он — предатель. — Ты же понимаешь, что с тобой будет, если ты хоть пальцем меня коснешься? — мой голос не выдает волнения, хотя сердце готово вырваться из груди. Боумен заливается громким смехом. — Как страшно… — шепчет он зловеще, делая шаг ко мне. Я тут же отступаю назад. — Сомневаюсь, что твой муж вообще доживет до утра. Правлению Аккермана пришел конец. Пора сменить фигуры на доске. А ты… — он делает еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Если будешь послушной девочкой, оставлю тебя себе. Станешь моей любимой игрушкой. Что скажешь? — Скажу: пошел к черту. Его взгляд моментально темнеет, превращаясь в грозовую тучу. — Так я и думал. Я бросаюсь вверх по лестнице, но он нагоняет меня в два счета. Хватает за локоть и грубо впечатывает в свою грудь, лишая возможности пошевелиться. — Я тебя не отпускал. Исаак, который всё это время молча наблюдал за этой картиной, наконец подает голос: — Ронан, оставь ее. Берем нужные документы и валим, пока Леви не вернулся. — Заткнись, Исаак! Сам ищи свои бумажки, а я пока тут развлекусь. — Ронан хватает меня за шею и грубо толкает к стене. Исаак тут же исчезает из поля зрения, скрываясь на втором этаже — он явно не желает быть свидетелем этой расправы. Рука Боумена сжимается на моем горле, почти лишая возможности дышать. Я отчаянно пытаюсь вырваться из его мертвой хватки, но тщетно. — В чем дело, миссис Аккерман? Не любите пожестче? Я чувствую, как бешено стучит в висках, пока этот ублюдок пытается вытрясти из меня душу. Спустя мгновение он разжимает пальцы. Я обессиленно падаю на пол, жадно хватая ртом воздух и пытаясь восполнить кислород в легких. Кашель разносится по всему дому; я дрожащей рукой потираю шею в тех местах, где он только что меня касался. — Теперь посмотрим, насколько тебя хватит, когда я буду трахать тебя раз за разом, пока не решу остановиться. И поверь мне, в ближайшие несколько часов этого не произойдет. Я издаю невольный смешок, поднимая на него полный презрения взгляд. — Не льсти себе, Ронан. Твое раздутое самомнение вряд ли продержится дольше пары минут. В следующий миг он опускается на корточки и с силой хватает меня за волосы. Резкая боль заставляет меня вскрикнуть. — Тот факт, что ты — Аккермановская шлюха, не делает тебя неприкосновенной. Советую выбирать выражения, если хочешь дожить до утра. В этот момент острый клинок упирается мне в поясницу, напоминая о своем существовании. В охватившей меня панике я совсем забыла про единственное спасение, притаившееся под одеждой. Ронан скалится, его лицо находится в считаных сантиметрах от моего, и я чувствую его триумфальное, тяжелое дыхание. Он уверен, что я сломлена. Он не ждет удара. Моя рука медленно, почти незаметно скользит за пояс джинсов. Пальцы нащупывают холодную, рельефную рукоять — этот металл кажется продолжением моей собственной ярости, продолжением моей руки. Все так, как учил Леви. — Засунь свой совет себе в задницу, Ронан, — шепчу я, глядя ему прямо в зрачки. Прежде чем он успевает осознать смысл моих слов, я резким, коротким движением выхватываю кинжал. Первый удар — расчетливый и быстрый — приходится ему по предплечью, которым он вцепился в мои волосы. Сталь с противным звуком разрезает дорогую ткань его пиджака и податливую плоть. Ронан взвывает, инстинктивно разжимая пальцы, и я чувствую, как натяжение в корнях волос исчезает. Он отшатнулся, хватая раненую руку, но я не даю ему времени на передышку. Я перекатываюсь на бок, пружинисто вскакивая на одно колено. Мой следующий удар приходится по ноге. Я вкладываю весь вес тела в удар, полоснув его острием по внутренней стороне бедра, прямо там, где пульсирует артерия. Я чувствую, как нож проходит сквозь мышцы. Крик пронзает стены дома, в то время как дорогой темный паркет заливается кровью. Ронан хрипит, его глаза округляются от шока, и он тяжело заваливается на бок, теряя опору. — Сука! — захлебывается он криком, пытаясь зажать рану на ноге, но кровь хлещет сквозь его пальцы, мгновенно пропитывая штанину. Он тянется ко мне уцелевшей рукой, пытаясь схватить за горло, но я уже не та девчонка, что была несколько месяцев назад. Я — Аккерман. Я перехватываю его кисть, прижимая её ладонью к полу. В глазах Ронана мелькает первобытный ужас. Я заношу кинжал вертикально и с оглушительным, сочным хрустом пробиваю его ладонь насквозь. Острие с силой входит в паркетную доску под ним. Ронан выдает истошный, нечеловеческий