Прийди в себя

Опять поломка. Очередная. Ещё одна. Чёрт, сил его больше нет это всё чинить. Вроде, У.Т.К.Э.Р. — это такая успешная и продвинутая компания, что не должно у них никаких сбоев быть. По крайней мере, они должны быть редкими. Но нет, этот чёртов бункер уже на грани: разваливается, течёт, гниёт. На его починку тратится неимоверное количество ресурсов, материала, сил, а всё бестолку. Раздражает. Лололошка сам не заметил, как начал злиться. Руки задрожали, а материал для починки двери сам выпал, ударяясь о железный пол с оглушительным грохотом. Секунда тишины. И раздаётся крик. Мироходец схватился за голову и просто закричал. Отчаянно, яростно, ну, как мог. Высохшие и потерявшие блеск волосы начали сильно натягивать кожу головы, сминаясь в руках обезумевшего. Крик перешёл в бесслёзный плач. Неровный вдох, выдох, а за ними удар и скрежет металла по полу. Зубы от этого звука свело. Лололошка наконец открыл глаза, смотря в далёкий тёмный коридор, куда он откинул материалы. Свет мигнул, затем полностью потух. Теперь и лампы менять надо. Да что за напасть такая! Грудь очень тяжело вздымалась, кажется, дышать мироходцу и не хотелось. Просто нет. Может, наложить уже наконец на себя руки? Пойти в воду сигануть, утонуть там. Труп потом провоняет железом, но и пусть. Зато поможет этой чёртовой Организации, поможет ветке, поможет времени. Смотрящему? Напряжение в шее стало диким. Голова сама задрожала, а затем и остальное тело. Лололошка не мог дышать нормально. Вздох был прерывистым, а выдох шумным. Руки затряслись так, что ими нормально двигать не получалось. Поднимаешь к лицу, а их будто заносит. Тело резко вспотело, одежда пропиталась потом, а в горле стало сухо. В глазах рябит. Чёрт, ничего не видно. Только тени и мигания вокруг. — Нет! — Кричит, кажется, сам себе Лололошка в пустой коридор. Этот крик эхом отбивается от стен, проникая за углы бункера и в самые потаённые места сознания. Мысли стоит как-то остановить. Ну хоть как-то. Безумец махнул руками, замотал головой, резко обернулся, прошёл к сломанным дверям, а там замер в оцепенении. — Оооо, Джон! — Облегчённо и тихо простонал мироходец, припадая к нему. Упал сразу же, как подошёл, хватаясь за плечи, не поднимая головы. Горло затянуло узлом. — Джон, я не могу у-уже... — Шепчет Ло, чувствуя, что под пальцами всё становится влажным. Руки вспотели настолько, что стали оставлять влажные следы. — Я устал, я... я... Но Джон сейчас молчал. Как на зло, как не кстати. Он же обычно ругается, подталкивает к нужному решению, бьёт по лицу, приводит мысли бедного Лололошки в порядок, а сейчас? А сейчас смотрит на это жалкое зрелище, ничего не предпринимая. Даже не скажет, что разочарован? Даже не прошепчет, что не думал, что его альтер-эго настолько слаб? Даже не крикнет, что это позор для Первого? Джон, да скажи что-нибудь! Лололошка бьёт его кулаком по плечу. Послышался удар об железо. И сердце пропустило удар. Такой, знаете, жёсткий. Будто не оно само там прыгнуло от бешеного страха, а будто тебя пронзают огромной железной палкой. Такой же железной, как весь этот чёртов бункер. Воняет железом. Тошно! В глазах намокает. Лололошка чувствует боль. Болит грудь. Болит внутри. Внутри будто дыра, а сверху на груди положили огромный утюг, который не разглаживает тебя, а жарит. А потом ты замечаешь на нём пригарь. Чёрную, старую. И теперь ты грязный. Слеза падает, ударяясь о пол с таким тихим, почти мелодичным звуком. Мироходец сильнее стискивает Джона в объятиях, утыкаясь ему в холодную грудь. Он такой ледяной. Такой твёрдый. Такой железный. — Джон, почему ты молчишь? — Шмыгает Ло. — Джон! Его голос надрывался, звучал слишком жалко, слишком приторно и резко. Такое даже самому слышать стыдно. Хочется снова крикнуть это "Джон!", но в горле застрял ком. Совсем там всё передавило. Лололошка, чувствуя, что ноги совсем ослабли, опускается на колени. Он чувствует в них дрожь, чувствует, как тело сковала щекотливая трясучка. Хочется простонать во всё горло и зареветь. Начать биться головой о стену, наконец упасть, лечь. Но мироходец вместо это сглатывает и наконец понимает голову, взглянув