Где-то между "никогда" и "навсегда"

      Минуты три Харуки лежал неподвижно, с полуоткрытым ртом и странным блеском в глазах. Он смутно осознавал, что в нем просыпаются какие-то совсем новые мысли и чувства. Да, он чувствовал, что несколько слов, сказанных Акихико, сказанных, вероятно, просто так, между прочим, и намеренно парадоксальных, затронули в нём какую-то тайную струну, которой до сих пор не касался никто, и сейчас она трепетала, вибрировала порывистыми толчками. Это были всего несколько слов, но дословно он их не запомнил. Хотя это было что-то вроде "заткнись Накаяма" или "иди нахуй" — Ты меня уже заебал со своей рожей, да и я в жизни не поверю, что с такой шевелюрой это ты трахал кого-то, а не тебя       Ах да, он вспомнил. Вспомнил, что уже несколько минут лежит на своём маленьком диване, в своей квартире, а на нём лежит, больно придавливая к этому же дивану, его Акихико.                          Вспомнил, что до этого тот ввалился к нему домой с пивом и просьбой пожить у него. Харуки конечно же не отказал, друг как никак, да и просто захотелось расслабиться, отпустить съедающие и без того усталый от аспирантуры мозг мысли. Но проблема была в том, что одним из объектов этих мыслей и был его друг. Друг? Разве друзья пытаются тебя трахнуть без твоего согласия, презирают тебя из-за того, что ты любишь не только девочек, бьют тебя по лицу..? бьют?       Опять блуждая в своих мыслях, Харуки и не заметил, как хлесткий удар пришелся на его щеку, отдавая неприятным жжением и заставляя поступать к горлу тошноту. Словно сам Кадзи взял палочку и начал, как не в себя, играть мелодию только с помощью креша, с силой ударяя всё в одно и то же место, не замечая как трескается с каждым разом, якобы непробиваемая инструментальная сталь.       Слёзы ровными беззвучными струйками пустились по противоположной щеке, словно пытаясь скрыться от глаз смотрящих сверху на него.       Харуки понимает, что это за новые чувства. Жалость и усталость. Стоит отметить, что это жалость к самому себе, ведь он дошёл до того, что лежит перед Акихико в таком унизительном положении. Его рубашка почти сорвана с тела, на щеках слезы, глаза выражают смирение. Он выглядел как выдрессированное животное, которое привыкло к заскокам жёсткого хозяина, и которое до сих пор их терпит только из-за своей преданной и не угасающей любви к нему. — Ты мне что-нибудь ответишь или нет блять, сам же вроде любишь меня, так чего ломаешься то - сквозь зубы, будто он чем-то рассержен, произнёс Кадзи — Уходи - Харуки не повернул головы — Чего - голос стал тихим, непонимающим, возможно извиняющимся — Ладно, я уйду       Харуки встаёт, берёт телефон, кошелёк, и уже просто бежит к входной двери, не обращая внимания, что рубашка обнажает торс, а джинсы висят из-за расстёгнутой ширинки. Он не слушает, что хочет сказать его друг, хотя слышит крики в спину. Ему уже без разницы извинения это, проклятия, пьяный бред. Он слишком долго слушал, слишком долго понимал и терпел. Всё, чего хотелось, это хотя бы на один день обзавестись тем, кто послушает его. Хотя бы один чёртов день. Впервые он на самом деле жалеет, что любит кого-то. До этого было просто больно, но ему хватало видеть его каждый день и разговаривать с ним обо всём, что только глазу попадётся.       С такими мыслями он покидает место, которое некогда звал домом, где было безопасно.