Люблю больше жизни

Чонвон проплакал всю ночь в объятиях Джея, перед его отъездом в армию. Повестка пришла ещё давно, просто старший долго не говорил Чонвону, потому что у того на носу экзамены и подготовка к диплому. Но когда Чонвон узнал он сначала разозлился, что тот ему не сказал. А потом осознав, повис на нём весь день и всю ночь до отъезда. Чонвон не разжимал рук. Он вцепился в футболку Джея так, будто от этого зависела его жизнь, и уткнулся носом в изгиб шеи. Джей чувствовал, как его собственная кожа становится мокрой и горячей от слёз, которые, кажется, никогда не закончатся. — Прости меня, — в сотый раз прошептал Джей, поглаживая его по спине. — Я не хотел, чтобы ты отвлекался. Ты так долго готовился к защите. — Заткнись, — хрипло выдохнул Чонвон, но голос его сорвался, не выдержав новой волны рыданий. — Ты дурак, Пак Чонсон. Самый большой дурак на свете. Всю ночь напролёт Чонвон говорил. Говорил о том, как злится, как ему страшно, как он не представляет свою утреннюю рутину без Джея, который вечно ворчит на его разбросанные вещи. А потом снова плакал, и Джей только крепче прижимал его к себе, целуя в макушку и вдыхая запах шампуня, который будет сниться ему в казарме. А под утро Чонвон, уже обессиленный, с красными опухшими глазами, поднял голову и посмотрел на него в упор. — Обещай мне. Будешь писать. Каждый день. Хотя бы одну дурацкую смску. И береги себя. Если с тобой что-то случится, я... я никогда тебе не прощу, что ты мне не сказал раньше. Джей улыбнулся той самой тёплой улыбкой, которую Чонвон любил больше всего на свете, и поцеловал его в лоб. — Обещаю. А ты обещай забрать меня, когда всё закончится. Чонвон шмыгнул носом и кивнул, снова пряча лицо у него на груди. До отъезда оставался час. И этот час они молчали, слушая стук сердец друг друга, потому что слова были уже не нужны. Эта дата — 19.02.2024 — теперь навсегда выжжена в памяти Чонвона. Утро, серое и промозглое, когда Джей в последний раз коснулся губами его лба и прошептал: «Я вернусь». Первые дни после отъезда слились в один бесконечный, тягучий кошмар. Чонвон просыпался посреди ночи и тянулся на другую половину кровати — она была пустой и холодной. Он на автомате покупал два американо в кофейне, а потом стоял на улице и смотрел на лишний стакан, пока кофе не остывал. Он снова плакал. В душе, чтобы не слышали соседи по общежитию. В библиотеке, уткнувшись в учебник. В столовой, когда наткнулся на любимый рамён Джея. Но экзамены сами себя не сдадут, а диплом сам не напишется. На третий день Чонвон сидел над ворохом распечаток и таблиц, и строчки плыли перед глазами. Рука сама тянулась к телефону — написать Джею, но экран был нем. Связь появится ещё нескоро. Чонвон с силой провёл ладонями по лицу, чувствуя, как саднит воспалённая от слёз кожа, и заставил себя читать дальше. Первая неделя была пыткой. Вторая — привычкой. К третьей Чонвон заметил, что иногда, погружаясь в расчёты для диплома, он забывается и не думает о Джее целых полчаса. А потом приходило чувство вины, острое и тошнотворное — как он может жить дальше, когда тот, кого он любит, там? Но Джей хотел, чтобы он жил. Чтобы сдал экзамены. Чтобы защитился. Джей хотел, чтобы Чонвон ждал его, но не останавливался. И Чонвон ждал. Жил. Учился. Он вставал в семь, пил кофе в одиночестве, шёл на пары или в библиотеку. По вечерам, если хватало сил, садился писать Джею письма в заметках телефона — длинные, бессвязные, полные «скучаю» и «как ты там». Он их не отправлял — некуда было. Но копил. А ровно через месяц, когда Чонвон сидел над финальной версией диплома и пил уже четвёртую кружку кофе, пришло первое уведомление. «Я жив. Вспоминаю твой смех. Скучаю. Береги себя, малыш. P.S. Ешь нормально, а не одни дошики». Чонвон разрыдался прямо в читальном зале, уткнувшись в клавиатуру ноутбука. Пожилая смотрительница хотела сделать замечание шумному студенту, но, увидев его счастливое заплаканное лицо, только вздохнула и отвернулась. Первая неделя Адаптация к армейской жизни оказалась тем, что спасало. Когда ты падаешь с ног от усталости после кросса, отжиманий и строевой подготовки, у тебя просто нет сил на истерику. Джей благодарил бога за эту усталость. Она была тупой, всепоглощающей, она выключала мозги ровно настолько, чтобы не сойти с ума от мыслей о Чонвоне. Но ночью мысли возвращались. Джей лежал на жёсткой койке, смотрел в потолок и вспоминал, как Чонвон сворачивался калачиком у него под боком. Как его волосы пахли персиковым шампунем. Как он смешно бормотал во сне и тянулся к теплу. — Эй, Пак, — прошептал сосед сверху. — Ты чего не спишь? — Вспоминаю, как пахнет дом, — тихо ответил Джей. Сосед понимающе вздохнул. Здесь у всех была тоска. Первое письмо Джей писал три вечера подряд. Комкал листы, начинал заново. Хотелось сказать так много, но цензура, но время, но дурацкая бумага, которая не передаёт интонации. В итоге написал коротко. Сухо. Чтобы не разреветься самому. «Я жив. Вспоминаю твой смех. Скучаю. Береги себя, малыш. P.S. Ешь нормально, а не одни дошики». Он отправил и три дня ходил сам не свой, представляя, как Чонвон читает эти строки. Представлял его лицо — сначала нахмуренное, потому что мало, потому что сухо, а потом — ту самую улыбку, ради которой Джей готов был ещё сто раз пойти в армию. Весной стало легче. Точнее, Джей научился жить с этой тоской. Она стала не острой болью, а тупой, привычной тяжестью где-то в груди. Как старый шрам. Он собирал всё, что могло напомнить о Чонвоне. Фотку, которую тайком распечатал в увольнении (Чонвон спит, разметавшись по подушке, губы приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы). Обёртку от шоколадки, которую Чонвон сунул ему в карман куртки перед отъездом — «чтобы сладко было, когда совсем грустно». По ночам Джей доставал телефон (строго запрещённый, но хранимый как зеница ока) и перечитывал старые переписки. Смеялся над глупыми стикерами, которые кидал Чонвон. Злился на себя за то, что не сказал о повестке раньше. Скучал. — Пак, у тебя девушка есть? — спросил как-то сослуживец, увидев, как Джей разглядывает фотографию. — Парень, — поправил Джей, не отрывая взгляда от снимка. — И он самое прекрасное, что есть в моей жизни. Перед первой увольнительной Джей считал дни. Не до дембеля — до того момента, когда сможет увидеть Чонвона вживую. Обнять. Почувствовать, какой он стал — похудел? Наверняка похудел, зараза, не ест нормально. Выспался ли хоть раз без него? Он писал письма. Много. Каждый вечер, когда выдавалась свободная минута. Про то, как смешно храпит сосед слева. Про то, как сложно завязывать портянки. Про звёзды, которые здесь видны лучше, чем в городе. Про то, что