О верных врагах и уплаченных долгах

Пыльный ветер Анфауглит нес яд и холод, соперничая с неумолимо наступающим весенним теплом. На черной выжженной равнине ничего не росло, и немногочисленные источники, пробившиеся через толщу пепла, были отравлены. Дозорные на стенах Барад Эйтель неустанно вглядывались в черно-серую муть, укрывающую это царство смерти и запустения, и ожидали вражеское войско. Или отряд орков-разведчиков. Или чудовище, жаждущее поживиться плотью людей и эльфов. И сперва, увидев странную горбатую фигуру, они натянули луки, подумав, будто это особенно крупный и уродливый орк. Но незнакомец остановился, опустил копье, служившее ему и дорожным посохом, и поднял вверх обе руки, демонстрируя мирные намерения. Затем он расстегнул ремни, расположенные крест-накрест на его груди, и снял со спины ношу — вовсе не горб, а закутанное в плащ тело, не понять, живое или нет — и с большим почтением усадил на землю. Тогда стражи разглядели еще кое-что странное и жуткое: к поясу путника привешена была отрубленная голова с лицом, пусть и начавшим иссыхать, но все еще как две капли воды похожим на его собственное. — Я Дамбен, служивший Морготу, убийца и мучитель вашего народа! — заговорил путник. Он не кричал, но голос его легко заполнил весь перевал, и чары, заключенные в нем, явственно указывали, что это не человек и не эльда. — И я желаю говорить с королем Фингоном! После этих слов никто из стражей не посмел пустить в него стрелу. Разведчики в горах не видели ни засады, ни ловушки, а потому не препятствовали темной твари. Даже Моргот чтит священное право поединка. И Фингон вышел. С мечом и в боевом доспехе, украшенном серебром и каменьями, он сиял как светоч среди пыльной тьмы. — Ты звал меня, Дамбен, слуга Моргота? — грозно вопросил он, вскидывая меч. Однако назвавшийся Дамбеном не поднял оружия. Напротив, он опустился на одно колено перед Фингоном и смиренно опустил голову. — Я вверяю мою жизнь и судьбу тебе, король нолдор, — заговорил он. — Но прежде, чем решить ее, прошу, выслушай меня. Ибо я принес тебе то, что ты давно потерял и отчаялся вернуть. Не вполне понимая, что происходит, Фингон убрал меч в ножны. — Я слушаю. * Дамбен искал брата долго. Опадала и снова вырастала листва на деревьях Йаванны, меняли яркость Ормал и Иллуин, но Ламбен пропал бесследно. До этого черного времени они были неразлучны. Сотворенные из одной мысли Единого, схожие лицом и душой, они не мыслили жизни друг без друга. Они избрали разные пути, кузнец и воин Дамбен следовал за Аулэ, а Ламбену-сказителю милее оказалось искусство Манвэ. Но все же сродство их было столь велико, что один начинал мысль, а другой, не сговариваясь, заканчивал. Счастливо жили и творили они на Альмарене. А потом Дамбен остался один. Обезумев от страха и горя, рыскал он, продвигаясь все дальше на север, где тусклее становилось сияние Светильников, а леса полнились темнотой и Тенью. Он почти совсем отчаялся, когда однажды в холодной долине, не знавшей света, услышал шепот летучей мыши-нетопыря. — Иди дальше на север, — прошипело злобное создание. — Там обретешь то, что тебе нужно. Но придется заплатить… Дамбен не стал дальше слушать. Не давая себе ни минуты отдыха, мчался он на север, и все темнее и страшнее становилось вокруг, и черные скалы Утумно высились впереди. Отважно вошел он в черные врата, требуя отвести его к брату, но стражи, облаченные в черные доспехи, вооруженные клинками, от которых веяло тьмой и ужасом, набросились на него и, заковав в цепи, потащили вниз, в мрачные подземелья, и в самом глубоком из них возвышался черный трон Владыки Мелькора. Взгляд мятежного Вала обжигал яростным