Red light

– Скоро будет праздник красных фонарей, – я уже устал стоять на коленях. Они банально ныли. Как и спина, по которой Его Величество прошёлся девятихвосткой за то, что Феликс ведёт себя неуважительно. Даже я, блин, иногда путаюсь, какая чашка для чего нужна, а мальчишке-то откуда это знать! Можно подумать, я в башне этикету его учу. Но мой косяк – мне и отвечать. У него были такие несчастные глаза, когда отец приказал мне снять рубашку и опуститься на колени. У меня чуть не встал. А когда спины коснулась кожа плётки, и он так губку закусил, кулачки сжал, злость во взгляде забыл включить, а сочувствие – выключить, так я чуть было на месте не поплыл. Со вторым ударом у меня и вовсе встал – Феликс приоткрыл свои пухлые алые губки и зажмурился. Пришлось сесть поудобнее, а то отец не поймёт такой реакции и начнёт показывать, что боль – это не про возбуждение, а про стыд и «Ты больше так не будешь, Минхо». Знаем, проходили. Так он меня отхлестал, попросил Феликса вылить уксуса мне на спину, чтобы не было заражения, полчаса рассказывал, для чего какая чашка нужна, ещё пятнадцать минут смотрел, как мальчишка мучается, пытаясь правильно ответить на контрольные вопросы, и с ужасом косит глаза в мою сторону, и, тяжело вздохнув, видимо, сдался: – И ты на него не пойдёшь. – Слушаюсь, – главное, не усмехнуться и не выдать искренних эмоций. И склонить голову – он это любит. – И пришли мне Чонина, – отец положил ладонь на свой пах, – пусть проведёт нормальную церемонию. – Как прикажете, отец, – буквально год назад такие намёки выбивали меня из равновесия, а сейчас мне было плевать. Чонинка сам как-нибудь разберётся, он уже большой мальчик. – Свободен, – отец махнул рукой, и я, пытаясь не кряхтеть, поднялся. Махнул рукой, и Феликс тут же бросился ко мне с рубашкой. Помог одеться. Я умилился, а на улице щёлкнул его по носу и улыбнулся: – Хочешь, сходим? – А? – он всегда так красиво губки приоткрывал. Его «а» больше было похоже на «о», и, если честно, бывали дни, когда я сразу представлял в них мой член. Сегодня я ещё держался – спина ныла и требовала лечь на живот. А в таком положении особо минеты не поделаешь. В смысле, мне не поделают! Я вообще-то наследный принц! С предубеждениями и чёткими принципами! Пока я думал о том, что Феликсу надо поправить произношение и перестать меня умилять-дразнить-очаровывать-своими-это-что-блеск Минни!?-губками, он взял меня за рукав и в каком-то священном ужасе прошептал: – Вопреки запрету? Я кивнул чисто рефлекторно, продолжая свою мысль о том, что мальчишка лезет в сумучку-с-разными-украшательствами-отравами моей жены. Потом сообразил и улыбнулся, потрепав ребёнка по волосам: – Да не волнуйся, он не узнает, а ты хоть город посмотришь, – ого. Какой я добрый сегодня. – А что взамен? – Феликс мне не доверял. – Ты в кои-то веки не будешь всё усложнять и сыграешь по моим правилам? – я приподнял бровь. На самом деле мне просто хотелось в город, и если я не покушаю эмоции Феликса, то возьму с собой Сынмина. Или Чана. Хёнджина не буду, а-то докушаюсь, и мой любимый генерал сделает «а-та-та» нам обоим. Минни тоже не хочу – она женщина. А Чонин у отца. Вроде кандидаты закончились. – По каким? – Феликс нахмурился и скрестил руки на груди. – Не разговариваешь без разрешения, ничего не трогаешь без разрешения, не отходишь на меня ни на шаг и в конце дня сделаешь мне минет, – я погладил его по волосам. Ну точно пользуется чем-то из волшебной сумочки Минни. Слишком гладкие. Точнее мягкие. Пушистые. Приятные, в общем, мне хотелось гладить, гладить и гладить. Как кошечку. Только, в отличие от кошечки, его пряди можно было закрутить, пропустить сквозь пальцы и оттянуть – о, это чудесно-паникующее выражение лица мол «вы садист, похабник и отпустите-меня-я-в-домике-здесь-же-люди-ходят». – Я же в любом случае с вами пойду? – Феликс вздохнул, пытаясь подстроиться под мою руку. – Ага, – я кивнул. Пока не придумал, как мы пройдём охрану дворца, если он будет сопротивляться, но Феликс явно преувеличивал мои способности. – Ладно, – он вздохнул, – только давайте сначала раны обработаем, там одна кровоточит ещё. – Да? – я не чувствовал. Вот зуд в члене чувствовал. Мягкость его волос чувствовал. Понимание того, что стоять и уговаривать его отсасывать мне сейчас сил нет никаких абсолютно, тоже чувствовал. А того, что спину надо подлечить – не чувствовал. Ну, нам всё равно к Хёнджину: Феликсу надо приодеться. И как-то скрыть светлую макушку. Феликс вздохнул, взял меня за руку и потащил к башне. Смелый такой. Я ж наказать могу. Оказалось – не могу. Единственное, что я могу – это лечь на кушетку и заныть о том, что хочу воды. Двадцать метров прошёл, буквально, и всё, и силы меня покинули напрочь. – Старость не радость, – я ныл в подушку, пока Хёнджин гладил меня по волосам, а Хан скептически хмурился в отражении зеркальца, которое забыли подвинуть. Я видел его, обеспокоенное (чем?) лицо Феликса и стену. – У тебя в спине стекло, – Хан осторожно оттянул кожу, – чем он таким тебя ударил? – Да вроде обычная девятихвостка была, – я же даже боли особо не чувствовал. – Там была крошащаяся слюда на кончиках, – Феликс осторожно взял Хана за руку. – Плохо, – он нахмурился. – Я уксусом полил, – Феликс опустил голову, а я закатил глаза. Зачем так виновато-то? – Хорошо, – Хан погладил Феликса по волосам. Я приревновал. Мои волосы. Мой Феликс. Хёнджин рассмеялся и погладил уже меня: – Как вытаскивать будем? – Как обычно, – Хан вздохнул. – Только управьтесь побыстрее, мы с Феликсом пойдём на праздник красных фонарей! – я проворчал, а Хёнджин, мягко сжав заднюю сторону шеи нагло и бесцеремонно вырубил меня. Накажу! …но сделал он это не зря, когда я проснулся, спина горела таким сильным огнём, что я на мгновение подумал, что они меня, беззащитно лежащего на кушетке, убили и отправили в ад без суда и следствий. Потом Хан заметил моё мычание, дал мне воды и ласково приобнял, обещая, что будет легче. Я закашлялся – не хотелось его наркотиков, они сильные и надолго убирают желание секса в ноль. А мне с ним нравилось! Я, можно сказать, только благодаря ему при отце не свалился слабой тряпочкой! – Обычной, – я закашлялся, отплёвываясь, – дай мне обычной воды, – и смягчился, – пожалуйста. – Конечно, – Хан погладил меня по волосам, ничуть не обидевшись, и напоил меня обычной прохладной водой. Легче не стало, я только почувствовал, что не сплю и эта боль настоящая. Спину разрывало, и каждый вдох превращался в пытку. Особенно глубокий. Если не дышать, то в целом было терпимо. Но когда грудная клетка расширялась – я кричал. В руку, потому что с жителей башни станется проснуться, перепугаться и собраться вокруг меня поминальным кружком. Не хотелось. Хотя Феликса я бы не отказался увидеть: вдруг сила секса сработает, я отвлекусь, и мне перестанет быть так больно? Я, может, и хотел с этим поэкспериментировать, но Хан не дал, уткнув меня в свои бёдра – чтобы я кусал их. Он ещё, любимый-замечательный-незаменимый-и-очень-ценный-этик-лекарь-вообще-лапочка-но-конкретно-в-тот-момент-абсолютная-и-полная-зараза, приподнял меня, и по спине прошёлся такой сноп искорок, что у меня из глаз слёзы полились! У меня! У принца с принци-ипами! В общем, ночь была ужасной. Следующий день не лучше. Но надо было выздоравливать, и я мужественно терпел, лёжа на животе и никуда не дёргаясь. – Может, всё-таки не пойдёшь? – Хан гладил меня по волосам и вздыхал. – Нормально всё будет, – я надул щёки. – И не через такое проходили. Ночью я насилу уговорил себя поспать – спина чесалась и мучила меня. Я рычал и думал о том, что может и лучше будет, если я в кои-то веки послушаюсь отца… А потом Хёнджин привёл ко мне Феликса. Мол «какой тебе, величество, нравится наряд? и во что оденешься ты сам на маскарад?». Смотреть на Феликса было приятно. Светленький, голубоглазенький. Ему шло буквально всё: розовые шёлка, голубые. Красные было нельзя по завету древних. Я расстроился. Феликс увидел, что я расстроился, и зачем-то упал на колени, склонившись. Открытая спина меня удивила – я приоткрыл рот. – Это что? – линия позвоночника, рёбра…он же банально замёрзнет! – Мой, – Хёнджин недовольно потянул Феликса за плечи, заставив выпрямиться, – подарок тебе, ты скажи, какой цвет тебе приглянулся. – А? Он же замёрзнет? – фига я добрый. Я настолько удивился тому, что спросил это вслух, что Хёнджин рассмеялся, подмигнув мне: – Не замёрзнет, – он погладил моего мальчика по волосам и подмигнул мне, – идея Минни. – Э, – я моргнул. Минни вообще много чего могла придумать. Нехорошего. – А тебе какой цвет нравится, чудо моё? – Голубой, – Феликс пискнул. Кто его успел напугать? – Тогда голубой? – я спрашивал у Хёнджина. Он разбирался лучше. – А тебе тогда жёлтый сделаем, – Хёнджин погладил меня по волосам, – выздоравливай, у тебя восемь часов всего осталось! И мне настолько было интересно, что именно они с Минни там придумали, что я снова перестал чувствовать дискомфорт в спине. Хан развлекал меня работой: рассказывал, что там происходит с образованием, с завоёванными территориями…в общем, скука смертная – быть принцем это просто ужасно. Я измучился. И