скучает так, что иногда останавливается сердце. Их он не отправлял — не было возможности. Но складывал в стопку под матрас. «Подарю, когда вернусь», — думал Джей. — «Пусть знает, что я думал о нём каждую минуту». Однажды ночью, когда тоска стала совсем невыносимой, Джей достал огрызок карандаша и на клочке бумаги написал: «Чонвон-а. Здесь холодно по ночам. Я укрываюсь одеялом и представляю, что это ты обнимаешь меня сзади, как любил делать по утрам. Знаешь, я ни разу не пожалел, что не сказал тебе сразу. Ты сдашь экзамены. Ты защитишь диплом. Ты будешь жить, даже когда мне здесь тяжело. А я буду возвращаться к тебе. Каждую ночь во сне. И однажды — наяву. Твой Джей». Он спрятал записку под матрас и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Ещё один день ближе к Чонвону. День встречи. Октябрь. Пятница, вечер. Чонвон вышел из университета, чувствуя, как гудит голова после защиты преддипломной практики. Прошло восемь месяцев. Восемь долгих, бесконечных месяцев с того утра, когда он стоял на плацу и смотрел, как автобус увозит его жизнь. Он похудел. Джей был прав в своих письмах — питался отвратительно, засыпал только под утро, а кофе пил литрами, заменяя им всё: еду, сон, тепло. Сегодня была пятница. Обычный серый вечер. Чонвон на автомате натянул капюшон потёртой толстовки той самой, которую Джей называл «моя любимая, потому что ты в ней такой мягкий», сунул руки в карманы и толкнул тяжёлую дверь главног входа. Осенний воздух ударил в лицо — холодный, влажный, пахнущий прелыми листьями и мокрым асфальтом. Чонвон сделал шаг, второй, поднял глаза и замер. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом, кажется, вообще остановилось. На скамейке у крыльца, прямо под старым клёном, усыпавший землю золотом, сидел «он». В военной форме, коротко стриженный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами — но это был «он». Джей. Его Джей. Который должен был вернуться только через полгода. Который писал, что увольнительная будет не раньше ноября. Джей смотрел на него. Улыбался той самой улыбкой — тёплой, немного уставшей, бесконечно родной. В руках он сжимал букет пионов — белых, любимых Чонвона. — Привет, малыш, — сказал Джей. Голос хриплый, простуженный, будто он только что бежал кросс. Или не спал трое суток. Или просто волновался так же сильно, как Чонвон. Чонвон не мог пошевелиться. Ноги приросли к асфальту. Мимо проходили студенты, кто-то оглядывался, кто-то толкал локтем соседа — два парня, один в военной форме, второй замерший как статуя — зрелище необычное. — Ты... — выдохнул Чонвон. Губы не слушались. — Ты здесь... как... почему? — Отпросился, — Джей встал со скамейки, сделал шаг навстречу. — Сказал, что у меня там человек умирает без меня. Командир посмотрел в личное дело, вздохнул и отпустил на двое суток. Чонвон всхлипнул. Один раз. Коротко. И всё — плотину прорвало. Он не побежал — он бросился. Рюкзак свалился с плеча на асфальт. Ничего не было важно, кроме рук, которые поймали его в воздухе, сжали до хруста рёбер, прижали так крепко, что стало трудно дышать. Джей вдохнул запах его волос. Всё тот же шампунь. Персик. Дом. — Ну тихо, тихо, — шептал он, чувствуя, как плечо намокает от слёз, как Чонвон дрожит всем телом, как впивается пальцами в ткань формы, будто боится, что Джей исчезнет. — Я здесь. Я вернулся. Хоть на пару дней, но вернулся. — Придурок, — рыдал Чонвон ему в шею, не стесняясь прохожих, не думая ни о чём. — Ненавижу тебя. Два дня? Всего два дня? Ты издеваешься? — А ты хотел, чтобы я ещё полгода не приезжал? — усмехнулся Джей, поглаживая его по спине. Чонвон оторвал лицо от его плеча. Красный, мокрый, распухший, нос шмыгает, глаза несчастные и счастливые одновременно. — Нет, — прошептал он. — Я каждую ночь молился, чтобы ты пришёл. Представлял, как открываю дверь, а ты там стоишь. Каждую ночь, слышишь? Джей сглотнул ком в горле. Смотреть в эти глаза, видеть в них отражение своей тоски — это было почти невыносимо. — Я тоже, — сказал он тихо. — Каждую ночь. Я тебе писем написал... там, под матрасом, целая стопка. Прочтешь потом. — Потом, — эхом отозвался Чонвон. — А сейчас... Он не договорил. Потому что Джей наклонился и поцеловал его. Прямо у входа в университет. Под осенним дождём, который начал накрапывать. Под удивлённые взгляды первокурсников и понимающие улыбки старшекурсников. Этот поцелуй пах тоской, разлукой, восемью месяцами ожидания и такой острой, такой всепоглощающей нежностью, что у обоих подкосились ноги. Когда они оторвались друг от друга, Чонвон всё ещё всхлипывал, но уже улыбался. Самая прекрасная улыбка на свете, подумал Джей. Ради неё он готов был отслужить хоть десять лет. — Поехали домой, — сказал Чонвон, беря его за руку. Пальцы переплелись, горячие, живые. — У меня там... ну, бардак, я не убирался, но зато есть кровать и твоя старая футболка, в которой я сплю. — Моя футболка? — Джей поднял бровь. — Ну да. Воняет уже тобой только отдалённо, но я стирать отказываюсь. Джей рассмеялся. Впервые за восемь месяцев — по-настоящему, громко, счастливо. — Едем, малыш. Только цветы возьми, а то я их полдня выбирал, пока сослуживцы надо мной ржали. Чонвон подхватил пионы, прижал к груди, посмотрел на Джея — и сердце его, израненное, уставшее, наконец-то встало на место. — Я так скучал, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Джей. — Я тоже. Но теперь я здесь. На два дня. — Два дня, — Чонвон шмыгнул носом и решительно сжал его руку. — Значит, не будем спать вообще. Джей закашлялся от неожиданности, а Чонвон улыбнулся — впервые той самой озорной улыбкой, которую Джей так любил. — Ты невыносим. — Знаю. Они ушли под дождь, не разнимая рук, и даже серая осень в этот вечер казалась им самым красивым временем года. В комнате в общежитии они сидели на полу в полутьме, освещённой лишь ночником. Смотрели аниме, кушали и много, невообразимо много разговаривали. Переместившись на кровать, Чонвон улёгся на тёплую грудь, слушая то самое родное биение сердца. — На второй увольнительной я привезу письма. Их как раз ещё прибавится. — шептал старший, поглаживая Чонвона по голове. Чонвон поднял голову, чтобы заглянуть ему в лицо. В темноте, подсвеченной только котом-ночником, глаза Джея блестели усталым теплом. — Сколько их? — спросил Чонвон хрипловато со сна. — Много. Я писал почти каждый вечер. Когда не мог уснуть. Когда снился ты. Когда просто хотелось сказать тебе что-то, а телефон нельзя. Чонвон моргнул, прогоняя подступающие слёзы. — Ты пишешь красивее, чем говоришь, — буркнул он, снова утыкаясь носом в грудь Джея. — В письмах ты такой... романтичный дурак. — А в жизни? — В жизни ты просто дурак. — Чонвон ткнул