на Джона. — Джон? — Глаза вновь стали слезиться. Слёзы ошпарили грязное лицо. Весь в пыли. Ах, Лололошка. Слёзная пелена накрыла глаза. Первый зажмурился, наконец выгоняя слёзы. Почему Джон бездействует? Не ударил, не оттолкнул, не ущипнул? Ничего не сказал, ничем не помог! Боже, Джон, да что с тобой, чёрт возьми? Ах, да, он хочет, чтобы Ло понял, как же он жалок, как же он нуждается в ком-то, чтобы этот кто-то помогал нашему бедняжке. Он хочет, чтобы Лололошка встал и сделал что-нибудь, а не бессмысленно рыдал. Можно ведь встать, починить дверь. Можно ведь закончить это представление, ну, рыдать прекратить. Можно ведь закончить всё. Пелена слёз отступает. Чёрт, кто перед ним? Нет, Ло знает, что это Джон, но почему его так сложно разглядеть? Лампа над дверью ослепляла, заставляя жмуриться. Она мешала смотреть на Джона ясно. Его лица просто не видно в тени. Зато видно отблески металла вокруг. Кожа его блестит на свету так, что блики слепят. От него пахнет железом. Таким вонючим, старым, который вот-вот и покроется ржавчиной. Таким, который долго лежал в воде. Лололошка прищуривается, смотрит внимательнее. Руки сильно дрожат. Он проводит ноктём по чужой коже, как бы царапая, но всё, что чувствует — щекотливое и мерзкое чувство, будто ты стекло или железку скребёшь. — Джон, пожалуйста... Ло смотрит умоляюще, но Джон просто игнорирует. Ключицы сильно торчали. На них были видны какие-то шестерёнки. Плечи тоже были очень костлявыми, что аж противило. Лололошка присматривается, а на Джоне будто и живого места нет. Его образ ускользает. Сам, буквально. Шея из кучи накладных жестей. Каждый лист накладывался поверх другого, но очень неаккуратно. А лицо... Боже, лицо... Его челюсть отвисла, оголяя острые зубы. Челюсти уже и нет будто... Лололошка не видит. Нет, он сейчас пропадёт! Нет, только не сейчас! Нет! Джон! Ло хватается за чужое лицо, оглаживает скулы, оттягивает щёки. Находит в себе силы подняться на затёкшие ноги, колени которых болели из-за жёсткой металлической сетки. Безумец смотрит в лучшее лицо, но просто не видит. Взгляд будто проходит мимо, утыкается сквозь. Видит лишь кровь, железную дверь, а спереди же ещё столько сосудов, столько шестерёнок, столько всего. Но этого и нет. Но руки цепляются за что-то. Очень отчаянно, очень дико. Как только смотришь на брови, затем переводишь взгляд на остатки носа — брови исчезают. Там лишь плывучая дыра. Лололошка уже не дышит. Забыл. Видит перед собой последнее. Губы. Смотрит внимательно, боясь отвести взгляд и потерять ещё и это. Ладони уже держат маленькое мокрое нечто. Руки чёрные или красные. Не видно. Белая толстовка тоже промокла. Остались только губы. Потрескавшиеся, окровавленные. Их нельзя трогать, но большой палец аккуратно их касается. Затем надавливает, чувствуя под собой шершавую, но мягкую кожу, а дальше уже что-то твёрдое. Зубы. — Джон, Джон скажи что-нибудь... Джон... Скажи, что мне делать... — как сумасшедший начал повторять это. — Как я должен сейчас п-поступить? Скажи хоть что-то... Прошу... Лололошка давит дальше. Джон не выдерживает и срывается. Кусает, брызает кровь. Лололошка неистово кричит, чувствуя, как руку заедает, тянет внутрь, поглощает. Острая и давящая боль пронзает сначала один палец, затем все остальные.. — «Прийди в себя!» — Орёт Джон в уголке сознания. Мироходец открывает глаза, но вот видит перед собой он уже не размытый образ спасителя, а раскрытые механихзмы двери, что крутились и сжёвывали руку. Агония. Лололошка орал, пытаясь вытянуть руку. Не получается, затаскивает только глубже. — «Ты сейчас руки лишишься!» — Снова, кажется, Джон. Или просто мысли. Лололошка мотает головой. Видит рядом на полу гаечный ключ. Опускается на колени, насколько позволяет длина захваченной руки, подхватывает инструмент с пола и с силой бьёт по механизмам, вставляя ключ меж шестерёнок. Механизм остановился. Лололошка аккуратно вытаскивает руку. Её будто кипятком ошпарили, боль всё ещё была неимоверная. Рана кровоточит. Всё в крови, всё в масле, всё в слезах, пыли и соплях. Да, дело — дрянь. Надо позвать кого-нибудь из Организации, может, помогут.