Шервуд II: Точка невозврата

Вечер опустился на Волчью Падь мягко и незаметно, словно кто-то набросил на мир синее покрывало. За стенами хижины завывал ветер, швыряя снег в маленькое слюдяное оконце, но внутри было тепло. Очаг потрескивал, наполняя комнату запахом смолистой сосны и уютом, которого Нора не чувствовала уже целую вечность. Джон и Уилл ушли в караулку проверять посты, оставив их одних. Робин сидел у огня, на низкой скамеечке, и чинил старую рыболовную сеть. Его пальцы двигались ловко и привычно, завязывая узлы, но взгляд был расфокусированным, устремленным куда-то сквозь пламя. Нора сидела в своем новом кресле, укутанная в меха, и наблюдала за ним. Она изучала его лицо, как карту незнакомой местности. Серебро на его висках блестело в свете огня, делая его похожим на древнего короля в изгнании. Морщины у глаз, которых она не помнила, стали чуть глубже, резче, словно прорезанные ножом. Он изменился. Стал тяжелее, монументальнее. Словно камень, обтесанный водой и ветром за эти долгие годы. — Робин, — позвала она тихо, боясь разрушить эту хрупкую тишину. Он поднял голову, и сеть выпала из его рук. — Что? — в его голосе прозвучала мгновенная тревога. — Воды? Болит? — Нет. Просто... поговори со мной. Тишина звенит в ушах. Он отложил работу и развернулся к ней всем корпусом. — О чем ты хочешь говорить? — О времени, — выдохнула она. — О том, где ты был, пока меня не было. О тех пяти зимах, которые ты прожил без меня. Он помолчал, глядя в огонь, словно искал там ответы. Его лицо стало жестким. — Я был здесь, — сказал он наконец. — И нигде. Я был призраком в собственном доме. — Расскажи. Мне нужно знать. — Первый год я искал тебя, — начал он глухо, и каждое слово давалось ему с трудом, как камень, который нужно вытащить из груди. — Я перерыл весь Шервуд. Я поднимал каждый камень, заглядывал в каждую нору. Я ходил к старухе-травнице на Черные болота, к той, которой боятся даже волки. Она сказала, что ты ушла "за грань", туда, откуда нет возврата. Я не поверил. Он сжал кулак, глядя на свои костяшки. — Я вернулся в Винчестер. Ночью. Я копал землю в том саду, под той яблоней, где мы стояли. Я рыл руками, ножом, зубами, думая, что найду... что-то. Знак. След. Я был безумен, Нора. Джон связывал меня веревками, чтобы я не натворил бед, чтобы не бросился на стражу с голыми руками. Нора сжала подлокотники кресла так, что ногти впились в дерево. Она представляла его — обезумевшего от горя, грязного, воющего в пустоту. — А потом? — Потом я сломался. Я смирился. Я решил, что ты умерла. Или что ты была сном, наваждением, которое послал мне дьявол, чтобы помучить напоследок. Я начал строить это место. Не как дом, а как крепость. Чтобы было куда возвращаться, чтобы было что защищать. Работа спасала. Пока руки заняты, голова молчит. Он замолчал, глядя в пол. — Были... другие? — спросила она. Вопрос, который жег язык с того момента, как она узнала о времени. Робин поднял на неё глаза. Прямые, честные, полные боли. — Были, — ответил он твердо. — Женщины из деревни. Вдовы. Я мужчина, Нора. Я пытался. Пытался найти тепло. Пытался забыть твой запах, вкус твоих губ. Пытался выжечь тебя из памяти чужими телами. Нора кивнула, глотая горький ком в горле. Она не имела права судить. Он был живым, он страдал. — И? — спросила она шепотом. — И ничего, — он пожал плечами, и в этом жесте было столько усталости. — Тела были. Тепла не было. Я просыпался рядом с ними и чувствовал только пустоту и холод. Я уходил до рассвета, не в силах смотреть им в глаза. Это было нечестно. По отношению к ним. И к тебе. Последние два года я жил один. Монахом в собственной крепости, охраняя твою тень. Он встал и подошел к ней. Присел на корточки, так что их лица оказались на одном уровне. Взял её холодные, безжизненные руки в свои горячие ладони. — А ты? Там, в своем мире... у тебя был кто-то? Ты вернулась к нему? — Был Марк, — сказала она, и это имя прозвучало чуждо в стенах хижины. — Тот, с кем я жила до... до падения. Лицо Робина окаменело, превратившись в маску. Ревность, древняя и темная, мелькнула в его глазах. — Ты вернулась к нему? — Я вернулась в наш общий дом, — поправила она. — Но я не вернулась к нему. Я ненавидела его, Робин. Я смотрела на него и видела пустое место, картонную куклу. Он... он сдал меня врачам. Он думал, я сошла с ума, потому что я звала тебя во сне. Она высвободила одну руку и коснулась его щеки, ощущая жесткую щетину. — Я резала себя, Робин. Я топила себя в ванной, доводя до синевы. Я искала смерть, потому что только на грани смерти, когда кислород кончался, я могла видеть тебя. Я стала наркоманкой, а моим наркотиком был ты. Я прошла через ад, через боль, через безумие, чтобы найти дверь обратно. — Господи... — выдохнул он, прижимаясь щекой к её ладони и закрывая глаза. — Ты прошла через такое... ради меня? Ради старого солдата? — Я прошла через время, — ответила она. — Ради этого момента. Ради того, чтобы коснуться тебя. Он смотрел на неё с такой нежностью, благоговением и болью, что у неё перехватило дыхание. Он видел в ней не калеку, а святую, которая сошла с небес в грязь ради него. — Я не стою этого, — прошептал он. — Я грязь. Я прошлое. А ты... ты чудо. — Я инвалид в деревянном кресле, — усмехнулась она сквозь слезы, которые потекли по щекам. — Я не могу даже встать, чтобы обнять тебя. — Ты моя жизнь, — сказал он просто. — И мое сердце. Он поднялся и легко, как пушинку, подхватил её на руки. — Куда мы? — спросила она, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая родной запах. — Спать. Рядом. Я хочу чувствовать, что ты дышишь. Я хочу знать, что ты не исчезнешь, если я закрою глаза. Он отнес её на кровать в углу, укрытую шкурами. Положил бережно, поправил подушку. Лег рядом, поверх одеяла, обняв её так осторожно, словно она была сделана из хрупкого стекла, готового рассыпаться от грубого касания. Нора прижалась к его груди. Она слышала стук его сердца — сильный, ровный, успокаивающий ритм, который заглушал вой ветра снаружи. Его рука легла ей на талию, тяжелая и надежная. — Я дома, — прошептала она в темноту. — Ты дома, — ответил он, целуя её в макушку. В эту ночь им не нужны были слова. Пять лет разлуки, боли и одиночества исчезли, растворились в тепле их тел, прижатых друг к другу. Они были вместе. И ни время, ни болезнь, ни враги, рыщущие в лесу, не могли этого изменить. Они построили свой мир заново, на пепелище старого, и этот мир был прочнее камня.