его кулаком в бок, но тут же погладил ушибленное место. — Мой дурак. Джей усмехнулся, продолжая гладить его по голове. Пальцы путались в мягких прядях, пахнущих персиком. — Знаешь, о чём я мечтал там, в казарме? — спросил он после паузы. — О нормальной еде? — И о ней тоже. Но больше — о том, чтобы просто лежать вот так. С тобой. Чувствовать, как ты дышишь. Как ёрзаешь, когда тебе что-то мешает. Как бормочешь во сне. — Я не бормочу, — обиженно отозвался Чонвон. — Бормочешь. И пинаешься. — Врёшь. — Ладно, не пинаешься. Но бормочешь. В прошлый раз звал какого-то Чонина и требовал вернуть твой рамён. Чонвон замер, а потом до него дошло. — Это был сон! Мы с Чонином спорили, чья очередь готовить! — возмутился он, приподнимаясь на локтях. — И я вообще-то выиграл! — Верю, — серьёзно кивнул Джей, но в глазах плясали смешинки. — Ты всегда выигрываешь. Чонвон подозрительно сощурился, но потом выдохнул и снова улёгся, положив голову ровно туда, где билось сердце. — Дурак, — повторил он, но теперь это звучало почти как «люблю». — Ага, — согласился Джей. — Твой дурак. Несколько минут они молчали. Где-то за окном проехала машина, в коридоре общежития хлопнула дверь — соседка с первого этажа возвращалась с ночной смены. А здесь, в маленькой комнате, время текло иначе. Медленно. Тягуче. Сладко. — Джей, — позвал Чонвон еле слышно. — М? — А ты правда приедешь ещё? Пальцы Джея на мгновение замерли, потом продолжили гладить. — Правда. Обещаю. — И привезёшь письма? — Все до одного. — И будешь читать мне их вслух? — Если захочешь. Чонвон шмыгнул носом, утыкаясь лицом в ткань футболки. — Хочу. Но только когда останемся одни. Чтобы никто не видел, как я буду реветь. Джей тихо рассмеялся, и его грудь завибрировала, передавая смех прямо в щеку Чонвону. — Договорились. Только ты и я. И стопка писем. — И рамён, — добавил Чонвон. — И рамён обязательно. Чонвон удовлетворённо вздохнул, чувствуя, как веки тяжелеют. Джей был здесь. Тёплый. Настоящий. Его. — Не уходи, — прошептал он в полусне. — Я здесь, — ответил Джей, целуя его в макушку. — Я никуда не уйду. Спи. И Чонвон уснул, сжимая в кулаке край футболки Джея, словно якорь, удерживающий его в этом моменте. Словно обещание, что это не последняя ночь. Что будут ещё. Много. Не успел Чонвон нарадоваться возвращению, как старшему снова нужно возвращаться. Он даже не проводит его как следует из-за учёбы. Они не спали почти всю ночь. Просто лежали, обнявшись, говорили шепотом, слушали дыхание друг друга. Чонвон впитывал каждое мгновение, каждое прикосновение, каждый взгляд, зная, что этого снова не будет — долго, слишком долго. А потом зазвонил будильник. Беспощадный, громкий, разрывающий тишину. — Чёрт, — выдохнул Чонвон, глядя на экран телефона. — Мне на пару к девяти. Препод зверь, если опоздаю — не допустит к экзамену. Джей сел на кровати, провёл рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Форма уже висела на стуле, собранная сумка стояла у двери. Всё готово к отъезду. — Езжай, — сказал он спокойно, хотя в голосе чувствовалась горечь. — Я сам доберусь. — Что? Нет! — Чонвон вскочил, заметался по комнате. — Я позвоню, скажу, что заболел. Что угодно. Я не могу не проводить тебя. Джей поднялся, поймал его за руку и остановил. — Чонвон. Посмотри на меня. Чонвон замер, поднял глаза — красные, опухшие, снова влажные. — Ты обещал, — тихо сказал Джей. — Ты обещал, что будешь учиться. Что сдашь экзамены. Что не бросишь всё из-за меня. Помнишь? — Помню, — голос Чонвона дрогнул. — Но это же ты. Я не могу просто... — Сможешь. Ты сильный. Ты справлялся восемь месяцев, справишься и дальше. А я... — Джей взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я буду писать. Каждый день. И на следующую увольнительную приеду снова. Обещаю. Чонвон шмыгнул носом, кивнул, но всё равно вцепился в его запястья, не отпуская. — Сколько у тебя времени? — Час. Может, полтора. — Этого мало. — Знаю. Они стояли посреди комнаты, и время утекало сквозь пальцы, как вода. — Давай хотя бы до остановки провожу, — предложил Чонвон жалобно. — Я успею, там автобус ходит часто, я... — Не успеешь, — мягко перебил Джей. — Твой универ в другой стороне. А мне ещё переодеваться и собираться. Иди, умойся, выпей кофе и беги. Я позвоню, как сяду в автобус. Чонвон закусил губу, сдерживая всхлип. Потом вдруг рванулся вперёд, обхватил Джея за шею, прижался изо всех сил. — Я люблю тебя, — прошептал он куда-то в плечо, задыхаясь. — Только ты, слышишь? Никого кроме тебя. Возвращайся быстрее. Джей зажмурился, чувствуя, как собственное сердце разрывается от нежности и боли. Обнял в ответ, крепко-крепко, в последний раз вдыхая запах персикового шампуня. — Я вернусь, — пообещал он. — Обязательно вернусь. А ты иди. Иди, а то опоздаешь. Чонвон отстранился, вытер глаза рукавом, шмыгнул носом. Потом быстро, пока не разревелся снова, чмокнул Джея в губы, схватил рюкзак и вылетел за дверь, даже не обернувшись. Потому что если бы обернулся — не ушёл бы. Джей стоял посреди комнаты и слушал, как затихают шаги в коридоре. Потом сел на край кровати, закрыл лицо руками и просидел так несколько минут, пока не пришлось собираться. Пара по психологии 9:15. Чонвон сидел за партой, сжимая в руке телефон под партой. Перед глазами плыли строчки, голос препода доносился будто сквозь вату. Он не слышал ничего, кроме тишины в динамике — Джей ещё не написал. Телефон завибрировал и Чонвон чуть не подпрыгну, едва сдерживаясь, чтобы не вскрикнуть. Осторожно, пряча экран под парту, читает: Джей: Сел в автобус. Еду. Не скучай слишком сильно. И слушай препода, а не пялься в телефон >:( Чонвон фыркает, пряча улыбку. Печатает быстро, почти не глядя: Чонвон: Не скучай он говорит. Легко сказать. Будь там осторожнее, ладно? И пиши, как доедешь. Джей: Хорошо, мамочка. Иди учись. Чонвон: Не называй меня мамочкой! Джей: Иди учись ♡ Чонвон убирает телефон в карман, смотрит на доску. Препод выводит примеры, и Чонвон заставляет себя слушать. Джей прав. Ему нужно учиться. Нужно сдать экзамены. Нужно жить дальше, даже когда так хочется просто лечь и не вставать. Он справится. Он обещал. Перемена. Чонвон выбегает в коридор, на ходу доставая телефон. Новое сообщение: Джей: Доехал. Живой. Уже скучаю. Как там учёба? Чонвон: Учёба отстой. Ты где? Джей: В части. Сейчас переодеваться и в строй. Вечером напишу. Чонвон: Хорошо. Я люблю тебя. Джей: Я тебя больше. Чонвон улыбается сквозь подступающую тоску. Потом убирает телефон и идёт на следующую пару. Впереди ещё месяцы ожидания. Но они справятся. Они же справляются. Вечером, вернувшись в пустую комнату, Чонвон долго стоит на пороге. На стуле висит футболка Джея — он забыл её, то ли