Но есть один нюанс

Сплинтер не был недалеким человеком. С недавних пор он и человеком-то не был, но он по-прежнему прекрасно осознавал и помнил мир вокруг. Обратился он в сознательном возрасте с давно сформировавшимся разумом, а потому понимание невозможности жизни среди людей стало очевидным, едва он пришел в себя от шока. Вытянув чужие руки перед собой, он отметил, что тонкие, покрытые шерстью пальцы пугающе послушны, будто — его. Длинная мохнатая морда была слишком заметна, хотя ранее свой нос он никогда не замечал. Машинально протянув к ней ладони, он едва не впал в новый приступ отчаяния, как вдруг детский всхлип, откуда-то взявшийся в темной подворотне, инородно прозвучал в заложенных ушах. Ему вторил ещё один, а затем ещё… Сплинтер инстинктивно начал выискивать звук, что не составило труда. Стоило опустить взгляд, как он обнаружил четыре барахтающихся черепашки в ярко-зеленой луже. Вернее то, что ранее было обычными черепашками, которых он нес с собой в террариуме. То, что предстало его глазам, уже не было обычными животными. Его человеческий разум осознавал уродство этих созданий. Маленькие зелёные мутанты казались неестественными, слишком потусторонними, как из старых фильмов про инопланетян. Вот только плакали жалобно, совсем как обычные дети. Именно этот звук так воздействовал на него, что вывел из состояния аффекта. Это было не надолго, однако этого было достаточно, чтобы сообразить спуститься в близлежащий люк с крохами на руках. Эти дети были настолько маленькими, что он мог держать их всех четверых в собственных ладонях. Оставшаяся в нем человеческая часть подсознательно считала их нездоровыми, но Сплинтер не был уверен, насколько на самом деле такой вес считается нормальным для новообретеной расы. Чем питаются человекоподобные крохотные черепашки? Преуменьшением было бы сказать, что он был в ужасе. Заставив свой разум сконцентрироваться на выживании, он изо всех сил пытался сберечь маленьких созданий, полностью зависевших от него. Однако, помимо всех тревог, которые мучали его ежеминутно, была ещё одна. Один из детей плакал. Постоянно. Он рыдал взахлёб, доводя Сплинтера до состояния неспособности услышать собственные мысли. Он отказывался от молока, от детских смесей и рыдал до тех пор, пока его не начинало рвать. Чем больше дней шло, тем больше рос внутренний ужас, что ребенок попросту не выживет. Находясь в отчаянии, Сплинтер порезал палец, пытаясь хоть как-то уберечь жизнь младенца от падения в небытие. Он не знал, как ещё постараться дать ему хоть какой-то шанс на жизнь. Чего он точно не ожидал, так это того, что ребенок яростно присосется к пальцу, впервые умиротворенно затихая. Таким образом прошло несколько месяцев. Сплинтер надеялся, что, стоит малышу, которого он назвал Леонардо, окрепнуть, то он сможет питаться детской смесью. Однако время шло, а ребенок по-прежнему отказывался от всего, кроме крови. Это начинало тревожить. Когда у детей полезли зубы, Леонардо прокусил ему кожу новообретенными клыками. Несколько дней Сплинтер приходил в себя, пытаясь свыкнуться с новой реальностью. Страх, что он выращивает что-то неизвестное и потенциально опасное, душил его. Лучше избавиться от этого существа сейчас, пока он ещё слаб. Остальные его сыновья так же малы, они забудут его. Не вспомнят, что когда-то их было четверо… Леонардо смешно агукал, ползал с остальными своими братьями и смотрел на отца своими синими глазами, в которых читалось полное доверие. Любя его слишком сильно, Сплинтер не смог ничего сделать.