вопль, который, кажется, заставляет вибрировать стекла в окнах. Его рука теперь намертво пригвождена к полу. Он дергается, как насаженное на спицу насекомое, но кинжал держит крепко. Я поднимаюсь в полный рост, вытирая капли его крови со щеки тыльной стороной ладони. — Теперь посмотрим, насколько тебя хватит, — мой голос звучит пугающе спокойно на фоне его агонии, — пока ты не истечешь кровью и не сдохнешь. На крики Боумена из комнаты на втором этаже выскакивает Исаак. — Что здесь, черт возьми, происходит? — Убей эту суку! — отчаянно орет Ронан, понимая, что все его планы на меня рухнули в одночасье. Исаак судорожно оглядывает сцену, оценивая масштаб исходящей от меня угрозы. Я стою над Боуменом и с холодной жестокостью продолжаю вытирать его кровь со своего лица. — Твою мать… — шепчет он, медленно спускаясь по лестнице. В этот самый момент входная дверь распахивается с таким ударом, что, кажется, содрогаются стены. Леви за считанные секунды оценивает обстановку: Ронан, бьющийся в конвульсиях от боли, замерший на ступенях Исаак и я… стою рядом, перепачканная алым, но живая. Внутри всё моментально обмякает. Он здесь. Он успел. Остальное — неважно. Мой муж не медлит ни секунды. Он достает пистолет и, не задавая никаких вопросов, пристреливает Боумена как паршивую собаку. Один точный выстрел в голову — и крики затихают навсегда. — Ты цела? — Один вопрос, чтобы просто убедиться. Я молча киваю, уже не скрывая подступающих слез. Внутри всё кричит от облегчения: всё кончено. Леви переводит дуло пистолета на Исаака. Его рука не дрожит, но я вижу, как побелели костяшки пальцев. — Это ты слил договоры Фостера? Ты был с ним заодно? — Голос мужа звучит как надтреснутый лед. — Сука, Исаак… как так? Тот продолжает медленно спускаться, держа руки перед собой в жесте капитуляции. Каждое его движение подчеркнуто осторожно. — Леви, спокойно. Давай поговорим. — Поговорим, мать твою?! — Леви взрывается, и этот крик пугает меня сильнее, чем выстрел. — Вы вломились в мой дом, напали на мою женщину, а теперь ты хочешь, сука, поговорить? Я вижу его терзания сквозь привычную холодную маску. Ему больно. Человек, которому он доверял годы, его правая рука, предал его. Леви разрывается между желанием нажать на курок и потребностью услышать хоть какое-то оправдание, которое всё равно ничего не исправит. Исаак останавливается в нескольких шагах от нас, переводя взгляд с меня на Леви. — Этого не должно было случиться. Ронан обещал, что не тронет ее, — он сглатывает, кивая в мою сторону. — Нам нужны были только оригиналы дарственных на доли в компании Фостера. Боумен хотел, чтобы старик подписал их под давлением, а мы бы легализовали их через свои каналы. Это был просто бизнес, Леви. — Просто бизнес? — Леви делает шаг вперед, сокращая дистанцию. — В моем доме нет «просто бизнеса», когда дело касается моей семьи. — Ты стал мягким, Аккерман, — вдруг тихо произносит Исаак, и в его голосе проскальзывает горькая обида. — Из-за неё ты забыл, как мы строили эту иерархию. Я не хотел её смерти, мне просто нужно было будущее, которое ты перестал нам обеспечивать. Леви долго смотрит ему в глаза. Тишина в доме становится оглушительной, прерываемая лишь моими тихими всхлипами. — У тебя было будущее, Исаак. — Палец Леви плавно ложится на спусковой крючок. — Но ты променял его на амбиции шакала. Пара точных выстрелов обрывают жизнь человека, которому Леви доверял больше всех. Тело Исаака с глухим стуком падает на пол, окрашивая изрезанный паркет в багровый. Я смотрю, как мой муж с нескрываемой горечью в глазах медленно опускает оружие. Я подхожу к нему, осторожно забираю пистолет из его онемевших пальцев и бросаю его в сторону. Не говоря ни слова, прижимаюсь к Леви, наконец позволяя себе слезы, которые больше невозможно сдерживать после пережитого ужаса. Он накрывает меня своими объятиями, утыкается в изгиб шеи и бережно поглаживает по волосам, пытаясь успокоить и себя, и меня. — Всё кончено, малыш. Ты — замечательная, смелая женщина, миссис Аккерман. Он делает глубокий вдох, и я чувствую, как его сердце выравнивает ритм рядом с моим. — И я люблю тебя так безумно, что, кажется, уже не в силах удерживать империю, которую строил годами. Если цена этой империи — твоя жизнь, она мне не нужна. Его признание повисает в воздухе, заставляя меня лишь сильнее вжаться в него и осознать: даже у самых сильных духом есть то, ради чего они готовы пожертвовать всем.