специально, то ли случайно. Чонвон подходит, берёт её в руки, прижимает к лицу. Пахнет уже не Джеем почти. Но всё равно — это лучшее, что у него есть. Он ложится на кровать, обнимает футболку и смотрит в потолок до тех пор, пока не приходит сообщение: Джей: Я на месте. Устал как собака. Лежу и представляю, что ты рядом. Ты как? Чонвон: Обнимаю твою футболку. Скучаю. Джей: Я скоро вернусь. Обещаю. А пока — спи. И не смей есть одни дошики. Чонвон: Не указывай мне! Джей: Указываю. Спокойной ночи, малыш. Чонвон: Спокойной ночи, дурак. Чонвон закрывает глаза, прижимая футболку крепче. За окном шумит город, где-то далеко в казарме Джей смотрит в такой же потолок. Они далеко, но всё равно рядом. Потому что любовь не измеряется километрами. После очередных закончившихся пар Сону позвал к себе. Немного поболтать в уютной обстановке всяко лучше, чем сидеть в душной комнате за экраном ноутбука. — Как там Джей? Пишет хоть? — сидя напротив с чашкой горячего чая, интересовался друг. — Пишет. Редко. У него сейчас дежурства и выезды в самом разгаре. Некогда.— тупив взгляд в чашку, ответил Чонвон. Сону внимательно смотрел на друга поверх кружки. Чонвон за эти месяцы осунулся, под глазами залегли тени, которые не скрывала даже улыбка, когда речь заходила о Джее. — Ты сам как? — осторожно спросил Сону. — Держишься? Чонвон пожал плечами, не поднимая глаз. — А что мне остаётся? Учёба, экзамены, диплом. Если я развалюсь, ему же хуже будет. Он там переживать начнёт, отвлекаться. — Правильно мыслишь, — одобрил Сону, пододвигая к нему вазочку с печеньем. — Ешь давай. А то одни дошики, я знаю твою диету. — Не одни, — вяло огрызнулся Чонвон, но печенье взял. — Я иногда яичницу жарю. — О, прогресс. Джей гордился бы. Чонвон усмехнулся, но усмешка вышла грустной. — Он вообще много чем гордился бы. Я тут без него почти отличником стал. Представляешь? Все пары посещаю, конспекты веду, даже к экзаменам заранее готовлюсь. Мама не поверит, если узнает. — Любовь делает с людьми странные вещи, — философски заметил Сону. — Одних превращает в тряпку, других — в ботаников. — Я всегда был ботаником, — фыркнул Чонвон. — Был? Ты и сейчас ботаник. Просто раньше у тебя был Джей, чтобы отвлекать от учёбы, а теперь отвлекать некому. Чонвон промолчал, только кружка в его руках дрогнула. Сону вздохнул, отставил свой чай и подался вперёд. — Скучаешь? — До чёртиков, — выдохнул Чонвон, наконец поднимая глаза. В них блестела влага, но он держался. — Знаешь, это как... как будто у тебя вырвали кусок лёгкого. Дышать вроде можно, но не полностью. Постоянно не хватает воздуха. — Поэтично, — хмыкнул Сону, но без насмешки. — Ты бы писал ему чаще. — Я пишу. Каждый день. В заметках. А отправляю раз в неделю, потому что он просил не заваливать сообщениями, ему читать некогда. Но я пишу. Всё подряд. Про погоду, про универ, про то, что сосед сверху опять музыку слушает до утра. Про то, как мне хочется просто услышать его голос. — А он? — А он отвечает коротко. «Жив, здоров, скучаю, береги себя». Иногда присылает смешные картинки, которые сослуживцы в чате кидают. — Чонвон вытащил телефон, покрутил в руках. — Знаешь, я эти сообщения перечитываю по сто раз. Даже те, где просто «ок». Пытаюсь угадать интонацию. Злился он, когда писал, или улыбался? Сону слушал молча, чувствуя, как ком подступает к горлу. Чонвон всегда был эмоциональным, но чтобы настолько... — А письма? — спросил он. — Он же говорил, что пишет письма? — Говорил. — Чонвон слабо улыбнулся. — Целую стопку обещал привезти. Говорит, почти каждый вечер писал, когда не мог уснуть. Я жду. Это единственное, что держит. — Скоро увольнительная? — Через два месяца. Если повезёт. — Чонвон сделал глоток чая, поморщился — остыл совсем. — Но я не считаю. Честно. Если начну считать, сойду с ума. Просто живу день за днём. Просыпаюсь, иду на пары, делаю домашки, ложусь. И каждый вечер пишу ему в заметки. Иногда по странице, иногда пару строчек. Просто чтобы не забыть, что он есть. Сону потянулся через стол и сжал его ладонь. — Ты сильный, Чонвон. Не каждый такое выдержит. — А у меня выбора нет, — Чонвон пожал плечами, но ладонь не убрал. — Я люблю его. Значит, буду ждать сколько надо. Хоть ещё год, хоть два. Хоть всю жизнь. Они помолчали. За окном темнело, в комнате Сону горел тёплый свет, пахло чаем и уютом. Чонвон вдруг почувствовал, как расслабляются плечи, которые были напряжены, кажется, с самого отъезда Джея. — Спасибо, — сказал он тихо. — Что позвал. И что слушаешь. — Ты мой друг, — просто ответил Сону. — За чем ещё нужны друзья? Чонвон улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему. — За чем? Чтобы есть твоё печенье и слушать нытьё про любовь. — Ну, печенье ты ешь сам, — хмыкнул Сону, — а нытьё я переживу. Ты главное держись. Джей вернётся. Вернётся..... Через два месяца Чонвон увидел перед университетом не Джея, а незнакомого парня в военной форме. Тот подошёл и протянул очень толстый свёрток. — Что это? Где Джей? — не совсем понимая что происходит спрашивал младший. — Я его товарищ по команде. Он жив. Но...не смог приехать из-за пулевого ранения в спину. Сердце Чонвона пропустило удар. — Что? — переспросил он, не узнавая собственный голос. — Что значит «пулевое ранение»? Он же... он просто на учениях... вы все на учениях... Парень перед ним — незнакомый, с усталыми глазами и такой же короткой стрижкой, как у Джея, — смотрел с сочувствием и виновато. — Операция была внеплановая. Тревога, выезд. Мы не знали, что так выйдет. Джей... он прикрыл нас. Вытащил двоих, сам нарвался. — Парень сглотнул. — Он в госпитале. Состояние стабильное, операцию сделали, сейчас идёт на поправку. Но на увольнительную, сам понимаешь, уже не отпустили. Чонвон слушал и чувствовал, как земля уходит из-под ног. В ушах шум, перед глазами плыло. Он даже не заметил, как схватил незнакомца за рукав формы. — Он жив? Точно жив? Вы не врёте? — Жив, — твёрдо ответил парень. — Я своими глазами видел перед отъездом. Злой, ругается, что из-за ранения не успел письма отправить. И просил передать это лично в руки. — Он протянул тяжёлый свёрток, перевязанный бечёвкой. — Тут всё. Что за полгода написал. Чонвон принял свёрток дрожащими руками. Толстый. Тяжёлый. Настоящий. — Он... — голос сорвался. — Можно ему передать что-то? Ответ? Я напишу, я быстро... — Я не обратно, — виновато развёл руками парень. — Я в увольнение, домой. Но если хотите, могу номер дать, там сослуживец остался, он передаст. Джей просил передать, чтобы вы не волновались. Сказал: «Скажи ему, что я в порядке и что он — единственная причина, по которой я хочу выжить». Чонвон зажмурился, пытаясь сдержать слёзы. Не получалось. Они текли