Горячее пара

Влажный, тяжелый воздух сауны обволакивал кожу, заставляя ее гореть, а мысли — течь медленно и лениво, как патока. Минхо сидел на верхнем полке, наблюдая сквозь полуприкрытые веки за тем, как легкий пар клубится под потолком, и пытался понять одну простую, но не дающую ему покоя вещь: что именно Феликс находит во всем этом такое притягательное? Лично для Минхо сауна была местом для расслабления мышц после тренировки, не более, рутинной процедурой, которую он терпел ради пользы для тела. Но Феликс, стоило им только переступить порог, словно преображался: его лицо разглаживалось, веки тяжелели, а на губах появлялась эта умиротворенная, почти блаженная полуулыбка, от которой у Минхо внутри что-то странно екало. Он уже устал от того, что младший постоянно таскает сюда Чанбина. Их громкие обсуждения музыки и привычка Чанбина плескаться, как бегемот, напрочь убивали ту атмосферу дзена, которую Минхо пытался для себя создать. Сегодня тот был занят, и Минхо, сам не ожидая от себя такой прыти, предложил составить компанию. Феликс согласился так легко и радостно, что до сих пор это воспоминание грело где-то под ложечкой. Он скосил взгляд влево. Младший сидел на нижней скамье, откинув голову на деревянную стену, и его кадык плавно двигался в такт дыханию. Капли пота стекали по его вискам, запутывались в светлых прядях волос и неторопливо скользили дальше по шее, ныряя в ложбинку между ключицами. Влажная кожа блестела в приглушенном свете ламп, подчеркивая каждый изгиб тренированного тела. Минхо задержал взгляд на его груди, на том, как наверняка ровно и сильно бьется сердце под слоем мышц, и затем опустил глаза ниже. Кубики пресса Феликса проступали сейчас особенно рельефно — жесткая диета, на которую тот сел ради каких-то своих очередных съемок и выхода на подиум, сделала это тело сухим, поджарым и невероятно, до ломоты в кончиках пальцев, красивым. Каждая линия, каждая тень на его торсе казалась Минхо совершенной, выточенной рукой искусного скульптура, который знал толк в своем ремесле. Слова комплимента уже вертелись на языке, готовые сорваться в тишину, нарушаемую лишь шипением пара от раскаленных камней. Минхо хотел сказать, как Феликс чертовски хорошо выглядит, что этот сухой мышечный рельеф сводит его с ума, но в последний момент он прикусил язык. Сейчас Феликс ограничивал себя во всем, каждый день взвешивал порции и отказывался от любимой еды, и любое упоминание его тела, даже самое восхищенное, могло быть неверно истолковано. Вдруг младший подумает, что Минхо намекает на необходимость сбросить еще несколько килограмм, чтобы стать еще красивее? Или, того хуже, заметит, с какой голодной жадностью Минхо на него смотрит? Нет, риск был слишком велик. Феликс глубоко вздохнул и приоткрыл глаза, встречаясь с Минхо расфокусированным, расслабленным взглядом. Его зрачки были расширены от жары, отчего темная радужка казалась бездонной. — Хорошо-то как, — пробормотал он хрипловато, довольно потягиваясь. Минхо хмыкнул, отводя глаза, чтобы не выдать себя. В груди разливалось глухое раздражение собственную нерешительность и на эту дурацкую, целомудренную атмосферу вокруг. Собрав остатки самообладания в кулак, он позволил себе усмехнуться уголком губ и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более небрежно и буднично, проговорил: — Знаешь, Енбок-а, парилка — это, конечно, хорошо. Но мы могли бы как-то разнообразить здесь времяпрепровождение. Сделать его более продуктивным, что ли. Повисла тишина, наполненная лишь жаром и запахом эвкалипта. Минхо краем глаза следил за реакцией младшего, чувствуя, как его собственное сердце учащает ритм, а потом и вовсе начинает колотиться где-то в горле. Намек был более чем прозрачен. Феликс моргнул раз, другой, словно переваривая услышанное сквозь пелену жаркого тумана. Его взгляд медленно сфокусировался на лице Минхо, и на губах иногда невыносимого австралийца заиграла та самая ленивая, сонная улыбка, от которой у старшего каждый раз поджилки тряслись. — М-м? — промычал Феликс низко, почти вибрирующе. Он отклеил затылок от стены и чуть склонил голову набок, разглядывая Минхо с каким-то кошачьим любопытством. — Звучит интригующе, хен. Но, может, потом? Минхо поперхнулся