angeLIX

– Я скучаю по нему, – Феликс лежал поперёк застеленной кровати, подперев подбородок руками, и вздыхал, пытаясь найти в этом белом аду хотя бы один акцентный цвет. Что-то, за что можно было бы зацепиться. Раньше эту проблему – застоя белых оттенков – решал их единственный рыжик. Смотреть на его огненные волосы было приятно. Собственно, так Феликс за Минхо и зацепился: говорил, что тот великолепен в своей неповторимой красоте и не давал огню затухнуть о колючие взгляды одинаково-послушных-оставшихся. – Знаю, – Чан как будто сочувствовал. Провёл пальцами по линии позвоночника, погладил крылья и сел рядом – расчёсывать. – Но воля Отца священна, ты же знаешь. – Думаешь, он правда стал… – Феликс запнулся и растянулся на кровати, вытянув руки вперёд и спрятавшись в одеяло. Говорить об этом было больно, хотя гребень, скользящий по перьям – это приятно. Успокаивает. – Его отношение к тебе перешло братские границы, – Чан коснулся задней стороны шеи и слегка помассировал её. – Как мы можем быть примером, если сами не можем защититься от страстей? – Я… – Феликс повернул голову, положив щеку на покрывало и хмыкнул, – думаешь, это я его склонил? – Он, несомненно, одержим тобой, – Чан погладил его по затылку и провёл расчёской по крылу, вызвав у Феликса щекотку, – но в этом нет твоей вины, – и поцеловал в лоб. Легко сказать. Феликс чувствовал вину. Он представлял её морем. В хорошие дни – спокойным, иссиня-синим, с яркими отблесками солнца и игривыми барашками. В плохие – штормовым, до безумства опасном, тем самым, от которого просили защитить моряки. В ужасные – тянущим на дно. Иногда Феликс даже представлял себя теми, кого не спас. Падал за ними и лежал, пытаясь прочувствовать глубину, выдохнуть воздух и избавиться наконец от боли. Потому что там, на дне, за песком и изрыгающим черноту огнём был он. Минхо, до которого было бесконечно близко. И также бесконечно далеко. Всего лишь один грех. Не спасти, оступиться, заговорить, сделать хоть что-нибудь. Достаточно вариантов. Можно выбрать. Но каждый раз, когда Феликс оборачивался, каждый раз, когда он хотел протянуть руку, появлялся Чан, касался его крыла и ласково улыбался: – Пойдём домой. И уводил его. А там, на обратной стороне мира, прислонившись спиной к раскалённому угольку, лежал Минхо и думал о своём ангеле. Любовь к нему, к единственному, кто был на его стороне, заставляло сердце биться. – Ты знаешь, что у ангелов его нет? – он каждый раз удивлялся. – Сердца или пениса? – Хёнджин приподнял бровь, рассмеявшись. – Спускайся уже, страдалец. – И сердца, и пениса, – Минхо взмахнул крыльями, оторвался от потолка и медленно спустился к демону Похоти. – Хороший аргумент для того, чтобы не соблазнять твоё крылатое солнышко, – он закатил глаза и взъерошил Минхо волосы. – Я думаю, что в этот раз мы выбрали правильного паренька. – Осталось только направить его на путь истинный, – Минхо подмигнул Хёнджину и, пригладив волосы, резко повернулся вокруг себя. Оборот на тристашестьдесят градусов, мысль о подопечном, и вот он тут. Стоит посреди комнаты и смотрит на то, как Чонин – молодой мальчишка – молится в свете луны. В маленькой каменной комнате, которую освещало узенькое круглое окошко. – Э? Он же покровитель моряков, – он обернулся и приподнял бровь, – ты ничего не напутал? – Его отца спас твой Феликс, и он крестил сына его именем, и наверху, – Хёнджин выгнулся, усаживаясь на стол, – посчитали это тем, что развеет хандру твоего ангелочка, – он облизнулся и, заметив, что молитва Чонина сбилась, послал тому воздушный поцелуй. – У моего ангелочка хандра? – у Минхо опустились уголки губ. Он вздохнул и опустился на корточки, косясь на сглотнувшего Чонина: молодость сделала своё дело, подняв член прямо посреди молитвы. – Мои источники говорят, что