***

Понять, что является нормой в их сообществе всегда было непросто. Донателло знал, что вся их семья в принципе не нормальна — по крайней мере так говорил отец. Он рассказывал, что их внешность иная, чем у существ на поверхности, а потому необходимо было жить тайно. Норму — определяет большинство, а их семья, к сожалению, была катастрофически мала в пределах мира. Дон не считал себя и свою семью какими-то «не такими». В конце концов он сам определял норму для себя. Жесткая чешуйчатая кожа — норма. Панцирь, ощущающийся безопасностью — норма. И то, что у его семьи у всех разный рацион — норма тоже. Сплинтер стоит у газовой конфорки, на которой стоит бурлящая кастрюля. Возле их переносной духовки есть небольшая рабочая поверхность, на которой отец быстро нарезал какие-то овощи — он всегда говорил, что их очень важно добавлять в рацион. — А скоро будет готово? — чуть не прыгая рядом интересуется Майки, норовя заглянуть в кастрюлю. Сплинтер мягко отодвигает его в сторону, чтобы тот не обжёгся. Снова. — Скоро, Микеланджело. Они собираются у стола, когда Мастер накладывает макароны с овощами. Семья состоит из пяти членов. Тарелок на столе — четыре. Одна из них — для Мастера. Леонардо сидит рядом, несмотря на то, что сам питаться будет позже. Это что-то вроде традиции, отец сообщил, что семья должна есть вместе за одним столом. Донателло вместе с братьями приступает за еду, морщась от удовольствия. Несмотря на то, что сейчас еды стало уже гораздо больше, чем ранее, они все равно едят реже желаемого. Леонардо рядом улыбается, листает книжку у себя на коленях, изредка поглядывая в сторону довольных братьев. — Леонардо, — проговаривает отец, вытирая с морды остатки еды тряпкой. Пустая тарелка говорит о том, что он закончил и теперь очередь Лео приступать к еде. Леонардо кладет закладку, откладывает книжку в сторону и чуть не вприпрыжку идёт к отцу. Майки довольно кричит: — Я тоже закончил! Хватает тарелку, относит в раковину и бросается в сторону мяча, который сейчас занимал все его время — они нашли настоящий баскетбольный мяч и после того, как смогли починить его и надуть часто играли им, хоть он периодически сдувался. Отец сложил руки на коленях. Леонардо склоняется над ним, пальцами сдвигая шерсть, открывая себе доступ к коже. В следующий миг острые клыки, обычно виднеющиеся только при широкой улыбке, блестят на свету и вонзаются в кожу. Донателло, видящий этот процесс уже множество раз, отрешённо отводит взгляд и продолжает есть, размышляя о формуле, которую выучил недавно. У Леонардо просто отличается рацион питания.