воздухом. Потом? Серьезно? Он тут, значит, собирает волю в кулак, рискует быть посланным или, того хуже, высмеянным, формулирует такой многообещающий намек, а в ответ получает это снисходительное «потом», словно он предложил выпить чаю попозже? Обида острым шипом кольнула где-то под ребрами, и Минхо не сдержал разочарованного, почти детского фырканья, которое вырвалось наружу раньше, чем он успел его подавить. Он отвернулся, уставился в стену напротив, но мысли уже понеслись вскачь, поднимая внутри настоящую бурю. Это же надо! Он, Ли Минхо, который обычно ни за кем не бегает, тут распинается, предлагает себя буквально на блюдечке, а этот мелкий австралийский дьяволенок отделывается каким-то «потом». И Минхо прекрасно знал причину этой дурацкой неприступности. Феликс, со своей дотошностью, вечно вычитывал в интернете какую-то ерунду. В прошлом месяце это была диета из одной гречки, чтобы «очистить организм», в этом — теория о том, что воздержание повышает продуктивность и концентрацию. И теперь, когда график у него был просто бешеный, Феликс, конечно же, решил, что ему жизненно необходимо стать сексуально недосягаемым монахом, чтобы не только хорошо выглядеть в кадре, но и танцевать и записывать вокал. Минхо это бесило до скрежета зубов. Во-первых, это была полная чушь. Во-вторых, Феликс был невероятно сексуален сам по себе, без всяких там диет, и вся эта ситуация с воздержанием делала его только желаннее, превращая в запретный плод. А в-третьих, Минхо просто физически было больно смотреть на него, знать, что он рядом, чувствовать запах его разгоряченной кожи, и не иметь возможности прикоснуться. Это было сродни пытке. Он выдержал паузу. Сосчитал про себя до десяти, чувствуя, как жар сауны смешивается с жаром собственного нетерпения, превращая кровь в кипяток. Нет, просто так сдаваться он не собирался. Минхо плавно, стараясь не делать резких движений, спустился с верхней полки. Дерево в некоторых местах неожиданно приятно холодило ступни, когда он ступал на нижние ярусы. Он опустился на скамью рядом с Феликсом, практически вплотную, так что их бедра почти соприкасались. Запах эвкалипта смешался с терпким, чистым ароматом разгоряченной кожи Феликса, от которого у Минхо затуманилось сознание. — Енбок-а, — позвал он тихо, почти шепотом, и его голос, охрипший от жары, прозвучал низко и бархатисто. — Ты серьезно сейчас? Заставлять меня ждать? Когда ты сидишь здесь голый и мокрый? Феликс повернул голову, и теперь их лица разделяли какие-то сантиметры. Минхо видел каждую пору на его коже, каждую блестящую капельку пота на верхней губе, чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, дразнящее. Минхо медленно поднял руку. Кончиками пальцев, едва касаясь, он провел по влажному плечу младшего, очерчивая линию дельтовидной мышцы. Кожа под его пальцами была горячей, мягкой и упругой одновременно. Он проследил линию ключицы, чувствуя, как под подушечками бьется тонкая жилка. Феликс замер, но не отстранился, и это придало Минхо смелости. Он опустил ладонь ниже, на грудь, медленно очертил контур пекторальных мышц, чувствуя, как напрягается под его прикосновением тело младшего. Затем его пальцы скользнули еще ниже, проводя линию по влажному, рельефному прессу, очерчивая каждый жесткий кубик, каждую впадинку между ними. Движения были неторопливыми, чувственными, почти благоговейными. Минхо хотел, чтобы Феликс кожей, каждой своей клеточкой ощутил, как сильно он его хочет, как долго он об этом мечтал. Он наклонился ближе, почти касаясь губами мочки уха Феликса, и выдохнул горячий воздух: — Ты правда хочешь, чтобы я ждал? Чтобы я сидел здесь, сходил с ума от одного вида тебя, и ничего не делал? Думаешь, это легко — ждать, когда ты рядом? Он чуть отстранился, чтобы встретиться с ним взглядом. Глаза Феликса потемнели, зрачки были расширены настолько, что почти поглотили радужку, а его дыхание сбилось, став более частым и поверхностным. На скулах выступил еще более яркий румянец, не имеющий отношения к жару в сауне. Минхо видел, как дернулись его ресницы, как приоткрылись губы, ловя воздух. На мгновение ему показалось, что стена рухнула, что Феликс сейчас сдастся, потянется к нему навстречу, и этот бесконечный голод