огнем и пронзал смертельным холодом, и когда Дамбена бросили на колени перед троном, не сразу он смог подняться. Но все же нашел в себе силы и заговорил твердо: — Привет тебе, владыка Мелькор. Я пришел сюда не как враг, а в поисках брата моего Ламбена. Скажи, не видел ли ты его? На это Мелькор рассмеялся, и от его хохота сотрясались высокие своды его бессветного чертога. — Ты нашел, что искал. Брат твой у меня, гляди же! В зал вошли двое валараукар, и вели они Ламбена. Те держали его за цепи, оплетающие руки, ноги и шею, и металл раскалился так, что Дамбен чувствовал запах горелой плоти. На теле Ламбена видел он множество ран, и хоть не встречал раньше ничего подобного, догадался, что это следы не боя, а пытки. Рыдая, кинулся Дамбен к нему, но стражи держали крепко. — Твой брат останется здесь, как и ты, — голос Мелькора грохотал, подобно горной лавине. — Склонись же и присягни мне на верность. — Нет! — воскликнул Дамбен. — Я заберу Ламбена на Альмарен! Один из валараукар хлестнул Ламбена пылающим бичом по спине, и последние слова Дамбена потонули в истошном крике. — Служи мне, — снова повторил Мелькор. — Нет! — Дамбен снова рванулся к брату. На этот раз огненный бич ударил дважды. — За каждый новый отказ твой драгоценный брат получит вдвое больше ударов, — объяснил Мелькор. — Хочешь ли узнать, сколько он выдержит? — Не смей… — выдохнул Дамбен раньше, чем подумал. Четырежды плеть опустилась на истерзанную спину Ламбена, четыре раза истошный вопль взвился под каменные своды. — Брат, прошу… — простонал Ламбен. Весь дрожа, Дамбен снова опустился на колени, а затем простерся на полу перед черным троном. — Я, Дамбен из народа Аулэ, отрекаюсь от прежних своих владык и клянусь служить тебе, Мелькор, король Арды, отныне и до конца мира. Я твой слуга, владей мной так, как посчитаешь нужным, повелитель. — Славно, — Мелькор улыбнулся, зло и хищно. — Я принимаю твою клятву. Не подведи меня, Дамбен. Ибо за каждый твой провал будет страдать твой брат. С Дамбена сняли цепи, но с этого часа воля Мелькора сковала самую его душу. Не мог он ни восстать, ни даже помыслить о том, знал, что в любой миг может Мелькор смотреть его глазами и читать его думы. И если заподозрит его хоть в малейшем неповиновении — за то снова расплатится несчастный Ламбен. * Фингон слушал молча, не перебивая. На его лице отражалась жалость, но он все еще видел перед собой темную тварь и не знал, как поступить. — Твой отец не жалел меня, — усмехнулся Дамбен. — Будь он на моем месте, а ты — на месте Ламбена, он проклинал бы Мелькора до последнего вздоха, твоего и своего. — Откуда ты знаешь моего отца? — Фингон оживился и сделал шаг к майа, нависая над ним. — Позволь мне договорить, король. Всему свое время. * Дамбен служил Мелькору и принял Тьму в свое сердце. Когда в мир пришли эльдар, он охотился на них, как на зверей, и помогал своему владыке выводить из них мерзкое племя орков. Он сражался против воинства Валар в Утумно, а затем бежал на запад в Ангбанд. Ламбен остался в руках у Гортхаура, и тот охранял его бдительно Он делал все, что от него требовалось, но ненавидел Мелькора так же сильно, как в тот самый день, когда вошел во врата Утумно. А потом вернулся владыка, а вскоре после него прибыли эльдар с Запада, жаждущие отомстить за убитого короля и вернуть сокровища. Дамбен убивал их на войне, истязал в застенках Ангбанда, а тех, кто, как и он сам когда-то, сломался и присягнул Мелькору, отправлял назад шпионами и соглядатаями. Он не гнушался никаких, даже самых черных дел. И Ламбен процветал. Он услаждал слух Мелькора песнями, и его сопровождали слуги и рабы, готовые исполнить любую прихоть. Нечасто