когда Хёнджин пришёл, чуть ли не вскочил к нему. – Ну?! – он, вместо того, чтобы склониться и отвести к Феликсу, усадил меня и помог одеться в жёлтое кимоно с голубым поясом. Довольно лёгкое и свободное – спину не угнетало и можно было спрятать в рукавах ножи. – Снимешь его кимоно в городе, – Хёнджин сказал это так, что мне захотелось раздеть Феликса прямо сейчас. Но я мужественно кивнул. И мы с ними пошли на второй этаж – оттуда можно было спуститься в город. В принципе и с первого можно выйти, просто обогнув башню, но я удивлюсь, если отец не поставил охрану. – Сначала я, – а то Феликс расшибётся. А так я хоть его поймаю, если что. – Может, я? – Хёнджин скептически приподнял бровь. – Ты два дня пластом лежал. – Пф-ф, – я закатил глаза и вылез из окна. Главное тут – не смотреть вниз. Только на камушки, прорези в этих камушках, мох… откуда в моей башне мох!? Минни что, в город не вылезала?! Я чуть было не свалился, но, благо, делал это много раз, и моё тело рефлекторно чувствовало выступы. В Феликса я не верил. И, когда-таки слез, крикнул ему: – Прыгай! Феликс моргнул. Хёнджин прикрыл рот ладошкой и что-то ему шепнул. – Тут всего два этажа! – я крикнул ему, осматриваясь: вроде стражей внешнего периметра не видать. – Вам спину свою не жалко? – Феликс проворчал, но я услышал. И увидел, как он спускается вниз. Не очень уверенно и где-то на третьем же камне он-таки поскользнулся. Я, конечно же, его поймал, но там уже совсем маленькое расстояние было: меньше его роста. – Хорошего вам праздника! – Хёнджин послал нам воздушный поцелуй и закрыл окно, а я поставил Феликса на ноги. Он почему-то покраснел. Поправил накидку, скрывающую спину и развернулся. – И куда нам? – Да куда хочешь, – я подумал, что в принципе, адреналина достаточно нам обоим: можно прямо тут. – Тогда туда! – Феликс взял и пошёл направо. Я моргнул. В смысле туда? Я имел в виду выбор между стеной, кустами и дорогой. Но он так бодро утопал, что я просто от растерянности за ним пошёл. А увидев город вспомнил вкус леденцов на палочке и понял, что мой живот требует ЕДЫ. А то Хан меня не кормил! Изверг! – Пойдём, – я взял его за руку и пошёл к центральной площади. От дворца совсем недалеко, но для того, чтобы достичь этого «недалеко», нашу крепость надо было обогнуть. Феликс делал вид, что он совсем незаметно косится на стены и другие башни. Я не выдержал. – Наша башня единственная жилая, во всех остальных жертвенные столы да склады. – Жертвенные столы? – голос Феликса осип. – Ни верю, что у твоего отца не было никаких причуд, – я обернулся и сместил ладонь вниз – будет странно, если мы появимся на площади в виде «я его тащу, а он еле глаза поднять может». – Жертв точно не было… – Феликс переплёл пальцы с моими, и я почувствовал что-то странное. Во-вторых, мне резко захотелось есть. А во-первых… во-первых, на мгновение панцирь с живота куда-то исчез, и я почувствовал, что могу дышать. Оказалось, не могу – спина болит. – И к чему это привело? – я хмыкнул, сжав ладонь Феликса в своей сильнее. Хотелось поймать это чувство ещё раз: оно хотя бы отвлекает от еды. – Вы нас без ритуалов захватили! – Феликс нахмурился. – С чего ты взял, что у нас не было здесь поддержки? – я приподнял бровь. Два поворота всего до ЕДЫ. – С того, что Вы были там, а не тут! – эта детская уверенность в том, что отец только на мне ритуалы проводит. А Чонин ему на что? Я усмехнулся, но решил не разочаровывать ребёнка в своей исключительности и наконец остановился перед прилавком с лучшей сладостью в мире. Жжёный сахар. Ням. – Нам, пожалуйста, два леденца, – я протянул продавцу монетку, а Феликс, наконец, начал озираться. Очевидно, его привлекли актёры. Но к ним мы ещё пойдём – надо же как-то интересно покушать. Сунул Феликсу в свободную руку леденец, в свою свободную руку другой, и понял, что снять кимоно с него не получается. Рук не хватает. Ну и ладно, зато у меня есть жжёный сахар в форме фонарика! – А что… – Феликсу явно нравилось. Эмоции рисовались на личике. Я бы расшифровало это как «Ого, какие все нарядные! И странно одетые!», но вопросов он не задавал и послушно держался рядом. Его маленькая ладошка прижималась к моей, а щёчку оттягивал леденец. Интересно, он хотя бы задумывался над тем, как это выглядит? Судя по тому, что веснушки не резонируют в яркости, щёчки не краснеют и Феликс пытается незаметно для меня восхищённо осмотреться, вряд ли. Я повёл его к сцене: ну слишком сильно очевидно желание ребёнка посмотреть на то, что там такого творится. Дракон какой-то, по-странному одетому люди, красные