***

Возможно, Раф и правда облажался в этот раз. — Я ведь говорил не нужно сюда лезть! — отчаянно кричит Лео и тут же поджимает губы, недовольный своим срывом. Раф улавливает в глазах блеск от пролитых слез, но Леонардо держится — сжимает кулаки и смотрит вверх, в огромный слив, из которого они только что свалились. То, что это произошло — целиком и полностью вина Рафаэля, потому что Леонардо был как всегда прав. Не сказать, что это понимание помогало чувствовать себя менее гадко. Они обходят этот полупустой резервуар вдоль и поперек, обыскивают возможные способы выбраться, но вся поверхность покрыта склизкими, скользкими наростами на кирпичах. Мест, за которые можно было бы за зацепиться мало, но они есть. И юные мутанты пробуют сделать это снова и снова — благо их физическая подготовка позволяла много, — но возможных мест сцепления катастрофически не хватает, отчего они попросту не могут подняться, сколько бы раз не пытались. — Как думаешь, Мастер нас найдет? — бормочет Лео, глядя перед собой и прижавшись подбородком к коленям. «Не знаю» — в голове Рафаэля, и он не находит в себе сил для лжи, а потому просто молчит. Время тянется мучительно долго и переходит за сутки. Неспособные выбраться самостоятельно они могут только экономить энергию и уповать на отца, который в итоге обязательно их найдет. Они сидят, прижимаясь друг к другу, чтобы сберечь тепло, и коротают время лёгкими играми, при которых не требуется двигаться. Он смотрит на брата. Смотрит, и видит как у того рвано дёргаются пальцы. — Эй, ты когда в последний раз ел? Обычно Лео хватало одного приема пищи в неделю, чтобы чувствовать себя в порядке. Однако это не всегда происходило перед его, Рафаэля, глазами, отчего прямо сейчас вспомнить, когда тот ел в последний раз, не получалось. Леонардо молчаливо отворачивается, все так же прижимаясь руки к коленям. — Это неважно сейчас. — Ты… Выглядишь нездорово. — Мы не можем выглядеть здорово в ситуации, в которой находимся. Ты тоже хочешь есть, я же знаю. Это была правда. Рафаэлю, в отличие от старшего брата, хотелось есть не менее двух раз в день. Помимо этого была так же нужда в питье, которой у Леонардо, к счастью, не было. Он мог пить воду, но у него не было в этом потребности. От еды же, которую употреблял отец и младшие братья, его рвало. Больше они не проводили таких экспериментов. — Но в отличие от меня, ты хотя бы можешь поесть. Леонардо глянул исподлобья, как дикий зверёк, и отчеканил: — Отец не разрешает. — Он не разрешает в обычной жизни, — парировал Раф, — Сейчас же мы в такой ситуации, что правила обычной жизни могут не работать. Он мог видеть, как брату не нравится происходящее. Отец говорил, что если выпить слишком много — можно навредить. Он рассказывал о том, что кровь, находящаяся внутри живых существ, отвечает за работу всего тела. Если крови вытечет слишком много, это может даже привести к смерти. Видя, что Леонардо по-прежнему колеблется, Раф добавил последний аргумент: — И я бы предпочел, чтобы это произошло в контролируемых условиях. Не хотелось бы отбиваться от тебя, когда ты потеряешь голову. Леонардо поджал губы, недовольный тем, что его ткнули носом в очевидный, но от этого не менее раздражающий его, факт. Не поев вовремя он становился раздражительным и агрессивным. Он действительно мог наброситься и в порыве неконтролируемого голода нанести более серьезные увечья. Показывая свое отношение к происходящему хмурым взглядом, он подвинулся ближе. Кожа его братьев отличалась от отцовской. Она была лысой и жёсткой, но даже под слоем плотных чешуек Леонардо был способен прочувствовать места, под которыми толкалась кровь по каналам вен. Рафаэль дернулся от боли, сжался, но уже в следующую минуту заставил мышцы расслабиться. Первое, что заметил Лео, когда клыки проткнули кожу — отсутствие шерсти, которая обычно всегда попадала ему в рот. Это было удобно. Жидкость омыла язык вкусом, проникла в иссохшую глотку. Позволяя себе насладиться приятной тёплой вязкостью, он довольно замычал. «Один, два, три…» — считал Леонардо, отсчитывая глотки. Отец считает безопасным отдавать ему около трёхсот миллилитров за раз, при учёте что он питается раз в неделю. Они считали — это около двадцати глотков. Для Рафа количество нужно уменьшить как минимум вдвое, а лучше втрое, если учесть обстоятельства и понимать, что им обоим ещё будут необходимы силы. Рафаэль хмыкнул себе под нос и потрепал по макушке разомлевшего старшего брата, который вцепился в его плечо с силой аллигатора, утаскивающего на дно реки попавшую в пасть неосторожную добычу. — Эй, не увлекайся слишком сильно, — попытался он мягко отодвинул его от себя, — Мне кровь тоже ещё понадобится. Осоловело моргнув, Леонардо отстранился и машинально облизнул губы. — Прости. Отец находит их через пять часов. Рафаэль прячет следы от укуса.

***

— Ух-ты-ы! — восторженно прыгает на месте Майки, заглядывая из-под руки мастера на столешницу. Там на доске для резки отец с максимальной точностью делил найденную конфету на три одинаковых кусочка. Несмотря на то, что Донни и Раф вели себя более терпеливо, на самом деле Леонардо чувствовал и в них дрожь нетерпения. Он не был уверен, что понимал точно причину этого. Отец сказал, что это называется «конфета», и что она представляет собой «сладость». Однако, что именно такое «сладость» было не ясно. Для Леонардо в принципе концепция вкусов оставалась непонятной, несмотря на попытки его семьи объяснить это. Были «острое», «горькое», «сладкое», «соленое». Ещё отец произносил странное слово «умами», но Леонардо так и не смог понять, что это представляет собой, кроме смеси вышеуказанных вкусов. Майки жмурится, жуя конфету и выглядит донельзя довольным. Леонардо греется мыслью, что его братьям приносит удовольствие способность употреблять пищу. Они спрашивали его из любопытства, какова кровь на вкус, но, осознающий эту концепцию только теоретически, он не понимал, как описать свои чувства. Она приносила насыщение. Она густо толкалась в глотку, тут же впитываясь в тело энергией. Определённо, это было приятно, но… Кровь — есть кровь. Она всегда одинакова. Возможно, ему было бы грустно от этого, если бы он знал, что потерял.

