Worst Case Scenario (In My Head)

♫ Weezer — Buddy Holly

К несчастью, Майк не обладал тем же уровнем скрытности, что и Уилл. Текущее положение дел его не просто настораживало. С каждой минутой Майк всё глубже проваливался в откровенную тревогу, что сказывалось на его и без того около-отшельническом образе жизни. Вернувшись накануне с учёбы, Майк упал лицом в подушку, не раздеваясь, и буквально заставил себя уснуть. Сквозь дрёму он слышал, как Уилл вернулся домой, как подошёл к дивану и тихонько позвал его. Майк не ответил. Лишь сдержал отчаянный звук, когда Уилл поправил одеяло на его плечах и мягко, едва ощутимо провёл пальцами по его волосам. Весь следующий день Майк думал, было ли это реальностью или сном при температуре сорок. Хотя никакой температуры у него точно не было, — только этот странный жар в груди, вспыхнувший от одного невинного прикосновения. На пары он не пошёл. Майк даже не попытался притвориться, что собирается идти на них, и просто отключил будильник одним движением пальца. С утра он профессионально изображал труп, чувствуя затылком пронзительный взгляд Уилла, но тот не стал задавать вопросов, которые наверняка вертелись у него на языке, и Майк на самом деле был благодарен за это. Потому что если бы Уилл попытался что-то спросить, Майк либо вывалил бы на него весь хаос собственных переживаний, либо впал бы в истерику. Либо и то, и другое. Майк понимал, что прятаться ему негде, — они с Уиллом буквально жили друг у друга под носом, и это был лишь вопрос времени, в какой момент Уиллу надоест его хандра, и он просто не оставит ему путей отступления. А Майк всё ещё не был к этому готов. Потому что он понятия не имел, как говорить с Уиллом о чувствах, при этом не упомянув свои собственные, а притворяться, что с ним всё в порядке, он уже чисто физически не мог. Целые сутки в его голове кипел бешеный поток мыслей, он ни черта не ел и даже не потрудился встать с кровати. В его сознании, будто испорченная кинолента, снова и снова прокручивался наихудший сценарий. Тот, в котором в жизни Уилла больше не остаётся места для Майка. И, вероятно, главная проблема заключалась в том, что где-то глубоко внутри его собственный мозг уже давно начал воспринимать это как конец вообще всего. Будто без Уилла вся его жизнь полностью теряла вес и какой-либо смысл. Будто сам Майк становился... неполным. Головой Майк понимал, что это неправильно и, возможно, немного нездорово. Слепая, почти болезненная привязанность к Уиллу заполонила каждую клетку его тела, каждый атом, порой заставляла его делать или говорить глупые вещи, но если бы кто-то предложил ему вырвать это чувство с корнем, но с условием, что Уилл Байерс навсегда исчезнет из его жизни, Майк бы послал их к чёрту. Потому что он не врал, когда говорил Уиллу, что предложить ему дружбу было лучшим решением в его жизни. Как и предложить семье Байерсов жить в их доме во время локального апокалипсиса. Как и решение последовать за Уиллом в Нью-Йорк, который Майк, по сути, терпеть не мог ровно до того момента, пока он не прошёлся с Уиллом по его улицам и не понял, насколько, оказывается, ярким может быть этот серый город, если рядом находится правильный человек. Теперь же Уилл ускользал от него, — постепенно, но слишком ощутимо, чтобы Майк мог хотя бы попытаться притвориться, будто это не ломает его жизнь. Майк прекрасно понимал, что драматизирует. Боже, конечно он драматизирует. Потому что Уилл, которого он знает буквально всю свою жизнь, не откажется от него только потому, что Майк безнадёжно влюблён в него. Но Майк так же знает, что он импульсивен. Знает, что Уилл читает его достаточно хорошо, чтобы по одному только выражению его лица понять, что в голове Майка происходит настоящее кровопролитие. Ещё сильнее давило то, что Майк начинал чертовски уставать от самого себя. Бесконечные мысли, ревность, паника — всё это буквально разъедало его изнутри ровно с того момента, как Уилл впервые упомянул имя Карлтона. Потому что тяжелее всего Майку было представить кого-то не из партии или семьи Уилла, кто мог бы знать