наконец будет утолен. Но Феликс, собрав остатки воли, которой у него было, кажется, даже больше, чем у Минхо, чуть заметно покачал головой. На его губах вновь появилась улыбка — медленная, дразнящая, и Минхо, в своем изголодавшемся состоянии, готов был поклясться, что в ней сквозит откровенная издевка. Младший перехватил его запястье, останавливая скользящие пальцы, и мягко, но настойчиво убрал руку со своего живота. — Терпение, хен, — промурлыкал он тем самым низким голосом, из-за которого Минхо постоянно из тигра превращался в котенка. — Я же сказал: потом. Тебе придется потерпеть еще немного. А сейчас, — Феликс кивнул в сторону двери, ведущей в бассейн с холодной водой, — надо бы окунуться, пока мы тут не расплавились окончательно. Пойдем. Остынь немного. Он легко поднялся на ноги, ничуть не смущаясь своей наготы, и протянул Минхо руку, словно приглашая последовать за ним, как ни в чем не бывало. Минхо замер на мгновение, чувствуя, как в груди борется обида с раздражением и с этим липким, сладким чувством предвкушения, которое умел вызывать в нем один только Феликс. Он недовольно, почти обиженно вздохнул, принимая протянутую руку и позволяя себя поднять. Ладонь Феликса была горячей и внезапно сухой, сжавшей его пальцы с уверенной силой. — Ладно, — буркнул Минхо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более недовольно, хотя на самом деле злость уже начинала отступать, уступая место чему-то другому, похожему не разочарование. — Будь по-твоему. Потом так потом. Я подожду. Они уже было двинулись к выходу, но Минхо вдруг слегка потянул младшего на себя, заставляя остановиться, и посмотрел ему в глаза. Взгляд почти мгновенно сменился с обиженного, почти детского, на мягкий, но при этом полный такой решимости, от которой у Феликса, кажется, перехватило дыхание. Минхо поднес его ладонь к губам и почти невесомо поцеловал костяшки пальцев. — Запомни это, Феликс Енбок Ли, — произнес он, практически гипнотизируя вкрадчивым голосом, затягивая в это мгновение и делая его невыносимо интимным. — Каждое мое прикосновение, каждый взгляд, каждую секунду, что я трачу на то, чтобы ждать тебя. — Он провел большим пальцем по тому месту, куда только что целовал, поглаживая нежную кожу между пальцев, и этот жест получился неожиданно таким собственническим. — Я буду ждать столько, сколько нужно. Я буду рядом, буду смотреть, как ты мучаешь себя этими диетами, буду приносить тебе воду на тренировки, буду ловить твой взгляд, когда ты думаешь, что никто не видит. И каждый раз, каждую минуту я буду напоминать себе, что это все — не просто так, что однажды ты закончишь со своей «продуктивностью». Минхо наклонился еще ближе, почти касаясь губами щеки тут же вздрогнувшего Феликса. — И когда этот день настанет, — прошептал он, и его шепот прозвучал громче любого крика, которым ему хотелось разразиться, — когда ты съешь самую большую порцию ребрышек, когда расслабишься и перестанешь считать калории, я напомню тебе обо всем. О каждом твоем «потом», о каждой улыбке, которой ты меня дразнил, об этом разе, когда ты увел меня в холодную воду вместо того, чтобы дать мне то, чего мы оба хотим. Феликс смотрел на него так, будто видел впервые. В его взгляде смешались шок, восхищение, желание и что-то очень теплое, очень нежное, будто он в очередной раз решил для самого себя, что несколько лет назад не ошибся в выборе. Младший медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и только тогда Минхо позволил себе улыбнуться, мягко и довольно, но не без капли торжества. Он разжал пальцы, выпуская руку Феликса, и отступил на шаг, возвращая им обоим возможность дышать только паром с эвкалиптом. — А теперь пойдем, — сказал он уже обычным голосом, в котором, впрочем, все еще слышалась хрипотца возбуждения. — А то ты прав, мы тут расплавимся окончательно. Остывать так остывать. И они, наконец, вышли из парилки в прохладный сумрак предбанника, чтобы окунуться в ледяную воду и сбить тот жар, что пылал сейчас не только от сауны. Минхо шел следом, чувствуя, как холодный воздух обжигает разгоряченную кожу, но внутри него все еще горел огонь, разожженный одним лишь взглядом, одним лишь прикосновением и этим мучительным, сладким словом «потом».