Шервуд II: Точка невозврата

Ночь перед Пасхой опустилась на Ноттингем тяжелым, бархатным саваном, скрывая за своими складками не молитвенное бдение, а рождение заговора, которому суждено было изменить историю графства. В личных покоях леди Гисборн, где обычно пахло сушеной лавандой и дорогим воском, сегодня витал едва уловимый, металлический запах страха и предательства. Нора сидела за секретером красного дерева, и перо в её руке двигалось с пугающей, змеиной грацией. Она не просто писала — она творила подлог, искусство, которому не учат благородных девиц, но которым в совершенстве владеют те, кто выжил в жерновах истории. Она копировала почерк лорда-канцлера Уильяма Лоншампа — резкий, угловатый, с характерным нажимом на заглавных буквах, — выводя слова, которые должны были стать смертным приговором для её мужа. «Мой дорогой друг... Принц настроен решительно... Аудит — лишь предлог... Ордер на арест уже подписан... Бегите, пока ворота не закрылись...» Каждая буква была пропитана ядом лжи, но этот яд был единственным лекарством от той болезни, которой стал Гай Гисборн для этого города. Нора отложила перо и посыпала чернила песком, наблюдая, как черная влага впитывается в пергамент, делая ложь необратимой. Внезапный грохот двери заставил пламя свечи метнуться в сторону, словно испуганный зверь. Гай вошел без стука. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени — печать бессонных ночей и бесконечного ужаса перед грядущим визитом Принца. Он сбросил мокрый от дождя плащ прямо на пол, не заботясь о слугах, и подошел к столу, нависая над Норой темной, гнетущей глыбой. — Ты не спишь, — бросил он, и его голос звучал хрипло, как скрежет жерновов. — Завтра приедет Джон. А ты сидишь и мараешь бумагу, словно ничего не происходит. Нора медленно поднялась, и её лицо, освещенное дрожащим светом, выражало ту степень панического ужаса, которую Гай не ожидал увидеть. Она протянула ему только что высохший пергамент, и её рука дрожала — не от страха, а от напряжения игрока, делающего решающую ставку. — Я не мараю бумагу, Гай, — прошептала она, и её голос сорвался на визг. — Я получила это час назад. От моего человека, который служит писарем у канцлера. Он рисковал головой, передавая это. Гисборн выхватил письмо из её рук. Его глаза, воспаленные от вина и недосыпа, жадно впились в строчки. Нора наблюдала за ним, затаив дыхание, как охотник наблюдает за волком, обнюхивающим приманку. Она видела, как меняется его лицо: сначала недоверие, потом бледность сменяется пятнами багровой ярости, а затем — серым, землистым оттенком животного страха. — Арест... — выдохнул он, и пергамент захрустел в его кулаке. — Этот ублюдок хочет арестовать меня? После всего, что я сделал? После того, как я выжал для него это графство досуха? — Он не просто хочет арестовать тебя, Гай, — Нора подошла к нему вплотную, касаясь его напряженного плеча ледяными пальцами. — Он везет с собой нового шерифа. Француза. Ты нужен ему только как козел отпущения за пустую казну и за то, что Призрак так долго гулял на свободе. Тебя казнят. Публично. Чтобы успокоить народ. Гисборн отшатнулся от стола, словно тот превратился в плаху. Он начал метаться по комнате, сбивая стулья, похожий на загнанного в клетку медведя. — Казнить... Меня? Я дворянин! Я Лорд! — Для Джона титулы ничего не значат, ты же знаешь, — безжалостно продолжала Нора, следуя сценарию, который они с Робином репетировали в темноте подземелья. — Он отберет земли. Он заберет замок. И... — она сделала паузу, позволив слезам выступить на глазах, — ...