Шервуд II: Точка невозврата

Март 1200 года пришел в Ноттингем не с обещанием весны, а с ледяным дыханием катастрофы, которая нависла над городом плотной, удушливой тучей. В кабинете шерифа, обычно погруженном в полумрак величия, сегодня царил хаос, наэлектризованный до предела, словно воздух перед ударом молнии. Гай Гисборн, одетый в походный колет, расстегнутый на груди, мерил шагами комнату, и каждый его шаг, сопровождаемый резким звоном шпор о камень, отдавался в висках Норы тупой болью. На массивном дубовом столе, заваленном кубками с недопитым вином, лежала развернутая карта графства, прижатая по углам охотничьими кинжалами, словно это был не кусок пергамента, а шкура освежеванного зверя, которого никак не удавалось добить. — Они перекрыли Северный тракт! — рычал Гай, останавливаясь у стола и с силой тыча пальцем в извилистую голубую линию реки Трент, словно хотел проткнуть её насквозь. — Купцы из Линкольна отказываются везти обозы. Они скулят, что броды размыты паводком, что дороги непроходимы, но я знаю правду. Это саботаж. Бароны смеются надо мной, Нора. Они думают, что раз Призрак исчез, то теперь каждый может плевать в лицо шерифу безнаказанно. Нора сидела в высоком кресле у камина, делая вид, что занята вышивкой, хотя серебряная игла замерла в её руке уже пять минут назад, зависнув над алым лепестком розы. Она видела панику мужа, скрытую за маской ярости. Без зерна из Линкольна гарнизон останется без хлеба к Пасхе. Голодные солдаты — это не защитники, это стая волков внутри стен. Это конец власти. — Я возьму сотню людей, — продолжал Гисборн, ударяя кулаком по столешнице так, что подсвечники подпрыгнули. — Мы пройдем через Дербиширские холмы. Я выжму это зерно из каждого амбара по пути. Мы сожжем пару поместий, повесим пару жирных купцов на их собственных воротах, и зерно потечет в Ноттингем рекой. Страх — лучший двигатель торговли. Нора медленно подняла глаза, в которых не было страха, только холодный расчет. — Дербиширские холмы в марте — это непроходимое болото, Гай. Ты утопишь лошадей, потеряешь время и половину людей от лихорадки. Пока ты будешь воевать с грязью и вешать купцов, в городе начнется голодный бунт. Толпа снесет ворота изнутри быстрее, чем ты вернешься с победой. — У тебя есть идея лучше, женщина? — огрызнулся он, поворачиваясь к ней всем корпусом, и в его глазах блеснул опасный огонь. — Или ты только умеешь писать доносы Принцу Джону, жалуясь на мою некомпетентность? — У меня нет идеи, — спокойно солгала она, откладывая пяльцы и вставая. Её движения были плавными, выверенными, скрывающими хромоту. — Но я подумаю. Ложись спать, Гай. Гнев — плохой советчик, а утру, как говорят, виднее. Когда Гисборн, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась пыль, ушел в свои покои, Нора подошла к столу. Она медленно вытащила кинжалы, удерживающие пергамент, скатала карту в тугой свиток и спрятала её в складках широкого рукава своего платья. Затем она взяла со стола огарок толстой восковой свечи и огниво. Ей нужен был совет. И она знала единственного человека в этом мире, который знал эти земли не по нарисованным линиям, а по запаху ветра, цвету воды и шепоту леса. Путь в северное подземелье стал для неё привычным, извращенным ритуалом, своеобразной молитвой наоборот, которую она совершала каждую ночь. Три пролета винтовой лестницы, ведущей в чрево замка, длинный коридор, пахнущий сыростью и вековым страхом, тяжелая дубовая дверь, обитая железом. Когда она вошла в «ублиет», Робин не спал. Прошел месяц. Тридцать дней в