ленточки. Для него это всё было ново, и мне нравился его живой интерес. – Сейчас начнётся представление, – я крепко сжимал его руку, посасывая леденец. – Попробуешь угадать сюжет? – и выставил его вперёд себя, чтобы ему было лучше видно. Приобнял его за шею, положив голову на макушку и порадовался тому, что выше. Феликс – лапочка. И волосы мягкие. Потрясающий. Он слабо кивнул и замер, изо всех выпятив грудь: это что, не хотим ко мне голой спинкой прижиматься? Не холодно нам? Ну и ладно, ну и не надо: я фыркнул и оставил между нами пространство. Феликс обнял мою ладошку и прислушался. Конкретно эту легенду я не любил: думал, будут рассказывать о том, как появились красные фонари. А они на нашем старом языке поведали о том, как Первый Правитель отдал своего сына в Жертву для того, чтобы земля процветала. Пронзил его копьём насквозь в окружении Священных огней – круг Рийдиса красивенько показали фейерверкам, Феликс ахнул, когда они улетели в небо красными огнями, и задрал голову – я еле успел отскочить. Его лицо выражало абсолютное восхищение, и я даже немного обиделся. – Это какое-то изгнание кого-то нехорошего? – он так мило улыбнулся мне, поймав мой взгляд, что я промолчал. Поцеловал его в лоб и протянул: – Ну-у, можно и так сказать, – и вернул его голову на место. Феликс слушал с восхищением. Я чувствовал это, обнимая его. На его лицо я смотреть не хотел и просто ждал, когда там мальчишку пронзит копьё, дракон благословит землю и всё закончится. Но в какой-то момент перед нами появился кто-то высокий, и у Феликса поникли плечи. Пришлось вести его к первому ряду. А там стояли бабушки с детьми. Феликс тихонько встроился рядышком, и мне пришлось его отпустить. Отсюда он был виден: взволнованный, увлечённый, погружённый в происходящее. На мгновение я представил его такого в сексе и закусил губу – повезёт же кому-то. Конец представление я полностью прослушал: всё смотрел на волосы Феликса, завивающиеся в колечки, да на голубое кимоно – оно ему всё-таки шло. И момент, когда Феликс обернулся к бабушке и, поклонившись, спросил: – Извините, а о чём было представление? – он начал оправдываться, что не местный и кланяться. Бабушка дала ему булочку и сказала: – О Величайшей жертве, – она заметила меня, взявшего Феликса за плечо и протянула булочку и мне, – правителя, пронзившего своим копьём собственного ребёнка. И тут до Феликса дошло. Он поклонился бабушке и беспомощно обернулся на меня, а я повёл его прочь от толпы – у нас ещё зеркальный лабиринт. Я-то был спокоен, а вот Феликс к моменту, когда мы вновь вступили на базарную площадь, почему-то трясся. Я чувствовал это рукой. Обернулся – а он там ревёт, задыхаясь. Притом тихонько ревёт, не всхлипывает. – Ты чего? – я не понял. И повёл его к фонтану: он уже не работал, вряд ли там много людей. Зато близко. И место красивое. – Жалко же, – его конкретно так трясло. Плечи подрагивали. – Э, – я моргнул, – кого? Феликс в ответ разревелся и, в процессе, начал задыхаться. Пришлось усадить его на бортик фонтана – он даже не обратил на него внимание, – и положить руку ему на грудь. Он старался справиться сам: кусал губы, сжимал бортики фонтана, жмурился. Даже булку поднёс ко рту – пришлось убрать, а то задохнётся ж. С непривычки-то. Я сел напротив, так, чтобы быть ниже, и тихо, уверенно попросил: – Смотри на меня, – и резко надавил – сердечко билось как сумасшедшее. Феликс сначала зажмурился, потом разжмурился и, наконец, поймал мой взгляд. Я знал, как надо смотреть: спокойно, чуть-чуть улыбаясь, расслабленно. Давить на его грудную клетку и медленно дышать: – Вд-о-о-о-х, – очень медленно, – и вы-ы-ы-ы-дох, – и так же выдыхать. Ещё можно было взять его за лапки, покивать или там поприседать, но Феликсу хватило и моих глаз. По крайней мере, на пятый раз он уже дышал сам и перестал плакать. Обернулся, посмотрев на фонтан и сказал скорее ему: дракону, защищающую нашу страну, чем мне: – Принца жалко. – Пф-ф, напоминаю, что принц – это я, – Феликс дёрнулся, – и тебе не может быть меня жалко после того, через что мы прошли, Ёнбок, – я поднялся и откусил булочку. Вкусные. Протянул Феликсу его. Он вздрогнул, взял и впился в неё зубами: я прямо чувствовал, как яростно он это сделал. – Но ты же не насиловал каждого в этой стране, – он нахмурился, обернувшись на меня, – неужели твоя страна считает, что это, – он запнулся, опустил взгляд и повернулся к статуе, – я не верю. – Это легко проверить, – я пожал плечами. Никогда не интересовался, как ко мне относится простой люд, – в зеркальном лабиринте, – я потрепал его по