по щекам, капали на асфальт, на свёрток в руках. — Спасибо, — выдавил он. — Спасибо, что приехали. Спасибо, что сказали. Парень кивнул, похлопал его по плечу и ушёл, оставив Чонвона одного у университетского крыльца. Мимо проходили студенты, кто-то оглядывался на парня с толстым свёртком и мокрым лицом, но Чонвон никого не видел. Он смотрел на письма. Письма Джея. Которые тот писал ночами, когда не мог уснуть. Которые нёс ему через всю страну, но не смог довезти сам. Чонвон медленно опустился на ту самую скамейку, где несколько месяцев назад они сидели с Джеем в его первый приезд. Где целовались под дождём. Где Джей обещал вернуться. Развязал бечёвку дрожащими пальцами. Сверху лежал листок, исписанный знакомым почерком. Не в конверте, просто так, первым. «Чонвон-а. Если ты это читаешь, значит, я не смог приехать сам. Не пугайся, я жив (надеюсь, к этому моменту — точно жив). Просто так вышло, что передаю письма кем-то другим. Я знаю, ты испугаешься. Прости меня. В этой стопке — полгода моих ночей. Полгода мыслей о тебе. Полгода любви, которую я не мог сказать вслух. Читай по одному в день, если хочешь. Или всё сразу. Как захочешь. Я вернусь. Обещаю. Даже если придётся ползти. Твой Джей». Чонвон прижал письмо к груди и зарыдал в голос, не стесняясь прохожих. Прямо на скамейке, обнимая стопку писем, пахнущих казармой и Джеем. Дорогу домой Чонвон не запомнил. Ноги просто несли его сами — мимо остановок, мимо перекрёстков, мимо людей, которые оборачивались на парня с опухшим лицом и толстым свёртком, прижатым к груди как величайшая драгоценность. Он не плакал. Слёзы кончились ещё у университета. Теперь внутри была пустота и холод, и только одно желание — открыть письма. Увидеть. Прочитать. Убедиться, что Джей правда жив, правда думал о нём, правда писал всё это время. Лифт не работал — как назло. Чонвон взбежал на четвёртый этаж, чуть не споткнувшись на последней ступеньке. Ключи дрожали в руках, никак не попадали в замочную скважину. Когда дверь наконец поддалась, он буквально ввалился внутрь, захлопнул её ногой и сполз по стене прямо на пол в прихожей. Здесь, в тишине своей комнаты, можно было не держать лицо. Свёрток лежал на коленях. Тяжёлый. Настоящий. Пахнущий бумагой, казармой и почему-то табаком — Джей не курил, наверное от сослуживцев. Чонвон развязал бечёвку дрожащими пальцами. Конверты — все разные, некоторые из обычной бумаги, сложенные треугольником, некоторые в настоящих конвертах, какие продают в армейских магазинах — вывалились на пол. Десятки. Может, сотня. Он не считал. Первое письмо он уже читал — то, что лежало сверху. Оторванный листок в клетку, знакомый почерк, сбивающийся от спешки. «Если ты это читаешь, значит, я не смог приехать сам...» Чонвон зажмурился, прижал листок к губам. Потом открыл глаза и потянулся за следующим. Письмо. Месяц первый. Дата неразборчиво. «Чонвон-а. Сегодня третья ночь, как я здесь. Руки болят после отжиманий так, что писать трудно, но я должен. Если не напишу тебе хоть пару строк — задохнусь. Здесь холодно. Не так, как зимой на улице, а как-то внутри. Все вокруг чужие, всё вокруг чужое. И только когда закрываю глаза и представляю твоё лицо — становится теплее. Ты, наверное, злишься до сих пор, что я не сказал сразу. Я понимаю. Я бы тоже злился. Но знаешь, глядя на этих ребят, у которых вообще никого нет, я понял: лучше пусть ты злишься, но у тебя есть цель. Твой диплом. Твои экзамены. Твоя жизнь, которая не останавливается из-за меня. Я люблю тебя. Напишу завтра. P.S. Сосед слева храпит как медведь. Думаю подложить ему таракана в кровать, но тараканов тут нет. Армия — отстой». Чонвон всхлипнул, улыбаясь сквозь слёзы. Дурак. Его дурак. Письмо. Месяц первый. Две недели. «Сегодня первый раз разрешили позвонить. Я набрал твой номер, но ты не взял. Сначала расстроился, а потом вспомнил: у тебя же пары по вторникам до вечера. Надеюсь, ты не заболел и просто сидишь на скучной лекции. Здесь один парень всё время показывает фото своей девушки. Красивая, но, боже, как же он меня бесит. Я тоже хочу показывать твои фото. Но боюсь, что тогда все поймут, почему я такой счастливый, и начнут завидовать. Ты самый красивый, Чонвон. Даже когда злишься. Даже когда не высыпаешься. Даже когда ешь свой дурацкий рамён в три часа ночи. Скучаю. Сердце болит физически. Это нормально?» Чонвон прижал письмо к груди, чувствуя, как комок в горле растёт. Нормально. Это всё нормально. Потому что у него тоже болит. Письмо. Второй месяц. «Сегодня приснился сон. Мы сидим на полу, смотрим аниме, и ты ешь мою порцию рамёна. Я возмущаюсь, а ты говоришь: "Ты же меня любишь, поделишься". И я делюсь. Во сне. Потому что наяву я бы тебе всё отдал. Каждую секунду. Каждый вдох. Проснулся — а тебя нет. Лежал и смотрел в потолок час, наверное. Сосед спросил, не заболел ли. Сказал, что болею тобой. Он не понял. Никто не понимает, как можно любить так, что это как болезнь. А я люблю. И не хочу выздоравливать». Письмо. Третий месяц. «Чонвон-а! Сегодня пришло письмо от тебя! Настоящее, бумажное, твоими руками написанное! Я перечитывал раз двадцать, пока сослуживцы не начали смеяться. Пусть смеются. Они не знают, какое это счастье — держать в руках кусочек твоего мира. Ты спрашиваешь, не голодаю ли я. Нет, тут кормят. Но твоего рамёна не хватает. Того самого, пересоленного, который ты вечно готовишь в три ночи. Знаешь, я бы сейчас съел ведро твоего рамёна, только бы сидеть рядом. Ты пишешь, что похудел. Я так и знал. Ешь нормально, слышишь? Если вернусь, а ты там как тростиночка, я обижусь. Будешь каждый день есть при мне три раза, под моим контролем. Люблю. Очень. До звёзд». Чонвон засмеялся — сквозь слёзы, сквозь всхлипы, сквозь разрывающееся сердце. До звёзд. Джей всегда говорил «до звёзд», потому что «до луны» всем говорят, а до звёзд — только ему. Письмо. Четвёртый месяц. Без даты. «Сегодня был тяжёлый день. Учения, бег, стрельбы. Я так устал, что упал на кровать и думал — всё, не встану. А потом вспомнил твоё лицо. Как ты улыбаешься, когда я прихожу с работы. Как тянешь руки и бормочешь "соскучился". И встал. Пошёл умываться. Потому что ты ждёшь. Ты даже не представляешь, какая ты сила для меня, Чонвон. Не представляешь, сколько раз ты меня спасал, просто существуя. Я вернусь. Ради тебя — вернусь обязательно». Письмо. Пятый месяц. «Скоро увольнительная. Я считаю дни, как ненормальный. Сослуживцы говорят, у меня глаза горят как у маньяка. Наверное, так и есть. Потому что я увижу тебя. Реального. Живого. Моего. Я купил пионы заранее, представляешь? Договорился с одним парнем, который в город выезжал, он привёз. Я их в тумбочке храню, воду меняю тайком, чтобы не