Шервуд II: Точка невозврата

Ночь над Волчьей Падью была безлунной и бархатной, укрывающей хижину плотным коконом тишины. Слышно было только дыхание спящих людей и потрескивание остывающих углей в очаге. Покой казался незыблемым, вечным, словно война и боль остались в другом мире. Но этот покой был обманом. Нора проснулась от собственного крика. Пронзительный, горловой вопль, полный животного ужаса и боли, разорвал тишину, заставив стены содрогнуться. Робин, который спал чутко, как волк, вскочил мгновенно. Он скатился с кровати, по привычке хватая кинжал, лежащий под подушкой, но врагов не было. Кричала Нора. Она билась на постели, выгибаясь дугой, вцепившись побелевшими пальцами в простыни так, что ткань трещала. Её лицо было мокрым от пота и слез, глаза широко распахнуты и смотрели в пустоту. — Нора! — Робин отбросил нож и бросился к ней, прижимая её плечи к матрасу, пытаясь удержать. — Что? Что случилось? Кошмар? Гисборн? — Нога! — выдохнула она сквозь стиснутые до скрипа зубы. — Боже, моя нога! Она горит! Огонь! Робин откинул тяжелое меховое одеяло. В свете тлеющего очага он увидел, что правая нога Норы напряжена до предела. Икроножная мышца вздулась твердым, каменным узлом под бледной кожей, сводимая чудовищной судорогой. — Тише, — он быстро положил свои горячие ладони на её холодную ногу. — Дыши. Смотри на меня. Он начал массировать мышцу. Жестко, сильно, безжалостно вдавливая пальцы в спазмированную плоть, пытаясь размять узел боли. Нора закричала снова, выгнувшись, пытаясь оттолкнуть его. — Больно! Убери руки! — Я знаю, знаю... Терпи, родная. Сейчас отпустит. Дыши. Он продолжал работать, чувствуя под пальцами каждую жилку, каждое напряженное волокно. Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем мышца начала поддаваться, размягчаясь, как воск под теплом. Нора обмякла, упав на подушки. Её грудь тяжело вздымалась, хватая воздух. Пот струился по вискам, склеивая волосы. Робин сидел рядом, не убирая рук с её ноги, продолжая поглаживать кожу успокаивающими движениями. Его сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. — Прошло? — спросил он тихо. — Да... — она открыла глаза. В них стояли слезы, но это были странные слезы. Не отчаяния, а потрясения. — Робин... мне было больно. Он нахмурился, не понимая. — Конечно, больно. Судорога — это всегда больно. Мышца каменеет... — Ты не понял, — перебила она, хватая его за руку и сжимая её с неожиданной силой. — Я чувствовала боль. Я чувствовала твои руки. Я чувствовала, как ты разминаешь мышцу. Я чувствовала тепло. Робин замер. Он посмотрел на её ноги. Бледные, тонкие, атрофированные от долгой неподвижности. Ноги, которые все эти недели были для неё просто мертвым грузом, чужой плотью. Он медленно, затаив дыхание, провел ногтем по её стопе. — Чувствуешь? Нора вздрогнула. — Да, — прошептала она. — Щекотно. И остро. Он сжал её лодыжку, охватив косточку пальцами. — А так? — Да. Тяжело. Тепло. Он поднял на неё глаза. В темноте они блестели влажным блеском. В них вспыхнула такая надежда, смешанная с неверием, что стало страшно спугнуть этот момент. — Они оживают, Нора. Нервы... они просыпаются. Молния не убила их, она их оглушила. Они спали. — Это значит, я смогу ходить? — спросила она с замиранием сердца. Голос дрожал. — Это значит, что мы будем работать, — твердо сказал он, и в его голосе зазвучала сталь командира. — Каждый день. Массаж. Упражнения. Боль будет адской, предупреждаю сразу. Просыпаться больно. Но если ты готова... — Я выдержу, — она сжала его ладонь и поднесла к губам. — Я хочу стоять рядом с тобой, Робин. Я хочу идти по этой земле своими ногами, а не сидеть в кресле, пока ты сражаешься. Следующие недели превратились в добровольную пытку. Каждое утро начиналось с массажа. Робин разминал её слабые мышцы, заставляя кровь бежать быстрее, пробивая заторы в сосудах. Это было больно до темноты в глазах. Нервы, спавшие месяцами, орали от каждого прикосновения, посылая в мозг сигналы пожара. Нора кусала губы в кровь, комкала простыни, но не просила остановиться. Потом — упражнения. Робин поднимал её ноги, сгибал их в коленях, заставлял её пытаться толкать его ладони. — Давай, — рычал он, когда она сдавалась, обессиленная. — Толкай! Злись на меня! Бей меня! Не будь тряпкой! И она толкала. Собирала всю свою волю в кулак и посылала сигнал в мертвую ногу. Мышца дергалась, слабо, едва заметно, но дергалась. К концу месяца она смогла пошевелить пальцами левой ноги. Это была маленькая победа, которую они отпраздновали как взятие неприступного замка. Робин носил её на руках весь вечер, кружил по комнате, целуя каждый палец на её ноге, смеясь и плача одновременно. Надежда вернулась в Волчью Падь. Но мир за стенами убежища не спал. Слухи о "колдунье, которая воскрешает мертвых младенцев и лечит взглядом", ползли по деревням, как ядовитый туман. Люди шептались у колодцев, в тавернах, на рынках. Говорили, что она пьет кровь, чтобы вернуть себе ноги. Говорили, что она любовница дьявола, упавшая со звезды. Эти слухи, искаженные страхом и невежеством, достигли ушей того, кто умел слушать и ждать. В придорожной таверне "Сломанное Колесо", где собирался всякий сброд, сидел человек в неприметном сером плаще. Капюшон скрывал лицо, но под плащом угадывалась кольчуга, а на поясе висел меч отличной ковки. Он слушал пьяного кузнеца, того самого, чью жену спасла Нора. Кузнец, размякший от эля, хвастался перед собутыльниками. — Говорю вам, она даже не молилась! Просто положила руки — и дитя вышло! А глаза у неё... не человечьи. И ноги не ходят, а она летает в своем кресле, как на троне! — И где живет эта... целительница? — спросил незнакомец, подвигая кузнецу полную кружку. — В Волчьей Пади, — разболтал кузнец, жадно глотая дармовое вино. — Там, где разбойники. Говорят, их вожак — сам Локсли. Человек кивнул. Он допил свое вино, не спеша, бросил серебряную монету на стол и вышел в ночь. Он вскочил на коня и поскакал не в лес, а по тракту, в сторону Ноттингема. Гай Гисборн платил золотом за такие новости. Ведьма вернулась. И она была слаба. Идеальное время для визита вежливости, который закончится костром.