волосам, – заодно развеешься, нечего в праздник так сильно реветь, – вот слабенько можно. Для возбуждения. Моего. – А? – он моргнул, поднимаясь. Булка ему тоже понравилась: свою он доел и теперь посматривал на мою. – Просто спросишь у зеркал, когда дойдёшь до центра, – я пожал плечами, – это похоже на гадание. – Всё, что угодно спрошу? – мальчик впечатлился. – Тебе ответят те, кто находятся в лабиринте, – я рассмеялся и взял его за руку, подняв с бортика фонтана. Отломил половинку булочки и отдал ему: слёзы всегда будят голод. – Можешь хоть пять раз сходить, он коротенький, – я повёл его к небольшой постройке в противоположном от сцены углу. – Обычно задают вопросы, где ответы «да» или «нет». – А вы пойдёте? – Феликс держал меня за руку, медленно кушая булочку. – Нет, а то вдруг кто-нибудь в отражении заметит, что я принц? – я тихо рассмеялся, погладив мальчика по волосам. – Нечестно же будет, но, – я помнил, что для желающих там есть второй этаж, позволяющий наблюдать за происходящим внутри. Да и дети маленькие иногда путались и пугались – надо было их вытаскивать. В моём воображении Феликс недалеко ушёл от такого ребятёнка, поэтому я отправил мальчика одного, строго наказав «Если станет страшно, ты садишься на колени и поднимаешь обе руки вверх, я за тобой приду. Ничего не разбей и не бегай. И не бойся», а сам пошёл за ним наблюдать. – Мой вот, – женщина показала мне ребёнка, – четыре годика всего, а такой большой. – А мой вот, – я показал на Феликса, шарахающегося от своего отражения, – приехал издалека и впервые видит столько зеркал. Ещё там был явно пьяный мужик, хихикающий своему отражению. Двое подростков, играющих в догонялки, и девушка в розовом платье с таким выражением лица, что я понял: следующий вопрос будет о любви. Ибо она, в отличие от всех остальных, двигалась быстро, уверенно и не позволяя себе отвлекаться. В общем-то, я угадал: – Дэвил или Дэнил? – судя по тому, как разом замерли подростки, играющие в догонялки, это как раз-таки и были они. – Дэвил! Дэнил! – они заголосили на перебой и ринулись вперёд. Феликс, услышав вопрос, моргнул, опустился на корточки, обнял колени и сжался. И чего это он? – Дэвил, дэвил! – захохотал ребёнок женщины. – Дьевил, – повторил хихикающий мужчина. А я понял: Феликса напугало созвучие «Дэвил» с его родным «Дьявол», что означало, как мне помнится, квинтэссенцию зла. Я хихикнул, а девушка, удовлетворённая, двинулась дальше. Вообще-то Феликсу не нравились зеркала. Он старался не смотреть на своё отражение, вздрагивал, когда замечал другие, и кутался в кимоно. Меня поцарапало: не хочешь видеть себя таким? Пока я думал над тем, хочу ли я устраивать ему экзекуцию на эту тему – всё-таки он красивый и должен этим гордиться, – в зеркальный лабиринт зашли солдаты. Двое седых и двое юнцов: видимо, семья. И как-то так получилось, что первым до центра дошёл именно мой мальчик. Ребятёнок застрял в ловушке из трёх зеркал – он играл сам с собой и был абсолютно счастлив, а пьяный мужик корчил зеркалу рожи. Организаторы недовольно посматривая на него, явно не желая спускаться. Я кинул им монетку, чтобы успокоились: мужик был смешным и не причинял никому вреда. А Феликс, тем временем спросил: – Жалко ли наследного принца? Я закатил глаза: мог и более гадательный вопрос задать, здесь так принято! Но, несмотря на несоблюдение правил, ему тут же ответили: – Нет, – хор голосов был таким громким и мощным, что я зажмурился, резко почувствовав себя так, будто передо мной стоит огромная ящерица и уже открыла пасть, внутри которой собрался огонь. А когда я открыл глаза – мне понадобилось меньше секунды, чтобы собраться, сжать кулаки и выдохнуть – Феликс уже бежал. От разбитого зеркала. Я моргнул. Это «нет» всё ещё сквозило эхом. Организаторы цокнули и пошли спускаться: Феликс уже почти добежал до выхода. Я пошёл его ловить вместе с ними, а то напугают же ребёнка. И как он его разбил-то? Оказалось, кулаком. Феликс бросился мне на шею, тяжело дыша, но перед этим я чётко увидел кровь на костяшках и кимоно. Я кинул организаторам золотой и обнял ребёнка, прошептав: – Тише. Они, наверное, сообразили, кто перед ним, и занудствовать не стали, а я понёс его, ткнувшегося мне в шею котёночка, к лодкам. Он обнимал меня ногами, цепляясь руками за шею, а я делал вид, что мне совсем не хочется прижимать его к себе. И вообще, что за ерунда. Ну не жалко и не жалко. Подумаешь. А Феликс почему-то ревел. Я чувствовал то, как дрожит его грудь. И капельки на шее я тоже чувствовал. И даже то, что он снова трясётся. Эх. Снова, что ли, дыхательной