его так же хорошо и понимать так же глубоко. Никто никогда не сможет. Не после всего, через что они прошли. И тот факт, что Уилл, кажется, был готов к тому, чтобы исправить это, просто не вписывался в картину мира Майка. Иногда Майк всерьёз задумывался о том, что в этой картине не было в принципе никого, кроме него и Уилла. Майк был катастрофически безнадёжен. За последние сутки у него было достаточно времени, чтобы разобраться в интенсивности своих чувств, в этом всепоглощающем притяжении к своему лучшему другу. Возможно, Майк просто слишком долго молчал. Возможно, он просто чертовски устал от того, что человек, который делает его счастливым безоговорочно, буквально существует в его пространстве, но не принадлежит ему в полной мере. Это была жуткая мысль, и Майк быстро отогнал её. Потому что Уилл — не вещь, чтобы принадлежать кому-то. Он не принадлежал грёбанному Векне, даже когда тот пытался ломать его снова и снова. Он не будет принадлежать Карлтону или любому другому дурацкому парню, как минимум потому, что они никогда не узнают его в достаточной мере, чтобы быть достойными его. И Майку он тоже не принадлежит. Никогда не принадлежал. И Майк должен принимать это, как само собой разумеющееся, как непреложную истину, даже несмотря на то, что он готов отдать Уиллу всего себя. Он готов принадлежать ему полностью, и он просто не может позволить себе хотеть, чтобы это желание было взаимным. Потому что Майк его банально не заслуживает. Он думал об этом несколько лет назад. Думал, когда только-только начинал осознавать свои чувства. Думал об этом на прошлой неделе, прошлой ночью. И он думает об этом сейчас. Вероятно, Майк до конца своей жизни будет задаваться вопросом, почему Уилл в принципе так долго терпел его выходки и почему продолжал держаться за него, проявлять к нему любовь и заботу, если Майк вёл себя как придурок примерно треть своей жизни. Может, когда-нибудь он осмелится задать Уиллу этот вопрос. И, может, Уилл действительно ответит. Но тогда, Майк подозревает, границы его всеобъемлющих чувств окончательно размоются, потому что всякий раз, когда Уилл говорил о Майке, хвалил его или искренне поддерживал, он выглядел таким воодушевлённым и... любящим? Или же влюблённое сердце Майка просто дорисовывало картину так, как ему хотелось бы её видеть. Его подсознание было его главным предателем. Разумеется, Майк не сомневался в том, что Уилл любит его. Как и в том, что Уилл знает, что Майк любит его в ответ. Их связь была чем-то настолько же абсолютным, как два плюс два, как голубое небо, как двенадцать месяцев в году. Просто любовь... иногда она бывает разной. Возможно, иногда непонятной для большинства людей. И в чём Майк уверен больше всего, так это в том, что его любовь к Уиллу никогда не была чем-то неправильным. Он словно родился с этим чувством. Его душа выбрала это бренное тело, чтобы отыскать Уилла вновь, потому что, если существуют прошлые жизни или параллельные вселенные, то Майк уверен, что в них тоже когда-то существовали, — и, возможно, существуют до сих пор, — такие же Майк-и-Уилл, которые всегда находят дорогу друг к другу. Майк шёл в детский сад четырнадцать лет назад и заранее чувствовал, что встретит там мальчика, который не только раскрасит его жизнь яркими красками, но и с которым все вещи в этом мире будут казаться значительно ярче и теплее, чем было до этого. Любовь Майка заключается даже не в том, что Уилл просто делает его жизнь лучше. Она заключается в том, что все эти годы Уилл продолжал выбирать его несмотря ни на что. В том, что Майк готов отдавать больше, чем может принять, не из желания быть кем-то значимым, а из желания дать почувствовать Уиллу, что в первую очередь значим именно он. Эта любовь существует даже во всех его ошибках, потому что без них он бы не пришёл к этим чувствам, от которых он бы не отказался ни за что на свете. И что-то ему подсказывает, что он не сможет от них отказаться даже когда Уилл будет счастлив с кем-то другим. И тогда его любовь будет жить ещё в одном месте: в тихом, осторожном существовании немного