темноте, на цепи. Он изменился. «Слезы Мака» давно вышли из его крови, вернув ему ясность мысли, но взамен пришла другая, пугающая перемена — ледяная отстраненность. Он больше не бился в оковах при виде её, не проклинал, не умолял о смерти. Он сидел на охапке соломы, прислонившись спиной к влажной стене, и смотрел на неё тяжелым, немигающим взглядом. Его борода отросла, скрывая часть шрамов, но кожаную маску он надевал каждый раз, когда слышал звук её шагов в коридоре, словно не хотел, чтобы она видела его лицо полностью, сохраняя хоть какую-то часть себя неприкосновенной. — Ты опоздала, — произнес он хрипло, и его голос в тишине камеры прозвучал как скрежет могильной плиты. — Я ждал ужин час назад. — Ужина не будет, если мы не решим проблему, — сказала Нора, ставя корзину с едой на пол, но не открывая её. — Город на грани голода, Робин. Робин усмехнулся под маской, но глаза его остались холодными. — Какая жалость. Надеюсь, Гисборн сдохнет первым. Нора проигнорировала его сарказм, пропуская яд мимо ушей. Она подошла ближе, опустилась на колени прямо на грязный каменный пол, не заботясь о дорогом бархате, и развернула карту, расстелив её между ними как поле битвы. — Посмотри. Робин скользнул взглядом по пергаменту. Его интерес был инстинктивным, животным — интерес хищника к своей территории, которую у него отняли, но которую он все еще чувствовал кожей. — Торговые пути, — констатировал он без эмоций. — Север перекрыт. Трент. — Купцы не идут через броды. Говорят, паводок. Гисборн хочет идти в обход через Дербишир, силой забирать зерно, жечь деревни. Он начнет войну с собственным народом. — Идиот, — фыркнул Робин, и в этом звуке было столько презрения, сколько не вместил бы ни один кубок. — В Дербишире сейчас разлив ручьев, там грязь по брюхо лошади. Он потеряет обоз и половину людей. — Я знаю. Поэтому я здесь. Робин медленно поднял на неё глаза. В тусклом свете свечи они казались бездонными черными провалами, в которых утонула вся его прошлая жизнь. — Ты просишь меня помочь ему? — спросил он тихо, и цепь звякнула, когда он подался вперед. — Помочь человеку, который убил бы меня медленно и с наслаждением, если бы знал, что я здесь, у него под ногами? Ты хочешь, чтобы я спас своего палача? — Я прошу тебя помочь городу, Робин. Не Гисборну. Там, за стенами, живут те самые люди, которых ты защищал много лет. Если зерна не будет, они начнут умирать. Не бароны в замках, не солдаты. Простые люди. Дети. Старики. Те, ради кого когда-то ты был готов на все. Он молчал, глядя на карту. Его палец, грязный, с обломанным ногтем, коснулся извилистой синей линии реки. Цепь на запястье звякнула, скользнув по бумаге. Этот звук — звон кандалов о карту его родной земли — был самым печальным звуком, который Нора слышала в своей жизни. — Ты хочешь власти, Нора? — спросил он вдруг, не глядя на неё. — Я хочу выжить. И я хочу, чтобы выжили они. — Власть — это единственный способ выжить в клетке со львами, — произнес он задумчиво. — Если ты решишь эту проблему, Принц Джон будет доволен. А Гисборн будет выглядеть бесполезным дураком, не способным управлять собственным графством. — Да, — признала она честно. — Это ослабит его. Робин медленно провел пальцем по карте, минуя основные тракты, которые выбирал Гисборн. — Забудь про силу. Меч здесь не поможет, только утонет. Трент разлился, это правда, но не из-за дождей. Видишь эту точку? — он постучал пальцем по карте. — Монастырь Святого Бенедикта в Ремптоне. Там стоят старые шлюзы. Они закрыты. — И что с того? — не поняла