они с братом виделись, и Дамбен мало знал о нем. Возвращаясь из походов, он видел Ламбена в расшитых золотом одеждах, а под ними проглядывали едва поджившие раны. Ламбен улыбался, но явно скрывал боль. И Дамбен становился еще более жесток и яростен, вымещая на смертных свое отчаяние. Он ненавидел врагов, ведь каждый потерянный воин, каждой проигранный бой, пусть и малая стычка, оборачивались новыми страданиями Ламбена. — Я доверяю тебе важную роль в грядущей битве, — сказал однажды Мелькор. — Ты поведешь войска на Хитлум. — Не дай им прийти на помощь Дортониону, а если сумеешь разгромить — порадуешь меня. Ламбен сидел у ступеней трона и смотрел с немой мольбой. — Безмерно благодарен за твое доверие, повелитель, — Дамбен низко поклонился. — Я вернусь с победой. Это было первое крупное сражение со времен восхода Солнца, и Мелькор надеялся избавиться от нолдор решительным натиском. В этот день новое светило померкло, укрытое черными тучами, и Дамбен по главе большого войска выдвинулся на юго-запад. Высокие стены и острые мечи эльдар не страшили его — ведь это всего лишь творения смертных. Не верил он и в их силу, и к тому же, орки намного превосходили врагов числом. Осадив Барад Эйтель, Дамбен уже предвкушал победу, представлял счастливое лицо брата, который будет избавлен от новых пыток. А после он увидел эльда, которого возненавидел более всех. Король Финголфин мчался во главе своей конницы, закованной в сияющие латы, отполированные до зеркального блеска. Свет, яркий, беспощадный и яростный, исходил от него, а лазурный плащ казался островком чистого неба, которое Мелькор оказался не в силах затмить. Стальным клином врезались воины в построения Дамбена, опрокинули и обратили орков в бегство. Тщетно пытался он сохранить построение, и эльдар гнали его до самых предгорий Дортониона. Там, соединившись с основным войском, надеялся Дамбен отбиться. Но и здесь воины Хитлума рубили и кололи его орков безо всякой пощады. И когда казалось, что хуже стать уже не может, услышал он, как на востоке поют трубы и горны воинства Маэдроса. Это было не поражение — разгром. И навсегда запомнил Дамбен сияющего всадника, чье искусство несравненно, а душа не ведает страха. Дамбен ненавидел Мелькора и желал тому смерти каждую секунду своей жизни, но того же он желал и Финголфину. Король нолдор праздновал победу — но каждый удар его сверкающего, словно лед, меча был новой раной на теле Ламбена. Вернувшись с поражением, Дамбен простерся у ног Мелькора и умолял пощадить брата. Готов был принять вместо него любые муки за свой провал, но владыка остался неумолим. Ламбена увели прочь, и Дамбен рыдал в одиночестве, оплакивая его судьбу. * — Еще не раз встречал я твоего отца на поле боя, — голос Дамбена звучал ритмично, почти распевно, и от этих звуков, как живые, вокруг него вставали образы былых сражений и ужасов. — И всякий раз он одерживал верх. Я молил судьбу о том, чтобы меч или стрела оборвали наконец его жизнь. Чтобы я не видел больше страданий брата. — Ты пришел рассказать мне, как ненавидел моего отца? — переспросил Фингон. — О том, как ненавидел его и как любил своего брата Ламбена. — Чья же тогда голова у тебя на поясе? Дамбен склонился ниже и горестно вздохнул, но затем снова поднял взгляд на нолдо. — Ты нетерпелив, король. Я еще не закончил. * Однажды Дамбен получил даже больше того, о чем мечтал. После Пламенной битвы услышал он знакомую песню рога у врат Ангбанда. И сперва содрогнулся, думая, что Финголфин, вопреки всем чаяниям, отыскал где-то силы для штурма. Но после обрадовался. Король нолдор настолько обезумел, что посмел бросить вызов Владыке Мелькору. И тот