позади, там, где она не будет мешать Уиллу строить свою жизнь. Не заглушить, не вытравить. А просто позволить ей осесть где-то в глубине и научиться с этим жить. Если это цена, которую Майку придётся заплатить за то, чтобы Уилл продолжал оставаться его лучшим другом, он сможет справиться с этим. В тот самый момент, когда в его глазах начинает предательски жечь, в замке проворачивается ключ, и все мысли Майка накрывает жгучей волной тревоги. Уилл всё поймёт. Чёрт, да он наверняка всё понял ещё вчера, когда Майк прикидывался спящим. Было глупо надеяться, что с Уиллом этот трюк прокатит — они слишком хорошо друг друга знают. Знают даже дыхание друг друга во сне. Майк старается тихонько выдохнуть, но вместо выдоха из его горла вырывается позорное хныканье, которое он быстро заглушает подушкой. Как же он жалок. Майк катастрофически, непростительно жалок. Потому что Уилл копошится буквально у него за спиной, а он лежит здесь, морально разлагается и сдерживает рыдания, в сотый раз воспроизводя в голове тот же сценарий, где Уилл пакует вещи и бросает его, — при том, что Майк так и не предпринял ни одной нормальной попытки поговорить с ним. Так нельзя. Своим молчанием он поступает эгоистично. Он даже не потрудился осторожно намекнуть Уиллу, закинуть, так сказать, удочку, просто чтобы проверить. Удостовериться, что его сказочные фантазии так и останутся фантазиями. Он бы смог провернуть всё так, чтобы Уилл ничего не заподозрил. Потому что спросить напрямую — "эй, Уилл, я понимаю, мы лучшие друзья, но чисто теоретически: ты мог бы влюбиться в меня?" — он всё равно бы не осмелился. Однако Майк решил всё за него, упустив единственный шанс, и теперь пожинает плоды своей трусости. И всё же он не торопится предпринимать что-то и сейчас. Пока что. Он весь обращается в слух, пытаясь вообразить в голове каждое движение Уилла: вот он снимает ботинки и ставит их на полку, вот вешает куртку на крючок, вот ойкает, вновь зацепившись лямкой от рюкзака за дверную ручку. А потом... Тишина. Майк чувствует, как по спине бежит холодок. Уилл остановился в дверном проёме и уставился на его лохматый затылок, — Майк может с уверенностью сказать это, даже не повернув головы. Потому что даже молчание Уилла порой говорило больше, чем его слова, и практически всю свою жизнь Майк был одним из тех, кто быстро считывал это. Теперь же он грозится потерять это всё по собственной глупости. Несмотря на почти агрессивное желание исправить ситуацию, подать хоть какой-то знак, что он здесь, что он готов поговорить, готов вывернуть свою душу наизнанку, Майк не может проронить ни слова. В горле застревает жгучий комок, пальцы отчаянно сжимают угол подушки так, чтобы Уилл не увидел этого. И в ту самую секунду, когда Майк почти готов хотя бы пошевелить плечом, чтобы подать признаки жизни, Уилл твёрдо говорит: — Я знаю, что ты не спишь. И всё. Та искра слабой уверенности, которая на миг вспыхнула в груди Майка, потухла, оставив после себя глубокое разочарование. Нет смысла пытаться, — по крайней мере сейчас: Майк знает, что как только откроет рот, из него польются лишь какие-то невнятные звуки, мало похожие на английский язык. Так просто и быстро всё не решается. Ему нужно время. Нужно подготовить речь. Нужно привести себя в порядок, в конце концов, чтобы выглядеть как нормальный функционирующий человек. И он сделает это. Правда, он готов. Но сейчас Майк слишком напуган, слишком сбит с толку, слишком глубоко оседает в своём главном страхе, чтобы вымолвить хотя бы одно внятное предложение. И если Уилл так и продолжит напряжённо дышать у него за спиной, серьёзно, он... — Майкл. О, нет. Дела плохи. Уилл никогда не называет Майка полным именем просто так. Он зол. Или ещё хуже — разочарован. Или... Боже. Или он обо всём догадался! Сквозь оглушающую панику Майк понимает: вот теперь это точно конец. Окончательный, бесповоротный конец. Потому что Уилл не уйдёт из этой комнаты без ответов, а Майк не уйдёт от его внимательного взгляда, пока не исповедуется. Видимо, он в самом деле знатно нагрешил со своим молчанием, раз