завяли до встречи. Все ржут, а мне плевать. Ты достоин самых лучших цветов. Ещё неделя. Господи, дай мне сил дожить». Чонвон закусил губу. Это письмо было написано перед той самой увольнительной. Перед их двумя днями счастья. Джей приехал. Сдержал обещание. Он всегда сдерживал. Письмо. Шестой месяц. После увольнительной. «Я вернулся в часть, и внутри всё разрывается. Два дня пролетели как миг. Я даже не успел насмотреться на тебя. Не успел надышаться. Всё время хотел сказать что-то важное, а вместо этого мы просто лежали и смотрели аниме. Но знаешь, это и было самое важное. Ты стал ещё красивее. Я не знаю, как так вышло, но ты сияешь даже когда грустишь. Я смотрел на тебя, когда ты уснул у меня на груди, и думал: вот оно. Моё счастье. Вот где оно лежит, сопит и иногда пинается во сне. Ещё полгода. Я выдержу. Ты выдержишь. А потом я никогда тебя не отпущу. P.S. Тайком увёз твою футболку. Та, что с динозавриком. Буду спать в ней. Не ругайся». Чонвон рассмеялся — громко, истерично, счастливо. Футболка с динозавриком. Его любимая. Джей её терпеть не мог, говорил, что динозавры страшные. А увёз. Чтобы пахло им. Дурак. Его любимый дурак. Рукописная стопка таяла, но Чонвон не мог остановиться. Он читал одно письмо за другим, проваливаясь в армейскую жизнь Джея, в его мысли, в его тоску. Смеялся над историями про сослуживцев, плакал над строчками «я так скучаю, что иногда нечем дышать», гладил пальцами неровные буквы, представляя, как Джей выводил их при тусклом свете ночника, пока все спали. За окном стемнело. Чонвон не заметил. Он сидел на полу в прихожей, окружённый бумажными листами, и читал, читал, читал. Последнее письмо было датировано неделей назад. «Чонвон-а. Завтра учения. Говорят, серьёзные, с боевыми. Я не боюсь, если честно. Я вообще ничего не боюсь с тех пор, как знаю, что ты меня ждёшь. Но на всякий случай напишу это письмо. Если что — передадут. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Если я не вернусь — знай: я прожил её не зря, потому что в ней был ты. Но я вернусь. Обязательно. Я обещал. До звёзд, малыш. Твой Джей». Чонвон прижал письмо к губам и замер. Это было написано перед тем, как Джей получил пулю. Перед тем, как прикрыл собой сослуживцев. Перед тем, как оказался в госпитале. Он думал о Чонвоне. Даже там. Даже тогда. Телефон завибрировал — сообщение с незнакомого номера. «Чонвон-щи, это Ким Минхо, друг Джея. Он очнулся, просил передать: "Скажите ему, что я жив и что письма пусть читает по одному, а не все сразу, а то расплачется и не встанет потом". Держитесь. Он сильный, выкарабкается». Чонвон выдохнул — так, будто не дышал всё это время. Сквозь слёзы, сквозь улыбку, сквозь разбитое, но живое сердце. Дурак. Его дурак даже оттуда командует. Он оглядел комнату, заваленную письмами, и улыбнулся. Впервые за долгие месяцы — по-настоящему счастливо. — Я подожду, — прошептал он в пустоту. — Я дождусь. А ты там... поправляйся быстрее. И не смей больше пугать. Где-то в военном госпитале, за сотни километров, Джей улыбнулся во сне, чувствуя, как тепло разливается по груди. Они справятся. Они всегда справлялись. Два месяца без вестей. Восемь недель абсолютной тишины. Чонвон проверял телефон каждые пять минут. Потом каждые десять. Потом каждый час, когда понял, что с ума сходит от этого бесконечного ожидания. Он писал Минхо — тому самому сослуживцу, что привозил письма. Минхо отвечал уклончиво: «Он в порядке», «Восстанавливается», «Скоро сам напишет». Но Джей не писал. Чонвон не спал ночами, ворочался, сжимал в руках футболку и перечитывал письма. Особенно то, последнее, перед учениями. «Если я не вернусь — знай: я прожил её не зря». Эти строчки въелись в подкорку, пульсировали в голове, не давали дышать. Но нужно было жить. Нужно было готовиться к защите. Джей хотел, чтобы он защитился. 15 февраля. Утро. Чонвон стоял перед зеркалом в общажной комнате и поправлял галстук. Руки дрожали. Не от страха перед защитой — от всего сразу. От недосыпа, от тревоги, от того, что завтра, 16 февраля, Джею должно прийти уведомление о демобилизации. Если всё хорошо. Если он жив. Если... Чонвон зажмурился, с силой сжал переносицу. — Не думать об этом, — приказал он себе вслух. — Сначала диплом. Потом всё остальное. В комнате было пусто и холодно. На столе лежала стопка писем — он перечитывал их вчера до трёх ночи, ища хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что подсказало бы, почему Джей молчит. Телефон, как назло, тоже молчал. Чонвон накинул пиджак — тот самый, в котором Джей видел его в прошлый приезд и сказал: «Ты в этом такой взрослый, что я почти боюсь к тебе подойти». Глупая улыбка дрогнула на губах и тут же погасла. — Я вернусь, — прошептал он своему отражению. — Я вернусь, и ты будешь мной гордиться. Только напиши уже, пожалуйста. Отражение молчало. Только тёмные круги под глазами кричали о бессонных ночах. Университет. Актовый зал. Защита диплома — это странное состояние, когда ты одновременно здесь и не здесь. Чонвон говорил, отвечал на вопросы комиссии, листал презентацию, а где-то в глубине сознания работал счётчик: ещё час, ещё два, ещё немного — и можно будет проверить телефон. Он защитился на «отлично». Профессора хвалили, хлопали по плечу, Сону кричал где-то с галёрки и махал руками. А Чонвон улыбался вежливой улыбкой и думал только об одном: «Почему он не пишет?» В кармане пиджака телефон молчал, как партизан. После защиты. Сону догнал его уже на выходе. — Эй, ты чего сбегаешь? Отметить надо! Ты красавчик, защитился, все дела! Пошли пиццу есть, я угощаю! Чонвон покачал головой, глядя куда-то в сторону. — Не сегодня, Сону. Извини. Сону нахмурился, заглянул ему в лицо. — Джей? Чонвон кивнул, сжимая телефон в руке. — Он не пишет уже два месяца, Сону. Два месяца. Я не знаю, что думать. Мне сказали, что он в порядке, но... — голос дрогнул. — Почему он молчит? Сону положил руку ему на плечо. — Может, не может. Ранение, реабилитация. У них там не курорт. — Я знаю. Но хотя бы строчку. Хотя бы "я жив". Я с ума схожу, понимаешь? — Понимаю. — Сону вздохнул. — Слушай, пошли ко мне. Посидим, поговорим. Нельзя тебе сейчас одному. Чонвон хотел отказаться, но сил не было. Ни на что не было сил. — Ладно, — выдохнул он. — Пойдём. Они сидели на кухне, пили чай, и Чонвон в сотый раз рассказывал про письма, про ту встречу с сослуживцем, про последнее сообщение Минхо. — Он сказал: "Скоро сам напишет". Это было три недели назад. — Чонвон обхватил кружку ладонями, но она не грела. — Три недели, Сону. — А ты звонил Минхо? — Звонил. Он не берёт трубку. Может, на учениях. Может... — Чонвон сглотнул. — Может, ничего не хочет говорить. Сону молчал. Что тут