принял вызов. Пока шел бой, Дамбен не знал, кому сильнее желает смерти, но все же не верил, что смертный способен повергнуть Вала. Так и вышло. Финголфин изранил Мелькора, но проиграл. И Дамбен вышел посмотреть через тайную дверь, запрятанную в скалах. Видел он, как Мелькор поднял изломанное тело своего врага — и тот еще был жив. Видел он и гигантского орла, пикирующего из черных туч. Тогда схватил Дамбен лук и выстрелил в птицу — не убил, но ранил и отпугнул. Думал Мелькор бросить Финголфина на растерзание волкам, но после решил поступить иначе. Король нолдор умирал, однако темные чары сохранили его жизнь, и раны, хоть и не заживали, не могли его убить. И Мелькор приковал его у своего трона, чтобы вечно насмехаться над побежденным врагом. Дамбен торжествовал, и сладкий голос Ламбена звучал в подземном чертоге, восхваляя владыку. Финголфин же, закованный в цепи и облаченный в рубище, не проронил ни слова. Он не поносил Мелькора — лишь смотрел, и от взгляда этих серо-стальных глаз, у Дамбена становилось неспокойно на душе. Лишь когда Ламбен закончил воспевать мощь Мелькора и несомненное его превосходство над жалким смертным, Финголфин разомкнул уста. — Пышное же празднество в честь жалкого смертного. Должно быть, крепко он вам досадил. Мелькор дернул за цепь, и Финголфин упал, разбив лицо о ступени трона, но поздно. Только что владыка милостиво слушал песню Ламбена, теперь же сделался недоволен. Сердце Дамбена болезненно сжалось. Даже сейчас проклятый нолдо продолжал чинить ему беды! Но месть была так близка — и не мог Дамбен ее упустить. Снова склонился он к ногам Мелькора. — Повелитель, позволишь ли ты мне покарать этого пленника за неучтивость? Позволишь ли допросить его? — Ты можешь попытаться в числе прочих, — равнодушно отозвался владыка. Но этого было достаточно. Никто не знал о делах эльдар больше, чем Финголфин, но ни одному из слуг Мелькора и даже ему самому не удалось добиться и крупицы сведений. Многие дни и месяцы провел он в застенках, но лишь насмехался над своими мучителями. Приводили к нему эльдар и эдайн, захваченных в битве: и воинов, и мирных, и простых, и знатных, — чтобы предать страшной смерти у него на глазах. Не раз обезумевшие от боли подданные взывали королю, и лицо его искажалось от муки, будто и сам он страдал вместе с ними. Однако Финголфин оставался непреклонен. — Однажды ты будешь отмщен, — обещал он каждому. И не открывал более ничего. В иные дни снова приводили его к черному трону — но смеялся он и над Мелькором. Вскоре владыка бросил попытки получить от него пользу и оставил у себя как трофей и пленника, коего можно истязать в свое удовольствие. * — Ты смеешь живописать, как пытал моего отца? — Фингон схватился за рукоять меча. — Я вверил тебе свою жизнь, и ты волен оборвать ее в любой миг, — без тени страха напомнил Дамбен. — Жизнь мне не дорога. Об одном молю — чтобы моя история не умерла вместе со мной. * То, что Дамбен посчитал наградой и сладкой местью, не приносило ему удовольствия. Много раз он приходил к Финголфину, и дозволялось ему делать с ним все, только лишь не убивать. Однако вместо истерзанного и жалкого эльда видел он перед собой короля, гордого и величественного. Плоть его была искалечена, но воля так же тверда, как в тот день, когда трубил он в рог перед вратами Ангбанда. Однажды Финголфин заговорил с ним — так, будто вел непринужденную беседу и вовсе не был прикован к пыточному столу. — Из всех моих палачей ты особенно меня ненавидишь. Когда иные приходили за ответами, ты в них не нуждался и спрашивал лишь для виду. Есть и те, кто хочет показать свое искусство, но ты и не из них. Так чего же ты ждешь? Дамбен