волнуется так, будто любое неверное слово может отправить его на гильотину. Он выжидает ещё несколько секунд для правдоподобности, а потом сонно трётся носом о ткань, едва поворачивая голову. — Уилл? — его голос охрип из-за того, что он не разговаривал целые сутки, и его "пробуждение" кажется более естественным. — Прости. Я слышал тебя, но снова задремал. Уилл, очевидно, не верит его безупречной актёрской игре. Скрестив руки на груди, он делает шаг к дивану и просто... смотрит. Ничего не говорит несколько секунд, которые тянутся неестественно долго. За этот промежуток времени у Майка случается примерно пять микро-инфарктов и окончательно атрофируется мозг. Он не смотрит на Уилла в ответ. Если посмотрит, то поток бессвязных предложений неконтролируемо вырвется из его горла, и тогда беды точно не миновать. Он должен подготовиться к этому. Уилл должен дать ему ещё немного времени. Господи, пожалуйста. Пусть его молитвы будут услышаны. — Ничего не хочешь мне рассказать? Майк сглатывает слишком громко в напряжённой тишине. Он медлит секунду. Две. Пять. Когда его молчание становится подозрительным, он пищит: — Нет? Уилл вздыхает злобно. Майк понятия не имеет, как человек может вздыхать злобно, но каким-то образом он считывает этот звук именно так. — Ты игнорировал меня больше суток, пропустил занятия и... — Уилл запинается, и что-то в его интонации подсказывает Майку, что он настроен серьёзно. — Господи, Майк. Я ведь не слепой. Ты ведёшь себя странно последний... месяц? Но то, что происходит с тобой сейчас, это ненормально. В чём проблема? Почему ты отмалчиваешься? — Уилл, пожалуйста... — пытается Майк, но Уилл продолжает атаку. — Нет. Не отвертишься, — говорит он и решительно шагает ближе. Майк весь группируется, подскакивая на месте, когда Уилл садится на диван. Пока на расстоянии. — Я не отстану, пока ты не начнёшь говорить со мной. Если придётся, я буду мучить тебя до утра. — Ты не можешь мучить меня до утра. Мне завтра рано вставать. — Завтра воскресенье. — И что? Я не могу вставать рано по воскресеньям? — Да ни за что в жизни. — Эй, у меня тоже могут быть дела! Завтра, например, я собирался... — Не переводи тему. Сталь в голосе Уилла заставляет Майка покорно заткнуться. Нет, это просто возмутительно как легко Уиллу удаётся выворачивать его наизнанку! А ведь он даже не сказал ничего... угрожающего. Просто напорист как никогда ранее. Если бы Майк не был до чёртиков перепуган, он бы приятно удивился. И всё же одного у них никогда не отнять — они друг для друга как открытые книги. И Уилл, заметив во взгляде Майка вселенское отчаяние, смягчается. — Послушай... — Уилл пододвигается чуть ближе. Тревога в его глазах читается даже в полумраке комнаты. — После того, как всё закончилось, нам всем было... нелегко. Типа, вернуться в привычный ритм жизни. Как обычные подростки. И сейчас, знаешь, я так... рад за нас, — он слабо улыбается, и от этой улыбки броня Майка начинает трескаться. — Я рад, что в тот день мы смогли спрятать Джейн, что после свадьбы мамы и Хопа мы официально стали семьёй. Я рад, что Дастин поступил в MIT, пусть мы теперь и будем редко видеться. Рад, что Макс полностью восстановилась после комы и вновь встала на скейт. Что Лукас, как и хотел, вступил в баскетбольную команду от университета. И, Майк, ты ведь должен понимать, что... — он запинается. Майк замечает, как у него едва алеют щёки. — Что я чертовски рад за нас с тобой. Что мы с тобой вместе, здесь, в этой крохотной квартирке, постоянно бодаемся локтями на кухне, спорим с бойлером и едим дешёвые рамёны. Но мы вместе. Как мы и мечтали с самого детства. И это... — Уилл вновь останавливается. В его глазах едва заметно блестит влага, и Майк понимает, что это будет финальной точкой. — Это делает меня таким счастливым, — он замолчал на миг и мотнул головой, прогоняя внезапный наплыв эмоций. — Просто... Для меня это странно, понимаешь? Что сейчас, когда мы наконец свободны от всякой сверхъестественной жути, и военных, и лабораторий... мы не можем просто... говорить. Не о том, как выжить, а о