скажешь? Телефон Чонвона, лежащий на столе, вдруг завибрировал. Оба вздрогнули. Чонвон схватил его так быстро, что чуть не уронил. На экране высветился незнакомый номер. Не Джей. Но вдруг... — Алло? — Чонвон-щи? — голос незнакомый, уставший. — Это Ким Минхо. Извините, что долго не отвечал. Тут такое дело... Чонвон побелел. Сону пододвинулся через стол, пытаясь понять, что происходит. — Что с ним? — голос сел, превратился в хрип. — Что с Джеем? — С ним всё хорошо, — быстро сказал Минхо. — То есть, почти всё. Он... В общем, он лишился телефона, когда всё случилось. И писать не мог, потому что руки... ну, он после ранения долго не мог даже ложку держать. А потом просто не хотел вас пугать своим почерком. Говорил: «Он увидит, что я еле буквы вывожу, и с ума сойдёт. Лучше подожду, пока восстановлюсь». — Сволочь, — прошептал он. — Какая же он сволочь. — Это ещё не всё, — Минхо кашлянул. — Он завтра выписывается. То есть уже сегодня, по сути. И у него билет домой. Если ничего не изменится, завтра вечером он будет у вас. У Чонвона подкосились ноги. Он сел прямо на пол кухни, не в силах стоять. — Завтра? — переспросил он. — Завтра вечером? — Да. Я хотел предупредить, чтобы вы встретили. И ещё... — Минхо помялся. — Он очень изменился, Чонвон-щи. Похудел, шрамы остались. Не пугайтесь, ладно? Главное, что живой. Чонвон зажмурился, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Спасибо, — выдавил он. — Спасибо огромное. — Держитесь. И удачи вам. Связь прервалась. Чонвон сидел на полу, сжимая телефон, и улыбался. Впервые за два месяца — улыбался по-настоящему, широко, сквозь слёзы. — Ну? — не выдержал Сону. — Что там? — Он завтра приезжает, — выдохнул Чонвон. — Завтра вечером. Живой. Сону выдохнул так, будто сам ждал этого известия. — Ну наконец-то, — сказал он и вдруг улыбнулся. — Поздравляю, Чонвон. Ты защитил диплом и возвращаешь мужа в один день. Чонвон рассмеялся — истерично, счастливо, сквозь слёзы. — Сволочь он, — повторил он, но в голосе была только любовь. — Два месяца молчал. Я ему устрою. — Устроишь, — согласился Сону. — Но сначала обнимешь. Чонвон кивнул, вытирая лицо рукавом пиджака. Сначала обнимет. А потом уже всё остальное. Он не мог уснуть. Лежал на кровати, сжимая в руках футболку и смотрел в потолок. Завтра. Завтра вечером. Два месяца тишины. Два месяца ада. И вот — завтра. Чонвон встал, подошёл к столу, где всё ещё лежала стопка писем. Перебрал их, нашёл последнее — то, перед учениями. Перечитал знакомые строчки. «Ты — лучшее, что было в моей жизни. Если я не вернусь — знай: я прожил её не зря, потому что в ней был ты». — Ты вернулся, — прошептал Чонвон, гладя бумагу пальцами. — Слышишь, дурак? Ты вернулся. И теперь я тебя никуда не отпущу. Он лёг обратно, прижал письмо к груди и закрыл глаза. Завтра будет долгий день. Самый длинный в его жизни. Вечер подкрался быстро ведь половину дня Чонвон проспал. От пережитого стресса и бессонных ночей. Вокзал. 19:32. Чонвон вылетел из автобуса, даже не убедившись, что остановился, и побежал к зданию вокзала. Снег таял на лице, смешиваясь со слезами, ветер задувал под капюшон, но он ничего не чувствовал. Главный зал. Люди, чемоданы, встречающие. Чонвон метался взглядом по толпе, выискивая знакомую фигуру. И вдруг замер. Джей стоял у колонны, прислонившись к ней плечом. В руке — небольшая сумка. Вместо военной формы — простая чёрная куртка, джинсы. Короткие волосы — ещё короче, чем в прошлый приезд. Исхудавший — так, что скулы заострились, под глазами тени. И шрам. Чонвон увидел шрам сразу — край воротника куртки не скрывал его полностью, тёмная линия уходила от шеи куда-то под одежду. Джей смотрел на него. Улыбался той самой усталой, тёплой улыбкой, от которой у Чонвона всегда подкашивались ноги. — Привет, малыш, — сказал он. Голос севший, простуженный. Или просто от волнения. Чонвон стоял и не мог двинуться с места. Всё, что он хотел сказать, все упрёки, все обиды, все вопросы — вылетели из головы. Осталось только одно: он жив. Он здесь. Он вернулся. Чонвон сделал шаг. Потом ещё один. А потом побежал — прямо сквозь толпу, распугивая людей, не видя ничего, кроме него. Джей перехватил его в воздухе, как тогда, в первый приезд. Руки сомкнулись на спине, прижимая к себе, и Чонвон зарылся лицом ему в шею, вдыхая знакомый запах — уже не казармы, нет, какой-то новый, больничный, но сквозь него пробивалось то самое, родное. — Живой, — выдохнул Чонвон ему в кожу, чувствуя, как плечи трясутся от рыданий. — Живой, сволочь. Живой. — Живой, — эхом отозвался Джей, зарываясь носом в его волосы. Всё тот же персик. Всё тот же дом. — Я же обещал. — Ты молчал два месяца, — Чонвон всхлипывал, но не отпускал, впиваясь пальцами в куртку так, будто боялся, что Джей исчезнет. — Два месяца, придурок. Я думал... я думал всё... — Знаю, — перебил Джей, гладя его по голове. — Прости. Я не мог писать. Руки не слушались. А потом не хотел пугать. — Меня пугать? — Чонвон оторвал лицо от его шеи, посмотрел в глаза — красные, опухшие, злые и любящие одновременно. — Твоё молчание пугало больше любого письма! — Знаю, — повторил Джей. — Я идиот. — Идиот, — согласился Чонвон и, не выдержав, прижался губами к его губам. Целовал жадно, отчаянно, словно пытаясь наверстать эти два месяца тишины. Джей отвечал так же — руки на талии, пальцы в волосах, и только когда стало совсем нечем дышать, они оторвались друг от друга. Чонвон перевёл дыхание и наконец позволил себе рассмотреть. Провёл пальцами по щеке, по заострившейся скуле, остановился у края шрама, выглядывающего из-под воротника. — Больно было? — спросил он тихо. — Было, — честно ответил Джей. — Сейчас уже нет. Просто шрам. — Красивый, — выдохнул Чонвон. — Ты красивый. Джей усмехнулся, но глаза блестели подозрительно влажно. — Ты с ума сошёл. — Сошёл. По тебе. Давно уже. Они стояли посреди вокзала, обнявшись, и люди обходили их стороной, кто-то улыбался, кто-то отводил глаза. А им не было ни до кого дела. — Поехали домой, — сказал Чонвон, беря его за руку. Пальцы переплелись, горячие, живые. — Я диплом защитил вчера. — Правда? — Джей просиял. — Я знал. Я всегда знал, что ты сможешь. — Это ты меня заставил, — Чонвон шмыгнул носом, но улыбался. — Своими письмами. И своим молчанием идиотским. — Прости. — Не прощу. Но домой поедем. Джей рассмеялся — тихо, устало, счастливо. — Поехали. Они вышли на улицу, в снег, в холодный февральский вечер. Добрались до квартиры Джея только поздно вечером. Чонвон почти не отпускал его руку всю дорогу — в такси, в лифте, у двери. Джей молча открывал замок, чувствуя, как дрожит ладонь в его ладони. Квартира встретила их запахом пыли и застоявшегося воздуха — десять