сам не знал, отчего слова полились из него непрерывным потоком, будто он здесь, а не Финголфин, мог облегчить речами свою участь. Поведал он о несчастном своем брате Ламбене, о том как сражался за него все эти годы — и как каждое поражение оборачивалось страданиями невинного сказителя. — Ты — причина моих невзгод! — воскликнул Дамбен, закончив рассказ. — Отчего же я, а не Моргот? — спросил Финголфин. Он не жалел своего мучителя, но и не насмехался над ним. — Разве я, а не он, пленил твоего брата и принудил тебя к присяге? Придя в ярость, Дамбен вонзил в него раскаленный прут и держал так, пока плоть не почернела. — Ты ненавидишь Моргота, но не смеешь сказать об этом, — добавил Финголфин, превозмогая боль. И больше в тот день он не произнес ни слова. Но Дамбен чуял, что-то изменилось. — Твой брат не страдает, — сказал Финголфин в другой раз. — Ты лжешь! — в гневе вскричал Дамбен. — Я знаю своего брата! — Я говорю правду, — Финголфин оставался спокоен и тверд. — Ты пытаешься заставить меня сомневаться, чтобы я снова допустил оплошность. Дамбен перебирал ножи, щипцы, молотки, иглы и прочие инструменты, выискивая, как бы заставить пленника расплатиться за столь дерзкие слова. В тот день он раздробил Финголфину кости на руках и ногах, чтобы тот никогда не смог больше твердо стоять на земле и держать меч. — Не быть тебе больше воином, — торжествующе возвестил он. — А если еще раз посмеешь возводить хулу на Ламбена, я отниму и твой поганый язык. Лицо Финголфина словно окаменело, но он снова умолк, лишь смотрел на Дамбена прямо и гордо. За все долгое время в подземельях Железной Клетки он так и не начал бояться. — Ламбен-сказитель не скрывается от пленников, всех их считая лишь жалкими рабами, чье слово никто не услышит, — так Финголфин заговорил в третий раз. — Я знаю, что он не страдает. — Неужели не дорог тебе язык? — злобно прошипел Дамбен, беря в руки нож и клещи. — Я говорю правду. Финголфин не отводил взгляда, и грядущие муки не страшили его. Напротив, Дамбену показалось, будто король нолдор сочувствует ему. — Глупцом он называет тебя пред вашим хозяином, он смеется над тобой, отдыхая среди своих рабов, и те вторят ему, надеясь услужить. — Ты поплатишься за эту мерзкую ложь! — голос Дамбена дрожал от ярости. — Пусть так. И Финголфин умолк навсегда, а Дамбен ушел сражаться за ненавистного владыку, но сердце его разъедали сомнения. Не понимал он, зачем эльда так старался переубедить его. Отчего не пытался запутать и смутить другого, более прославленного полководца Ангбанда? Неужели и правда так сладко Финголфину было издеваться именно над Дамбеном? * Светлый клинок скользнул из ножен. Фингону стоило ужасных усилий не убить рассказчика на месте, чтобы не одна, а две одинаковые головы валялись в пыли. — Говори быстрее, ибо терпение мое небезгранично, — проговорил он, едва сдерживая гнев. Видя над собой оружие, Дамбен не попытался защититься, напротив, снял плащ и расстегнул ворот, чтобы рубить было удобнее. — Как пожелаешь, король. * Ламбен-сказитель не покидал пределов Ангбанда. Ему доставало вестей от других слуг Мелькора, чтобы слагать песни и славить его. Не знал он, с кем из пленников стоит быть осторожным, а с кем — нет, и всех их почитал не более, чем за вещи. А потому Финголфин, коего Мелькор часто желал видеть, мог слышать и запоминать куда больше, чем Дамбен. И вернувшись с очередной вылазки, Дамбен все же решил проверить, правдивы ли его подозрения. Никогда ранее не сомневался он в словах брата. Считал, что Ламбен лишь избегает новой боли, а потому живет так, как велит ему Мелькор. Что сердце его все еще хранит Свет, а льстивые песни неискренни. Но