гимнастикой с ним позаниматься? Я решил, что займусь этим уже в лодке. До начала церемонии ещё куча времени: успеем покататься. Посадил его в большую: там были повсюду были подушки, да и в целом при желании можно было хоть лечь. – Э, господин, эта лодка вообще-то занята! – Посиди тихонько, – я поцеловал почти-что-успокающегося-ребёнка в лоб и опустил его. Зря. Потому что пока я договаривался, выторговывал нам лодку, себе леденцы, а ему – фонарик, Феликс успел измазать своё голубое кимоно в крови, растереть грязь по лицу и даже замочить несколько подушек. Надо было его на причале оставить. – Я сидел, – он скрестил руки на груди. – Не тихонько, – я вздохнул и протянул ему большой бумажный красный фонарь. Он положил его себе на колени и склонил голову – понимаю, красная бумага интереснее наследного принца. Он ещё доходил ему на груди, наверняка в нём можно было потеряться. – Они просто не видели, – Феликс покачал головой, убрав руки за спину. – Всё они прекрасно видели, – я фыркнул, – это открытое представление, – я сел в лодку и поплыл в центр озера: до заката ещё полно времени, и мы пока что были единственными. – Да я не про это! – он покраснел и закусил губу. – У нас все представления открытые, – я пожал плечами и начал грести. Феликс закусил губу сильнее, и я закатил глаза. Ощущения были странные. С одной стороны я любил, когда он кусает губу. С другой стороны, ну не из-за меня же! С третьей стороны, мне нравилось выражение его лица. С четвёртой стороны, его надо было умыть. Я ухмыльнулся и решил, что объединю приятное с полезным: – Помнишь нашу сделку? – я понизил голос и облизнулся. – А, – он моргнул и приоткрыл рот, выпрямив спину, – да, – и в этот момент он снял с себя кимоно. Я ахнул. Боги, Хёнджин, Минни! Как вы до этого додумались вообще! Мой внутренний садист визжал от счастья. Мой внешний садист ткнулся головкой члена в мои штаны. Я сглотнул и протянул член сквозь специальную дырку: любовь Сынмина к рукоделию открыла много гениальных вещей. И коснулся ладонью красных ленточек, цепляющихся за крючки, посаженных в его кожу. И слегка оттянул, мурлыкнув. Феликс свёл лопатки, и я чуть было не выпустил визг наружу: оно работает. – Идея Минни, да? Феликс, смущаясь, кивнул. Я люблю свою жену. Это потрясающе, – я не мог перестать разглядывать, оглаживать, смотреть на то, как изящно и симметрично они с Хёнджином его прокололи, и тянуть за ленточки: Феликс подо мной вздрагивал, покрывался мурашками и потихонечку приближался. А я наклонялся к нему: шнуровка ещё такая интересная, в расслабленном состоянии голой кожи бы вообще не было видно! А потом я почувствовал, как он касается языком моего члена. Осторожненько так. Явно представляет, что это леденец, и дышит – спина вздрагивала, ленточки натягивались. Я легонечко их оттягивал, наслаждаясь его спиной. Поддевал пальцами ткань, гладил кожу, смотрел на то, в какие узоры они сводятся, а когда выгнул его так, чтобы ленточки сложились в сердечко, не выдержал: член прям заныл. – Возьми его в рот, – я положил ладонь ему на волосы, слегка оттянув их, и Феликс послушно взял. Ух ты. Кое-кто играет по правилам? Я даже толкаться не стал: пусть попривыкнет. Вместо этого вместе с ленточками на спине оттягивал его волосы и кусал губы, а то из груди норовили вырваться странные звуки. Ещё и Феликс почти осилил головку. Горячо. – Я… – его голос немного дрожал, – мы… Не знаю, чего он там хотел, но меня торкнуло. Этот голос. Хриплый, слегка дрожащий, немного отчаянный, смущающийся. И эти ленточки под моими пальцами, чередующиеся с голой спиной. И волосы. Мягкие, шелковистые, послушные. Я просто толкнулся членом ему в глотку, надавил на макушку и не дал отстраниться, блаженно выдохнув. – Прекрасно, – мне понравилось. Феликсу явно не очень – он хотел отстраниться. Я ему не дал, толкнувшись глубже, и он выпустил зубки. Пришлось отстраниться. Феликс закашлялся и припал к борту, я еле успел отпустить его спину. Но не волосы. И, наконец, заметил другие лодки. Так вот чего он смущался. – Не держи в себе, – я собрал его волосы, – всё равно умываться надо. – Некрасиво же будет, – он явно боролся с рвотой – уткнулся щекой в дерево лодки и положил ладонь себе на горло, массируя его. Я поплыл. Это выглядело так, будто он себя душит. Член требовал вернуть себя в тепло: вечера тут всё-таки были холодные, и я, моргнув, потянул Феликса за волосы. – Тогда соси нормально, – и нагнул его на член. Феликс искренне попытался – головку ему взять удалось, но как только я надавил на его затылок, он снова закашлялся и