месяцев здесь никто не жил. Джей хотел извиниться за беспорядок, но Чонвон уже тянул его внутрь, в комнату, к кровати. — Сядь, — сказал Чонвон, и голос его дрожал. — Раздевайся. Джей послушно сел на край кровати, стянул куртку, потом свитер. Замер, когда Чонвон подошёл и сел за его спиной. — Можно? — тихо спросил Чонвон. Джей кивнул, хотя знал, что Чонвон не увидит. Пальцы Чонвона коснулись подола футболки, осторожно потянули ткань, обнажая спину. И замерли. Свет от ночника падал на широкую спину, испещрённую не одним шрамом. Тот, что от пули, тянулся от лопатки наискосок вниз — неровный, ещё розовый, заживающий. Но рядом с ним были другие — длинные, хирургически ровные разрезы, следы операций. И тёмные пятна гематом, которые уже почти сошли, но оставили после себя синеву. Чонвон не мог отвести взгляд. Он представлял, как Джей лежит на операционном столе, как врачи борются за его жизнь, а он, Чонвон, в это время просто живёт. Ходит на пары. Ест рамён. Спит. — Чонвон... — тихо позвал Джей, чувствуя его молчание за спиной. — Молчи, — выдохнул Чонвон и, наклонившись, прижался губами к самому краю большого шрама. Джей вздрогнул. Кожа под губами Чонвона была горячей, чуть бугристой, не такой, как везде. Но он целовал её снова и снова, медленно перемещаясь вдоль рубца, словно пытаясь стереть саму память о боли. — Чонвон... — голос Джея сел. — Я сказал молчать, — прошептал Чонвон между поцелуями. — Ты молчал два месяца. Теперь я буду молчать. Он провёл пальцами по другому шраму — длинному, от ключицы вниз, туда, где, наверное, была самая сложная операция. Наклонился, коснулся губами и его, чувствуя, как Джей дышит всё чаще. — Больно? — спросил Чонвон, не отрываясь. — Нет, — хрипло ответил Джей. — Не больно. Просто... щекотно. Чонвон фыркнул — мокро, смешно, сквозь слёзы, которые опять катились по щекам. — Дурак, — прошептал он, целуя новое место. — Там была пуля, а ему щекотно. — Я же говорил — я идиот. — Идиот, — согласился Чонвон и вдруг, не выдержав, обхватил его со спины руками, прижался щекой к широкой спине, прямо к этим страшным следам. — Как же я испугался, Джей. Когда Минхо сказал... когда я увидел это... — он всхлипнул. — Я чуть не умер. Джей медленно развернулся, поймал его лицо в ладони. Шрамов на руках тоже хватало — пальцы перевязаны, на сгибах локтей следы от капельниц. — Я здесь, — сказал он, глядя в глаза. — Я живой. И больше никуда не уйду. Обещаю. Чонвон смотрел на него — на осунувшееся лицо, на тени под глазами, на этот страшный шрам, уходящий под футболку. И кивнул. — Если уйдёшь, я тебя сам пристрелю, — заявил он серьёзно. — Чтобы не мучился. Джей рассмеялся — устало, но искренне. — Договорились. А теперь иди сюда. Он притянул Чонвона к себе, укладывая на кровать, и они замерли в обнимку. Чонвон уткнулся носом ему в грудь, слушая сердце. Родное. Живое. — Джей, — прошептал он в темноте. — М? — Ты теперь всегда будешь со мной спать в обнимку. Каждую ночь. Чтобы я просыпался и проверял, что ты дышишь. — А если мне в туалет захочется? — Будешь терпеть. — Сурово. — Я люблю тебя. Джей улыбнулся в темноте, гладя его по голове. — Я тебя тоже, малыш. Больше жизни. Прошёл месяц после возвращения Джея домой. Раны окончательно затянулись, оставляя лишь напоминания. Был очередной вечер ритуала. — Чонвон, да всё уже зажило, — лениво протянул Джей, лёжа на животе и уткнувшись лицом в подушку. — Можно не мазать. — Нельзя, — отрезал Чонвон, выдавливая на пальцы мазь из тюбика. — Врач сказал — месяц. Ещё неделя осталась. — Врач сказал — по необходимости. А я говорю — не надо. — Ты не дерматолог. — А ты? — Я твоя девушка, — фыркнул Чонвон и тут же получил подушкой по голове. — Какая девушка? — возмутился Джей, приподнимаясь на локтях. — Ладно-ладно, твой парень, твой парень. Лежи давай. Джей хмыкнул, но послушно улёгся обратно, зарываясь лицом в подушку. Чонвон сел сверху на бёдра — осторожно, чтобы не сделать больно, хотя Джей уже сто раз говорил, что ничего не болит, но привычка осталась — и принялся втирать мазь в шрамы на спине. Пальцы двигались медленно, привычно, уже наизусть зная каждый сантиметр израненной кожи. Большой шрам от пули — наискосок от лопатки. Два длинных операционных — вдоль позвоночника и под лопаткой. Несколько мелких — осколки, объяснил Джей, когда Чонвон спросил. — Знаешь, — вдруг заговорил Джей в подушку, — мне в госпитале один сосед рассказывал, что его жена каждый вечер молилась на его шрамы. Буквально. Свечи ставила. — И что? — А ничего. Вылечился. Сейчас дома. Чонвон усмехнулся, продолжая втирать мазь. — Я не молюсь. Я целую. Это лучше. — Это приятнее, — согласился Джей. Чонвон закончил со спиной, слез, похлопал по пояснице. — Переворачивайся. Джей послушно перевернулся на спину. Шрамы были и спереди — на ключице, на рёбрах, один глубокий — на плече. Чонвон принялся за них, и Джей смотрел на него снизу вверх, не отрывая взгляда. — Что? — спросил Чонвон, чувствуя этот взгляд. — Смотрю на тебя. — Надоел уже? — Никогда. Чонвон фыркнул, скрывая смущение, и сосредоточился на шраме на ключице. Втёр мазь, потом, не удержавшись, наклонился и поцеловал. Медленно, бережно, словно запечатывая. — Опять целуешь, — заметил Джей. — Ага. — Считал когда-нибудь? — Я сбился на пятидесятом в первую неделю. — А я на тридцатом. Они рассмеялись. Чонвон продолжил — шрам на рёбрах, на плече. Каждый поцелуй — отдельное «спасибо, что живой». Каждое прикосновение — «я здесь, я с тобой». Когда дошёл до последнего, самого маленького, на запястье, Чонвон замер. Провёл по нему большим пальцем, потом поднёс руку Джея к губам и поцеловал прямо в шрам. — Знаешь, — сказал он тихо, не отпуская его руки, — я сначала думал, что ненавижу их. Эти шрамы. Потому что они напоминают мне, как я боялся. Как я с ума сходил, когда ты молчал. Как мне было страшно, что ты не вернёшься. Джей молчал, только сжимал его пальцы в ответ. — А потом понял, — продолжил Чонвон, глядя на их переплетённые руки. — Что я их люблю. Потому что они — доказательство. Что ты выжил. Что ты вернулся. И теперь они просто часть тебя. А я люблю всего тебя. Со всем, что есть. Тишина повисла в комнате. Где-то за окном шумел город, а здесь, в квартире Джея, время остановилось. — Иди сюда, — хрипло сказал Джей и потянул Чонвона на себя. Тот уткнулся носом ему в шею, прямо над шрамом на ключице, и замер, слушая сердце. — Я люблю тебя, — прошептал Джей ему в макушку. — И каждый твой поцелуй залечивает меня заново. Даже когда уже всё зажило. — Значит, буду целовать вечно, — отозвался Чонвон. — Договорились. Они лежали в темноте, обнявшись, и шрамы больше не напоминали о боли. Только о том, что они есть друг у друга.