все же пробрался он в покои брата, чего никогда не делал. На диво не нашел он там ни цепей, ни охраны из валараукар с огненными бичами. Ламбен жил в роскоши. В освещенном множеством факелов зале пировал он, и меньшие майар играли для его на лютнях и арфах, а молчаливые рабы приносили вина и яства и исполняли любое пожелание. — Владыка ныне доволен моей новой песней, — похвалялся он, и слуги согласно кивали. — Но следующая должна быть еще лучше прежней. Ламбен осушил кубок и откинулся на драгоценные покрывала и подушки. — Чую я, Владыка сомневается, что достаточно хорошо держу я на поводке глупца-Дамбена. надо бы умилостивить его музыкой. К тому же, брат мой, я слыхал, скоро вернется. Эй, ты! — подозвал он одного из слуг. — Сделай так, чтобы у него не осталось сомнений. Сняв рубаху из тончайшего шелка, Ламбен подставил слуге руки и спину. И тот, сперва смазав кожу мазью, утишающей боль, принялся водить снова и снова золоченым скребком, пока не получились язвы и ссадины, будто от кандалов и плетей. Ярость кровавой пеленой застилала взгляд Дамбена. Столь велика и всепоглощающа была она, что даже черных цепей воли Мелькора не чувствовал он на своей душе. Больше не боялся он, что владыка узнает о его неверности. Вихрем он ворвался в покои брата, и тот замер в ужасе, видя, что обман его раскрыт. Ламбен вскинул руки, чтобы защититься и оправдаться, но поздно! Одним ударом Дамбен срубил его голову и, схватив как трофей, бросился прочь. Он бежал бы из Ангбанда один, но когда гнев немного поутих, и через него начал пробиваться голос разума, вспомнил о Финголфине. Выходит, многие знали об обмане, но лишь эльда, враг, пожалел его и раскрыл правду. Не думалось Дамбену, что Финголфин надеялся так спастись — напротив, он получал увечья и лишал себя шанса на побег. Он увидел правду и поведал ее, не из корысти, а лишь ради самой правды. И тогда на смену бешеной ярости пришел жгучий стыд, терзающий больнее огненных бичей валараукар. И Дамбен не помчался сразу прочь из Ангбанда, а свернул в темницу. * — Моя стрела лишила твоего отца свободы или славной смерти, — Дамбен говорил глухо и торжественно, словно сам себе зачитывал обвинение. — Мои руки лишили его меча и голоса. А он взамен избавил меня от обмана. И вот я вернул ему то, что мог — свободу. Быть может, ваши целители смогут помочь ему хоть в малости, а я отныне стану его голосом и его мечом. Не успел Фингон ответить, как спутник Дамбена, до того сидевший неподвижно, откинул капюшон. Не вмиг признал он короля Финголфина в согбенном и искалеченном эльда, но когда понял, кто перед ним, с радостным криком заключил его в объятия, забыв о рассказчике. И радость, и боль наполняли его сердце, но все же не забыл он спросить главного. — Отец, скажи, правду ли говорит этот майа? Финголфин медленно, уверенно кивнул. — И правда ли ты дозволил ему следовать за тобой и быть твоим мечом и твоим голосом? На это Финголфин бросил взгляд на Дамбена, и тот снова заговорил. — Да, это так. Но ныне ты правишь землями Хитлума, и тебе решать, как поступить со мной. В изумлении воззрился Фингон на отца, и тот снова кивнул, подтверждая сказанное. — Встань, — велел Фингон. — Я не верю тебе, и если у меня найдется для тебя прощение, то случится это нескоро. Но раз отец мой желает дать тебе шанс искупить вину, пусть так и будет. Затем он снова обратился к Финголфину. — Но как быть с его присягой? Разве он освободился, и Моргот не сможет его взором увидеть все, что происходит в наших стенах? Неловко, с явным усилием, Финголфин оторвал широкую полосу ткани от своего плаща и протянул Дамбену. Тот принял ее с поклоном и плотно завязал себе глаза.