он заберет меня. Гисборн резко остановился и посмотрел на неё. Мысль о потере собственности, которую он считал своей женой, ударила по его собственническому инстинкту сильнее, чем угроза жизни. — Нет, — прорычал он, и его рука легла на рукоять меча. — Я перережу ему глотку, как только он войдет в ворота. — И умрешь через секунду от мечей его гвардии! — закричала Нора, хватая его за лацканы камзола и встряхивая с неожиданной силой. — Ты не сможешь победить армию Принца, Гай! У нас нет людей, нет союзников! — Тогда что?! — взревел он, глядя на неё с мольбой утопающего. — Что мне делать, черт возьми?! — Бежать, — выдохнула она это слово ему в лицо, как заветную тайну. — Мы должны бежать. Сегодня ночью. До того, как авангард Джона перекроет дороги. Гисборн замер. Идея побега боролась в нем с гордостью, но страх перед плахой побеждал. — Бежать... Во Францию? К королю Филиппу? — Да. Но мы не можем явиться туда нищими, — Нора понизила голос до заговорщического шепота, оглядываясь на дверь, словно стены имели уши. — Короли любят богатых изгнанников. У нас есть казна, Гай. Налоги, собранные за зиму. Золото, которое мы выжали из монастыря. Это огромные деньги. Глаза Гисборна расширились. В них загорелся алчный огонек. — Казна... Это деньги короны. Если я возьму их... — То Джон назовет это изменой, — закончила за него Нора. — Но какая разница, если он и так собирается тебя убить? Зато с этим золотом мы купим себе поместье в Нормандии. Мы будем жить как короли, а не как слуги капризного принца. Гисборн смотрел на неё, и в его взгляде, обычно тупом и жестоком, появилось что-то похожее на восхищение. Он видел перед собой не просто женщину, а сообщницу, волчицу, готовую грызть глотки ради их общего выживания. Он не знал, что эта волчица уже расставила капканы на его тропе. — Ты права, — сказал он, и решимость затвердела на его лице. — К черту Джона. К черту Англию. Я возьму то, что мне причитается. — Я подготовила всё, — быстро заговорила Нора, не давая ему времени на сомнения. — Мэтр Симон спит. Ключи от сокровищницы у тебя. Возьми самых верных людей — тех наемников, которым плевать на присягу, лишь бы платили. Загрузите золото в телеги сейчас, пока город спит. Я соберу свои драгоценности. Мы выйдем через северные ворота за час до рассвета. Гисборн шагнул к ней и, прежде чем она успела уклониться, сгреб её в грубые, пахнущие кожей объятия. Он поцеловал её — жадно, отчаянно, и Норе пришлось призвать всё свое самообладание, чтобы не оттолкнуть его, чтобы ответить на этот поцелуй, чувствуя вкус его обреченности на своих губах. — Ты — лучшее, что случилось со мной в этой проклятой стране, — пробормотал он ей в волосы. — Мы начнем всё сначала, Нора. Ты и я. — Иди, Гай, — мягко отстранилась она, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Иди и сделай все для нашего будущего. Когда дверь за ним закрылась, Нора еще несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем она бросилась к умывальнику и начала яростно тереть губы тыльной стороной ладони, словно пытаясь стереть саму память о его прикосновении. Она подошла к окну. Внизу, во дворе, уже начиналось движение. Загорались факелы, слышалось приглушенное ржание лошадей. Гисборн попался. Он своими руками грузил золото, которое станет доказательством его измены. Нора повернулась к столу, взяла чистое перо и новый лист пергамента. Ей нужно было написать еще одно письмо. Настоящее. «Его Высочеству Принцу Джону. С прискорбием и ужасом сообщаю, что мой супруг, лорд Гисборн, потерял рассудок и планирует ограбить казну и бежать к врагам короны...» Она писала быстро, четко, без эмоций. Она предавала мужа, который доверил ей свою жизнь. Она становилась тем монстром, которого в ней видел Робин, и тем политиком, которого хотел видеть Джон. Где-то глубоко под землей, в темноте и тишине, закованный в цепи человек с изуродованным лицом, наверное, сейчас улыбался, чувствуя, как шестеренки запущенного им механизма перемалывают судьбы. Нора поставила печать. Завтра на рассвете Ноттингем проснется без шерифа. А она проснется вдовой при живом муже и хозяйкой города, построенного на костях и лжи. — Симметрия, — прошептала она в пустоту, повторяя слово Робина как заклинание. — Это всего лишь симметрия.