он чаще сидит на морском дне, чем на небесах, – Хёнджин пожал плечами и широко зевнул. – Что с этим делать будем? – Он должен попросить о защите, – Минхо скептически поднял бровь и опустил руку, лениво обхватывая член Чонина ладонью. – Вряд ли простая похоть заставит его. – О, – у Хёнджина блеснули глаза, – подержи его минуты три, – и он упорхнул. Минхо пожал плечами и огляделся: келья выглядела холодной. И, что самое важное, не святой. Ни креста, ни иконы. Да и дышится легко. И мальчишка реагирует откровенно: даже усилий прикладывать не надо – член ощущался под пальцами горячим колом, а сам Чонин неистово, громко, склонив спину в низочайшем поклоне, молился. Он говорил достаточно громко и чётко, хоть и голос его дрожал. Особенно когда Минхо задевал уздечку. Но в целом – скучно. Минхо уже подустал бороться. – Ах ты негодник! – дверь открылась громко и на пороге возник грузный мужчина. Он держал в руках трость и тяжело дышал. – Спаси и сохрани! – Чонин высоко пропел, и мужчина ударил его по спине. – Я же запретил эту ересь! Что ж ты по-человечески-то не понимаешь!? Хёнджин рассмеялся, а Минхо не любил смотреть на избиение детей. Он встал и отвернулся: – Тоже плохой метод. – По мнению Отца, он выбрал другую веру, – Хёнджин опустился на колени и открыл рот, поджав Чонину яички, – и лично я намереваюсь его за это вознаградить. – Ты воспитаешь в нём любовь к боли, – Минхо пожал плечами, нахмурившись, – и Феликса он никогда не позовёт. – Позовёт, – Хёнджин вобрал член Чонина, заставив того застонать: то ли от боли – мужчина бил его по почками, то ли от наслаждения – Хёнджин умел сосать. – И Феликс придёт посмотреть на мальчишку, вернувшегося к Отцу. – Странный план, – Минхо заключил и отвернулся – у Чонина треснуло ребро. Он не стал дожидаться окончания вечера и развернулся на сто восемьдесят градусов, взмахнув рукой – родной Ад поприятнее будет. А вот Феликс, наоборот, только и делал, что ждал. Ждал, пока Чан вытянет его на поверхность. Ждал, пока апельсиновые деревья зацветут. Ждал, пока кто-то его позовёт. По сути, единственные моменты радости. И единственная возможность увидеть рыжую макушку. Феликс надеялся, что Минхо всё ещё рыжий. И когда видел, как другие ангелы замахиваются, напрягал спину: чуть выше лопатки. Чтобы поднявшееся крыло помешало потоку воздуха направить стрелу точно в цель. Он давал уйти мелким бесам, уходил от войн с отступниками и игнорировал тех, кто пытался его отвлечь. – Ты сам себя наказываешь, – пьяные матросы честнее всех. Им Феликс часто рассказывал свою историю. После того как спасал. Они редко его запоминали, и Феликс думал, что может откровенничать. Даже лучше, чем с камнем, потому что никто не подслушает: кому какое дело до пьяных роскозней еле спасшего свою жизнь матроса. Можно выговориться. Кто-то сочувствовал, кто-то негодовал, кто-то рвался восстановить справедливость, а Ян сказал: – Ты сам себя наказываешь, – и угостил его пинтой пива. Пообещал назвать сына в его честь, а сам погиб через год в какой-то еретической заварушке. Попал, конечно же, в рай. Узнал там Феликса и попросил присматривать за маленьким Чонином: тому было два месяца, когда папка уехал. Феликс, не подумав, пообещал. Чан дал ему подзатыльник, но, справедливости ради, в защитники Чонину действительно приписали Феликса. – Так почему бы не защитить? – Отец умер, матери не хватает денег, – он покачал головой, – она продала его арабам, как ты думаешь, сколько он протянет? Феликс не думал. Он просто смотрел и ждал. Пока Чонин наберётся смелости и позовёт его. Но он молчал, преодолевая трудности сам: первая драка, первый побег из дома, первая служба, первый храм, в котором Феликс – в своём-то доме – наконец смог ниспослать ему лучи Радости, первая попытка вернуться домой. Чонин был