Нора. — Если открыть их, вода уйдет в заливные луга монахов. Уровень в реке упадет на два фута. Броды откроются через сутки. — Монахи не дадут открыть шлюзы, — возразила Нора. — Это затопит их поля. Они поднимут крик до самого Папы Римского. — Монахи в Ремптоне — контрабандисты, — усмехнулся Робин, и в его глазах впервые за месяц мелькнула искра — не ненависти, а злого, веселого азарта. — Они прячут в подвалах бочки с французским вином и шерсть, не платя пошлины короне. Они держат шлюзы закрытыми, чтобы вода скрывала вход в их тайные пещеры с реки. Я знаю это, потому что мы грабили их склады год назад. Он посмотрел на Нору, и она увидела в нем того самого стратега, который годами водил за нос шерифа. — Напиши настоятелю, Нора. Не проси. Шантажируй. Скажи, что у тебя есть точные сведения о неуплате налогов с вина. Пригрози, что шериф лично приедет с проверкой подвалов, если уровень воды в Тренте не упадет к завтрашнему утру. Нора смотрела на карту, потом на Робина. Это было гениально. Изящно. Бескровно. Решение, которое Гисборн никогда бы не нашел, потому что он мыслит категориями осады, а Робин мыслит категориями человеческих грехов. — Они сами откроют шлюзы, — продолжил Робин, наслаждаясь эффектом своих слов. — И еще пришлют тебе пару телег с зерном в качестве "добровольного пожертвования" для бедных, лишь бы шериф не совал свой нос в их дела. — Ты... ты отдаешь мне это? — спросила она потрясенно. — Просто так? Спасаешь мою репутацию? Робин откинулся затылком на влажную каменную стену. Лязгнули цепи, возвращая их в реальность тюрьмы. — Не просто так. Я хочу свечу. — Свечу? — Да. Толстую восковую свечу. И огниво. Я хочу видеть тьму, только когда сам этого захочу. Я устал жить на ощупь. И... — он помедлил, глядя на карту. — Я хочу знать, что происходит наверху. В деталях. Каждый провал Гисборна. Каждую его ошибку. Я хочу знать расклад сил. Нора поняла. Ему нужно было чувствовать, что он все еще влияет на мир. Что он, сидя в цепях под землей, может двигать фигуры на доске, где Гисборн — всего лишь пешка, а он — невидимый игрок. Он становился её теневым советником. Её мозгом, пока она была его руками. — Договорились, — сказала она. Она достала из корзины еду и ту самую толстую свечу, которую прихватила с собой, словно предчувствуя его просьбу. Робин взял свечу. Его пальцы, грубые и грязные, коснулись её ухоженной руки. На этот раз он не отдернул ладонь, задержав прикосновение на секунду дольше, чем нужно. — Иди, леди шериф, — произнес он с кривой ухмылкой под маской. — Иди и правь. Но помни: каждый твой триумф теперь наполовину мой. Ты носишь корону, но я говорю тебе, как её не уронить. Нора встала, пряча карту обратно в рукав. Она чувствовала странное, извращенное воодушевление, смешанное с горечью. Они снова были командой. Жуткой, сломанной, разделенной решетками, ложью и ненавистью, но командой. — Спасибо, — сказала она у двери, оборачиваясь. — Не благодари, — голос Робина догнал её уже на пороге, сухой и жесткий. — Я делаю это не для тебя. Я делаю это, чтобы доказать себе, что я все еще умнее его. Даже в цепях я опаснее Гисборна с армией. И пока я здесь... город будет жить. Нора вышла, закрывая за собой тяжелую дверь. Сегодня же она напишет письмо настоятелю. Завтра город получит хлеб. А Гисборн получит очередной удар по самолюбию, даже не подозревая, чья рука на самом деле нанесла этот удар из могилы. В темноте подземелья, при дрожащем свете маленькой свечи, «Призрак» перестал выть от боли и начал думать. И это было куда страшнее для его врагов.