***

Леонардо всегда знал, что отличается от своей семьи, потому что это было слишком очевидно. Почему-то он был другим, потому что никто кроме него не питался кровью. Однако, если быть до конца откровенным, ему это никак не мешало жить. В остальном у них все было одинаково и никто из семьи не чувствовал себя обделённым. А потом у них появился телевизор… И вместе с ним — слово, которым можно было обозначить Леонардо. До сих пор Леонардо всегда был просто «Леонардо» и его никак не выделяли конкретным обозначением. Он был «сын», он был «брат», он был «Лео». Однажды он спросил у отца, почему он отличается, но Сплинтер честно ответил, что не знает причин. Сказал, что для него и семьи это не важно. Что они любят его таким, какой он есть. Леонардо принял это объяснение. Иногда он шутливо прикусывал шею Микеланджело, забавляясь его забавным писком. Иногда угрожал покусать Донателло, если он продолжит игнорировать потребность в сне. Иногда Рафаэль безобидно пытался вывести его на улыбку, дразня словами «ну давай, покажи клыки!». Братья смеялись и относились к его особенности естественно. Однако на экране таких, как он, показывали монстрами. Это были либо уродливые чудовища, либо человекоподобные создания, которые становились чудовищами немного позже. Леонардо это не нравилось. Люди называли таких, как он, «вампирами». Это было странное слово, и он не знал, как к нему относиться. Он хочет оставаться просто Лео.

***

Чем старше становился Лео, тем больше ему требовалось питаться. Впрочем, как и остальным. Проблема была в том, что отец больше не мог отдавать столько крови без вреда для своего здоровья. В конце концов, скрепя сердцем, Сплинтер позволил разделить эту обязанность повзрослевшим сыновьям. Микеланджело бодро приседал на уши своему гениальному брату, пока тот пытался работать. Потеряв концентрацию, он отстранился от стола, выдохнул и резко развернулся на крутящемся стуле. — Послушай, Майки, разве тебе нечем заняться? — Донни изгибает бровь, выразительно глядя на младшего брата. Судя по тому, как растерянно тот моргал, активно пытаясь подгрузить нужную информацию в голову, он действительно забыл. Весело фыркнув от этого вида, Донни достает нужное из ящика и протягивает крововосполняющую таблетку. — Ой! — тут же озаряет Майки, — Сегодня моя очередь? Не дожидаясь ответа, он вытаскивает таблетку из блистера, проглатывая ее на ходу. Когда он выходит из лаборатории, до Донателло доносится весёлый голос младшего брата: — Лео-о, свет очей моих, пора кушать! Гений фыркает и разворачивается к экрану.

***

В банде Пурпурных драконов судачили о странных вещах. Майкл был новичком, а потому был уверен, что над ним попросту подшучивают. Он искренне верил в это, пока не столкнулся в реальности с четырьмя человекоподобными созданиями, про которых ему рассказывали. То, что они очень сильны и быстры, оказалось преуменьшением, потому что он даже не смог уследить за их движениями. Как он оказался без сознания, он не помнил. Впоследствии они часто сталкивались с этими монстрами, которым были не по душе деятельность банды, и это всегда заканчивалось тем, что Майкл приходил в себя, не помня, как его вырубили. Возможно, это плохо, что он начал верить в собственную безнаказанность. Майкл столкнулся с ним в темноте. Это было существо в синей маске — лидер панцирных уродов. Уже в этот момент он ощутил желание сбежать, потому что достаточно осознавал собственные возможности — в одиночку он не справится. Тени медленно выпустили человекоподобное нечто из своих объятий, свет осветил его хищные синие глаза. В этот момент Майкл ощутил, что ему становится не по себе. Взгляд ненароком опустился на пробитый панцирь, из которого толкалась кровь, кажущаяся во мраке бордовой. Что-то внутри него подсказывало бежать и он сделал шаг назад. В следующий миг он обнаружил себя в объятьях этого существа. Как всегда он не заметил движения — такие, как он, двигались слишком быстро. Затем он растерянно понял, что его голову с нажимом наклоняют в сторону. Он был готов закричать, но так и не смог, когда ощутил, что его шею сдавили чужие челюсти. Именно в этот момент ужас обжёг его, запульсировал в голове осознанием, что его — жрут. Тело не слушалось, застывшее в стальной хватке. Распахнутый рот оставался беззвучным. Испуганный до смерти, Майкл дал обещание, что покинет банду, если проснется на этот раз.