отстранился. Слёзки в уголках глаз ему шли: я возбудился ещё сильнее. – М-можно мы, – его голос дрожал так, будто ещё секунда, и он-таки расплачется, – другое? – он приподнялся на коленях. – Я же тебя порву, – я моргнул. – Я, – он посмотрел на мой член, зажмурился и выпрямился, – слюна…? – Её не хватит, – я тоже посмотрел на мой член, – чисто по длине. Феликс, громко выдохнув, наклонился к моему члену и широко открыл рот. Я помог ему, надавив на затылок. Почувствовал, как член вошёл в глотку, и удовлетворённо улыбнулся: горячо. Жалко, что больше секунды Феликс не выдержал: снова показал зубки и, выплюнув мой член из своего рта, отдышался, унимая рвотные позывы. Ничего он там не откусил, о чём вы вообще подумали? Пока Феликс пытался удержать булочку и леденец в себе, я отложил порядком смявшийся фонарик и, когда он успокоился, подтянул его к себе, усаживая на свои бёдра. – А теперь она высохла, – я издевался. Феликс завыл, не зная куда деть руки. Я положил их себе на шею и обнял его за спину – о, этот невероятный кайф от прикосновения с шёлком, перемежающимся с его голой бархатной спиной. И натягивающиеся под кожей крючки. Член чуть ли не в истерике забился, а Феликс прижался к моей груди, спрятав нос в моей шее. Дыхание мальчика щекотало мою кожу, и я, посмотрев по сторонам – лодочки уже начали приближаться, – решил, что сегодня праздник. И обхватил ладонями наши член. Мой, стоящий колом, и его, маленький и скукоженный. Он ахнул мне в шею, и я начал водить рукой взад-вперёд. Феликс не выдержал секунды через три: начал двигаться на моих бёдрах и покусывать мою шею, стараясь не производить никаких звуков. А то лодочек становилось всё больше и больше: и вот ближайшая от нас уже не в двух метрах, а в одном. Я двигал рукой, держа его в объятиях, чувствуя как он прижимается, как ищет защиты и как сильно чего-то боится: почти что дрожит. Это возбуждало так, что мне казалось, выйди вперёд меня тот самый ящер, я его голыми руками одолею! И когда борта нашей лодки коснулась другая лодка, мы оба кончили. Я чётко почувствовал его струю у себя в ладони. И своё облегчение: мир резко перестал состоять из меня и его на этой лодочке. – Пора запускать фонарики! – солнце как раз заходило. Эх. Такой закат пропустили. – Д-да… – Феликса немного трясло. Я опустил его на колени и заставил слизать сперму с моей ладони. Хорошо, что возвращаться мы будем в темноте. И никто не увидит белых капель на моём жёлтом кимоно. – Это традиция, – я погладил его чистой рукой по волосам, – предлагает отпустить своё плохое, что накопилось за этот год, – я достал фонарик и расправил его, посадив его Феликсу на колени. – Показать, как запустить? – Тёплый воздух, – Феликс пытался унять дыхание, – я понял. Люди постепенно зажигали свои фонарики. Я помог Феликсу зажечь. Смотрел на его лицо в освещении этого фонарика и чувствовал себя так, будто отец меня тут не достанет. Я всегда так себя чувствовал в этот день. Когда фонарики зажигали и отпускали в воздух. Абсолютная, чистая уверенность, что тут он меня ни из лука, ни из пушки, ни копьём. Просто не поймёт куда целиться: столько лодок! Я лелеял это чувство весь год. Хан, выслушав меня, сказал, что это называется «безопасность» и уехал со мной завоёвывать Ёнбока. Но даже находясь в месяце пути от отца, я знал, что он может меня достанет. Вопрос одного письма и пары рук: однажды он так и сделал. А вот сейчас, когда Феликс зажёг фонарик и все вокруг начали петь: Всё плохое заберут фонари Ты хорошего лучше жди Не серчай на судьбу со зла Да пребудет во тьме зола я чувствовал себя спо-кой-но. Редкое чувство. После него всегда грустно, но конкретно сейчас хо-ро-шо. Феликс, подняв на меня взгляд и заметив, что фонарики начали запускать в воздух, осторожно коснулся моих пальцев. – Хотите вместе? Я положил руки на фонарик. Тепло огонька легонько согревало мои пальцы. Приятно. Феликс сделал ещё приятнее: положил свои ладошки на мои. Точнее, правую свою ладошку на мою левую, а левую свою ладошку под мою правую. Так мы и сидели. Ждали, пока воздух достаточно согреется, чтобы отпустить фонарик наверх. – Простите за всё, – он тихо прошептал и поднял руки, позволяя фонарику улететь. Я долго смотрел на то, как он пропадает в небе. Феликс, замёрзнув, успел залезть ко мне на бёдра, прижаться к груди и положить мои руки к себе на спинку. А я всё смотрел и смотрел, не желая возвращаться. Даже думать ни о чём не хотел. – Вы замёрзли, – он провёл носом по моей шее, – давайте назад, пожалуйста, – и легонько её поцеловал. – Это ты после оргазма такой мягенький? – я