том, что... что мы чувствуем. Майк снова отводит взгляд, потому что если он ещё хоть на секунду задержится на Уилле, то он просто расплачется. Он и так сидит здесь, — слишком открытый, перепуганный собственными доводами, — и наверняка выглядит жалко на фоне него. Потому что Уилл — не Майк. Уилл смелый, он противостоит своим страхам, он научился больше говорить и меньше утаивать. Он принимает себя, стал увереннее в себе и своих желаниях. И главное — он искренен с Майком. Он говорит, что он счастлив за них двоих. Он едва ли не плачет, говоря о том, насколько он счастлив, и это ведь... это ведь не просто так, правда? Тогда почему, чёрт возьми... — Тогда почему... — у Майка был шанс сказать что-то, что не испортит всё. Он им не пользуется, глупо выпаливая: — Тогда почему ты хочешь съехать от меня? И, при всём его богатом воображении, он не может описать выражение лица Уилла в данный момент. — Что... — Уилл застывает, как статуя, не сразу находя слов. — О чём ты вообще, Майк? Майк откидывается на спинку дивана, чувствуя, как начинают трястись руки. Он сжимает в пальцах одеяло до почти болезненного напряжения, что не уходит от взгляда Уилла. Майк молчит. Дышит так шумно и быстро, будто в любой момент у него могут отнять кислород. — Майк. Ты начинаешь пугать меня. — Я... — начинает Майк, голос предательски срывается. — Я слышал вчера... твой разговор. С Карлтоном. Уилл вздыхает так, будто ведёт беседу с младенцем. — Я всё ещё не понимаю. Я не говорил вчера... с Карлтоном. Несмотря на то, что на короткий миг в груди вспыхивает облегчение, ворох мыслей, которые так и не получили ни опровержения, ни подтверждения продолжает выливаться наружу. Они слишком долго клубились в его голове, чтобы продолжать оставаться неозвученными. — Но... с утра. По телефону, — обрывисто продолжает Майк. В носу предательски щиплет. — Ты говорил, что хочешь о чём-то кому-то сказать, спрашивал, не торопитесь ли вы... И ещё ты хихикал, и кокетничал, и... — Стоп. Майк. Успокойся, пожалуйста. Я никуда не съезжаю. — Но с кем... — Я разговаривал с Макс. Вот теперь Майк точно не знает, что сказать. Он просто таращится на Уилла, глупо хлопая глазами, будто тот на полном серьёзе сказал, что трава красного цвета. То есть, Майк буквально накрутил себя едва ли не до состояния панической атаки, целые сутки мариновался в мыслительном аду, успел в красках представить совместную жизнь Уилла с этим чёртовым Карлтоном, чтобы в итоге Уилл сказал... что разговаривал с Макс? О чём они вообще говорили? Почему, чёрт возьми, всё складывается так странно? Несмотря на то, что Майк чувствует себя полным дураком, он озвучивает резонное: — Тогда я не понимаю. — Что ты не понимаешь? — спрашивает Уилл с выражением лица, которое Майк не может разобрать. — Всё! — он отвечает слишком резко, как будто это Уилл виноват в том, что он столько времени находился в эпицентре эмоционального апокалипсиса. — Этот разговор был... странным. Ты буквально флиртовал в трубку, Уилл. Что это было? — Ты не можешь подслушивать мои разговоры всякий раз, когда вздумается! Это могло быть что-то... личное. — Допустим, — вздыхает Майк, решив не упоминать тот факт, что они вообще-то живут вместе и не подслушивать разговоры друг друга порой чисто фактически невозможно. — Просто это единственный логичный вывод, который я смог сделать и... — И поэтому ты меня игнорировал? Ты обиделся, подумав, что я начал отношения с Карлтоном и собираюсь с ним съехаться? Только сейчас Майк понимает, как глупо это звучит. Уилл буквально две недели назад сказал о том, что между ним и Карлтоном исключительно дружеские отношения, что он пока не хочет чего-то большего. Но воспалённый влюблённостью и неконтролируемой ревностью мозг Майка выстроил абсолютно невозможную картину, где Уилл бросает его ради первого встречного парня. Боже, это ведь даже не в его характере. Уилл не подпустил бы кого-то настолько близко к себе за такой короткий промежуток времени. А Майк умудрился налажать даже здесь. И всё же кое в чём Уилл был не прав. В этом мире есть катастрофически мало