сильным. Целеустремлённым мальчиком. И Феликс мог его подождать. – Будь он в церкви нашего Отца, я бы был рядом всегда, – он со вздохом смотрел на избиение юноши и жалел о том, что ничем не может помочь. Хотелось утопиться. – Это невозможно, – Чан покрутил пальцем у виска, – ему не сбежать. – Пути Отца неисповедимы, – Феликс лишь кивнул, сложив руки в молитвенном жесте, а сам подумал: «Что бы сделал Минхо?». – Может, склоним его на убийство? – Минхо устал сидеть на кровати и смотреть, как Чонина бьют, а Хёнджин успокаивающе гладит его спину, вытягивая боль. – Зачем? – Хёнджин закатил глаза. – Говорю же тебе: он станет великим мучеником. – И как это приблизит моего Феликса? – Минхо редко называл его имя. Только когда терпению приходил конец. – Лучше помоги мне, – Хёнджин наклонился к Чонину и поцеловал его в губы: ненависть, похоть и боль питали его лучше чёрных душ. – В чём? – Минхо кушать не хотелось. Да и мальчишка двоих не выдержит – вон весь трясётся. – Нашепчи ему три плохих слова, – Хёнджин хихикнул, устраиваясь на бёдрах юноши и начиная елозить. – Э, – Минхо хотелось придумать шутку, но вариантов было слишком много. Он опустился на колени напротив лица юноши и выдал первое, что пришло в голову. – Во Славу Сатаны? – Ты дурак? – Хёнджин закатил глаза, опуская руки на горло Чонина. Он наклонился и, сжав его шею, прошипел. – Войди в Иудею. – Да как… – Минхо открыл рот от удивления, а Хёнджин, сжимая горло мальчика и скача на его бёдрах, завыл, повторяя эти три слова. – Смертные же глухие, – Минхо проворчал и, склонившись над ухом Чонина, запел в такт Хёнджина, помогая тому вселять эту мысль в молодой, неокрепший ум. И Чонин пошёл. С мечом, красноречием и воинами, мечтающими о лёгкой наживе. Чонин ею не гнушался: и Хёнджин с Минхо ему в этом активно помогали. Секс после кровавой драки, радость от золота, лёгкая голова после победы, девушки, юноши. Чонин активно склонялся в ад и, касаясь его волос, Минхо чувствовал, что Феликсу больно. Больно смотреть на то, как его подопечный губит своё естесство. Предаёт своего отца и уходит всё дальше от небесных врат. Феликс вырывал себе перья за то, что не может сдержать обещание и, когда вокруг него образовалась гора, Чан не выдержал: – Держи, – он протянул ему апельсин и вздохнул. А Феликс, взяв фрукт, оказался на земле. В палатке Чонина. До Иудеи осталось пара деньков: за несколько лет Чонин создал себе большое воиско, победившее половину материка. Он и сам возмужал, хотя Феликс видел в нём двухмесячного, ничегонепонимающего младенца. Он опустился на подлокотник его трона и мягко погладил по волосам, обращая на себя внимания: – Помнишь радость от встречи с ним? – Кто ты? – Чонин поднял голову и моргнул. – Надеюсь, ты не познаешь горечи от разлуки, – Феликс поцеловал Чонина в лоб и положил ему на колени апельсин, исчезая. А вечером Минхо ахнул: – Это его перо! – Видишь, – Хёнджин, разлёгшийся на столе, потянулся и мурлыкнул. – Вы скоро встретитесь. – Не верю, – Минхо обернулся, внимательно посмотрев на Чонина. Что-то изменилось во взгляде. Но пока что он не мог понять, что именно. Вроде такой же воин: грозный, мужественный, закалённый в боях. Презирающий Бога и мечтающий лишь о том, чтобы наполнить жизнь единственно-важным: н-а-с-т-о-я-щ-и-м. Но как-то по-другому он есть апельсин, и где только взял? Чонин поднял глаза и, посмотрев прямо на Минхо, обратился к собравшимся: – Ко мне приходил ангел, – все замолчали, – и сказал, что как только мы, – он начал набирать тон полководца, – возьмём Иудею, Господь будет милостив к нам! Все заулюлюкали, и Минхо, уже привыкший к таким вещам, вдруг прочувствовал, ощутил, осознал – это правда. И, может быть, милость коснётся и его. На пороге первой Церкви. – Не заходи внутрь, мне будет тебя не хватать, – Хёнджин