рассмеялся и взял вёсла: почти все лодки уже расплылись по домам. – Хан сказал, что вам будет грустно после, – он цапнул меня за кожу, доказывая, что вовсе не мягенький. – И что лучше мне не допускать вашего «грустно». – Хан прав, – я кивнул, отплывая, и неожиданно для себя поделился, – лет десять назад я вот так же, как ты сейчас, сидел на бёдрах у Чана и кончал от его руки, – воспоминание открыло портал в Грусть, и я сдался, – потому что он был единственным, кто дарил мне что-то кроме боли. – Оу, – Феликс явно не знал, как реагировать, и поэтому прижался ко мне сильнее. Я заставил себя прикусить язык. Нечего ему портить настроение всякими ужасами. Вспомнил про леденцы и дал нам обоим, заглядывая в бездонную пропасть. Нечего тебе там делать, Минхо. Нечего. Когда ты туда шагаешь, страдают другие. Давай мы побудем сильными в свои двадцать шести и просто закроем дверь обратно? Нормальный же секс был! Я решил, что Феликс замёрзнет, и из лодки просто поднял его на руки. Зря я конечно – лодка ж качается. Еле не упали. Но с ним на руках было не так одиноко. И ночь была чудесная: тихая, лунная, спокойная. Все монстры сидели дома. Пока я нёс Феликса, он уснул. Я даже подумал о том, не пронести ли его сквозь ворота – отец всё равно узнает, что я ослушался, но на дороге меня ждала карета. Минни открыла дверь и улыбнулась нам: – Забирайтесь. – Ты лучшая, – я прошептал и передал ей Феликса – она умостила его на своей груди. И забрался сам. – Ты как? – она тихо спросила, когда мы тронулись. – Держусь, – я закусил губу, а она легонько коснулась моей макушки. – Боль когда-нибудь закончится, – и второй раз, будто я – глупая кошечка, – обещаю. Я фыркнул и скрестил руки на груди. Много ли она понимает? А, хотя она о спине… вот только вспомнишь, сразу резанёт! Я обнял себя посильнее и отвернулся: ну эта-то конечно закончится. В башне я пошёл к Хёнджину. Не мог не пойти. В глубине души надеялся, что застану их с Чаном занимающихся нежнейшим сексом на пуховой перине и сам пойду плакать себе спокойно на свой любимый подоконник. Но Хёнджин сидел один и что-то вышивал. Увидев меня, улыбнулся и отложил вышивку. – Ну как? – он встал, чтобы поздороваться, но я, изо всех сил сдерживая слёзы, бросился к нему на шею. – Скажи, пожалуйста, что Чан тебя не обижает, – очень хотелось закрыть портал в грусть, но кто меня вообще спрашивать-то будет. – Э, – он осторожно довёл меня до кровати, усадил и уткнул себе в грудь, запустив пальцы мне в волосы. – Минхо, тебе подарок-то понравился? Мы все втроем очень старались, – я не плакал. совсем. вот ни капельки. ни одной слезинки не пролилось. Он перебирал мои волосы и рассказывал, что Феликс старался не дёргаться, он пытался попадать иголкой в кожу, а Минни пыталась подобрать оттенок идеального красного. Они меня любили. – Скажи, пожалуйста, – я сжимался на нём и пытался вернуть голосу стойкость, – что Чан к тебе нежен. – Мы с ним разберёмся, – он явно не понял, почему меня это взволновало. Хан – лучший хранитель секретиков этого королевства! Официально! – Мне так жаль, – я утешал себя тем, что сегодня день всепрощения. Можно и признаться, – я, – или неможно. – Минхо, – он взял моё лицо в ладони, – ты можешь мне всё рассказать, – и смотрел на меня так. Я чувствовал беспокойство в его глазах. За себя. Это не было новым чувством: Хёнджин постоянно за меня беспокоился. Но было поддерживающим. – Прости, – я ткнулся лбом ему в грудь, – мы с Чаном трахались раньше, и однажды, после такого вот праздника, отец решил это прекратить и заставил его вставить раскалённую кочергу мне в зад, – я выдохнул это на одном дыхании, – с тех пор я не чувствую удовольствия от нижней позиции, а Чан не может быть нежным. – Твой отец – уёбок, – Хёнджин так сильно прижал меня к себе, что мне показалось, что я сейчас задохнусь. Я тихо рассмеялся – так было легче. – Мне просто жаль, что он не может, и от этого страдаешь ты, – я вздохнул, – в целом вы все от меня страдаете, и лучше мне… – Минхо! – он повалил меня на кровать и начал щекотать. – Хватит, блин! – Да что-о? – я смеялся. Вообще-то я хотел драматичненько оставить его и уйти к себе в комнату. Но так тоже хорошо. – Хватит, – он улёгся на спину и притащил к себе на грудь, поцеловав в лоб, – просто хватит, я тебе миллион лет назад, что согласен на твой садизм. – Да не в этом же дело, – вот вопрос добровольности меня никогда не волновал. – И на его тоже, – это звучало настолько неуверенно, что я аж на локте приподнялся. – Хёнджин, – я нахмурился. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?