вещей, из-за которых Майк мог бы обидеться на него. И во всех его фантастических тезисах виноват только он сам и его нездоровое воображение. Но точно не Уилл. Поэтому он глупо парирует: — Я не обиделся. — Именно это ты и сделал. — Да нет же, — настаивает Майк, роняя голову в ладони. — А что тогда? В голосе Уилла появляется какое-то нетерпение, но не раздражённое размытыми репликами Майка. Он будто ждёт от него какого-то конкретного ответа, который смог бы прояснить ситуацию. Он звучит мягко, почти... взволнованно. И это немного выбивает Майка из колеи. Какого ответа он ждёт? "Я понимаю, это неожиданно, но я по уши влюблён в тебя уже несколько лет и не терплю даже мысли о том, что ты можешь быть с кем-то другим"? "Не обращай внимания, я просто эгоистичный идиот, который порой не хочет делить тебя даже с нашими друзьями"? "Это был сон при температуре сорок. Давай забудем"? Всё херня. — Чёрт... Прости, Уилл, — находит он нейтральный ответ. — Серьёзно, я не понимаю, что на меня нашло. Ты ведь сам сказал, что вы друзья, а мой мозг почему-то перевернул всё это и... я испугался, — признание выходит резким. Майк смотрит куда-то мимо плеча Уилла, уставившись на тусклый ночник на полке, избегая его взгляда. — Всерьёз поверил, что ты так быстро начал... ну, строить свою жизнь дальше, и нашёл себе крутого парня с богатыми родителями и одноглазым псом. Испугался, что останусь... без тебя. Уилл снова вздыхает и полностью забирается на диван, садясь в паре дюймов от Майка. Говорит уверенно: — Я бы никогда не начал отношения так быстро. — Я знаю. — И тем более — не съехал бы от тебя. — Я знаю. — Я бы никогда не оставил тебя, Майк, — говорит Уилл тише. — Я... счастлив жить именно с тобой. Слова Уилла и его интонация прорывают плотину. Майк не замечает, как по щекам начинают течь слёзы. — Правда? — зачем-то уточняет он, будто одного подтверждения ему мало. Будто Уилл должен повторить это, чтобы Майк смог поверить. — Правда, — кивает Уилл. Его внимательный взгляд скользит по лицу Майка, и что-то в его выражении вдруг меняется. Майк поспешно вытирает лицо и спрашивает, потому что он буквально умрёт, если не будет знать наверняка: — И ты... не влюблён в него? Почему-то сейчас это кажется как никогда очевидным. Уилл был прав, и Майк зря устраивал истерики в кофейне: они с Карлтоном просто друзья. Он не собирается уходить от Майка к нему, и это всё, что нужно знать Майку, чтобы его душа успокоилась. Но проблеск надежды, на мгновенье вспыхнувший в его груди, тотчас гаснет, потому что Уилл... молчит. Он, чёрт возьми, не отвечает на его вопрос, и в картине мира Майка это приравнивается к концу света. Он не успевает прикусить язык: — Уилл? Ты влюблён в него? — Почему ты так беспокоишься об этом? Вопрос застаёт Майка врасплох. Настолько, что он не сразу понимает, чего от него хотят. — В смысле?.. — Ты начал вести себя странно с момента, как я рассказал тебе о Карлтоне. Почему? Майк лишь открывает и закрывает рот, теряясь под его напором. Потому что банальные отмазки по типу "я просто переживал за тебя" уже не сработают. Уилл, кажется, понимает, что всё это брехня. Нет, конечно, Майк правда был озабочен гипотетическими отношениями своего лучшего друга с парнем, которого он даже в лицо не видел, и он на самом деле хотел бы знать, можно ли этому Карлтону доверять. И всё же Майк с сожалением понимает, что на первом месте в его скромном списке забот и переживаний стоял тот эгоистичный факт, что он лишился общества Уилла в той мере, в которой это было привычно для них двоих. Но Уилл подобрался к нему слишком близко. Майк потерял все запасные выходы из этой ситуации, а Уилл ждёт его ответа с таким выражением лица, будто если Майк хоть на секунду допустит мысль о том, чтобы ускользнуть от него, то в этой квартире случится как минимум одно убийство. Кажется, больше действительно нет смысла прятаться. Уилл видит его насквозь, читает каждую эмоцию на лице Майка так, будто те выгравированы у него на лбу. На самом деле, понимает он, это даже удивительно, что Уилл всё ещё не догадался, что Майк