дёрнул его за руку, нахмурившись. – Мне кажется, Он меня простил, – Минхо замялся, обернувшись. Чонин, как и его воиско, были в храме. Праздновали победу. Хотелось к ним. – Как будто это и не моя победа тоже! – С чего ты, презренный, взял, что Отец хотел этого? – голос Чан скользнул наждачкой по сердцу. – Смертей, плача, боли? – судя по голосу, он стоял где-то справа. А значит. Если Минхо обернётся. То увидит. – Привет, – голос Феликса совсем не изменился. Всё такой же добрый, приветливый. Словно горный ручеёк заиграл солнечными бликами, освежая горло уставшего путника. Минхо сглотнул, смотря на Хёнджина. Но в чёрных глазах не было света. – Так вот ты какой, – он кивнул, прищурившись, – ангел, ради которого Минхо готов покончить со своим существованием. – Я, – звук шагов, словно капли воды, ударяющиеся о стену. Сердце забилось так сильно, что Минхо физически стало сложно дышать. – Уходи! – он зажмурился. Оборачиваться не было сил. – Минхо! Ты чего? Столько лет же ждал! – Хёнджин повернул его самостоятельно и обнял за талию. – Уходи! – Минхо крикнул громче. – Прости меня, – Феликс тихо прошептал, остановившись. – Прости, Минхо. – Без крыльев не так уж и плохо, – Хёнджин крепко сжимал Минхо в объятиях, – вон, твои уже всё равно облысели, разницы не почувствуешь. – Феликс, – голос Чана звучал напряженно. – Уходи, – Минхо прошептал, почувствовав, как по щеке скатывается слеза. – Иди к нам, – Хёнджин положил подбородок на плечо Минхо, – я же помню тебя, – он понизил голос, – и твой меч помню. – Я не волнуюсь о себе, – Феликс мягко прошептал, улыбнувшись Хёнджину, – я лишь боюсь, что Минхо больше не обретёт Его Свет, – а теперь уже Минхо, – потому что я потерял свой, когда последнее рыжее пёрышко пожелтело. – Да это ты мой свет! – Минхо ринулся вперёд, не открывая глаз, и Хёнджину пришлось оттащить его назад, зашипев. – Только давайте без наигранных драм! Страсти – это дело людское! Наше бремя – свобода! – он прошептал Минхо на ушко, крепко сжимая его за талию, – в том числе – чувствовать. – Вера… – Феликс начал проповедь, шагнув вперёд. Он тихо вздохнул и попросил. – Минхо, посмотри на меня. – Он сказал, что… – Минхо уже не помнил точных слов наказания. – Ты сам себя наказываешь, – голос Чонина раздался громом посреди ясного неба. Он вышел из храма с бокалом вина и поднял его, смотря на город. – Столько лет… – Он понимает, – Феликс улыбнулся и шагнул к Минхо. Он положил ладонь на его грудь: чуть выше рук Хёнджина. – И главное, за что? – За любовь к тебе! – Чонин выплеснул вино на ступени храма: то растеклось кровавым пятном. – Видишь, – Феликс усмехнулся и приблизился, легонько коснувшись уголка губ к Минхо, – устами младенца… – …глаголит истина, – Минхо выдохнул и поцеловал. Молния, скользнувшая с небес, отрезала Феликсу крылья. Он охнул и прильнул к Минхо, подавив в себе мимолётный крик боли. Растопившийся океан был слаще: то, что билось у Минхо в груди, перетекло к нему через поцелуй, наполнило лёгкие чем-то новым и заставило кровь бурлить. Феликс будто очнулся, а Минхо открыл глаза. – Ты прекрасен, – томное обещание, и Минхо ласково, почти что бережно, потянул Феликса на себя, отступая. Он не мог оторваться от его губ: целую вечность мечтал дотронуться. А Феликс вжимался так, будто Минхо – единственное, что связывает его с реальностью. То, что осталось настоящим. – Один ноль в пользу отступников, – Хёнджин показал Чану язык и рассмеялся, отпуская рыжика. – Неплохой обмен на целый город, – Чан салютнул ему и улыбнулся, подбросив Хёнджину апельсин, прежде чем обернуться и исчезнуть под первыми каплями дождя. – Что ж, – Чонин рассмеялся, вышел под дождь и откинул голову назад, разводя руками и показывая то, чего добился. – во Славу Твою! Это всё, – он обвёл рукой всё, что видел, – тебе!