безнадёжно влюблён в него. Майк сглатывает так шумно, что гробовую тишину комнаты разрезает жалкий звук. Он комкает в пальцах плед, натягивая его до груди, будто это поможет ему спрятаться, сделает его меньше и незаметнее. Но это всё больше не имеет смысла. Он либо в очередной раз ищет оправдания своему идиотизму- Либо перестаёт быть трусом. — Уилл, я… — начинает Майк, не уверенный в том, как правильно преподнести свои мысли. — Наверное, я просто привык к тому, что это всегда были только мы. Ты ведь помнишь, когда Макс переехала в Хоукинс? Боже, я вёл себя как придурок с ней. Я не знаю, я думаю… Чёрт, это глупо.  — Это не глупо, Майк, — мягко успокаивает Уилл, пододвигаясь ближе. — Расскажи мне. Пожалуйста. Майк глубоко вздыхает и продолжает: — Я думаю, я всегда боялся, что… что твоим вниманием завладеет кто-то другой. Что рано или поздно тебе больше не будет весело со мной, и ты просто… начнёшь забывать меня. Строить свою жизнь без меня. Потому что я… я поступал с тобой плохо, Уилл, — Майк снова хлюпает носом, контролировать эмоции больше не получается. — Я ужасный друг, и я знаю, что ты простил меня за все те слова, что я говорил тебе, за все те отвратительные поступки… Но я всё ещё вспоминаю об этом. Я не могу простить себя, понимаешь?  — Майк… — Нет-нет. Подожди минуту, пожалуйста, — просит почти отчаянно. — Иногда я думаю, что было бы справедливо, если бы ты... действительно ушёл. Не в том смысле, что я хотел бы этого, боже, конечно нет! Я буквально не вижу своей жизни без тебя. Но порой мне кажется, что я заслуживаю этого... — Не говори так! Пальцы Уилла обхватывают его ладонь — резко, заземляюще. Словно ему больно слышать слова Майка. И это окончательно ломает остатки его самообладания. Слова продолжают некотролируемо вырываться из его рта: — И это нормально, если ты влюблён в Карлтона. Конечно, это нормально. Ты можешь быть влюблён в кого угодно, — губы дрожат так сильно, что говорить почти тяжело. Слёзы продолжат течь по щекам, и Майк так сильно хочет перестать говорить, но у него просто не выходит, будто где-то внутри сломалась кнопка "стоп". — Главное, чтобы ты был счастлив. Чтобы этот парень любил тебя так, как ты заслуживаешь. Чтобы он готовил тебе завтрак в постель, встречал тебя с учёбы, дарил тебе цветы... — Майк... — Это всё, чего я хочу, ясно? Я не имею права препятствовать твоему счастью, и тебе необязательно возиться со мной только потому, что я эгоистичный придурок, проблема которого в том... — Карлтона не существует. — ...что я влюблён в тебя и... Майк захлопывает рот, не уверенный в том, что он сейчас услышал. — Что? — глупо переспрашивает он. Он даже не осознаёт, что сказал что-то, что не планировал преподносить в таком виде. Не осознаёт, что всю эту минуту его рот работал быстрее, чем мозг. Что он видит абсолютно отчётливо, так это то, что Уилл совсем не выглядит удивлённым. — Карлтона нет, — повторяет Уилл с тревогой во взгляде. — Мы с Макс выдумали его. Майк моргает. Отлично. Помимо всего прочего в этой эмоциональной мясорубке замешана ещё и Макс, которая наверняка всё это время упивалась его страданиями. Они молчат минуту. Может дольше. Он не знает наверняка. Молчание затягивается настолько, что становится абсурдным. Единственное, что набатом орёт в его голове это "зачем?", "почему?" и "какого, блять, хрена?". Но из его рта вырывается лишь глупое: — Э-э… Как это… выдумали? — Майк, — глаза Уилла тоже начинают слезиться, и Майк не понимает, хороший ли это знак. — Прежде чем я расскажу тебе... ты сможешь ответить мне на вопрос? Он лишь угукает в ответ, не в силах выдавить из себя ни одного внятного слова. — Ты сказал... ты правда влюблён в меня? — Ага, — подтверждает Майк всё ещё шокированный. — Типа... влюблён, то есть влюблён? Как... был в Джейн? — Нет, — Майк мотает головой с какой-то отчаянной решимостью. — Я... никогда не был влюблён в неё так, как я влюблён в тебя. Вот. Он сделал это. Сказал то, что так долго сидело под рёбрами и медленно разрывало его изнутри. Это оказалось немного легче, чем он предполагал. Совсем чуть-чуть. По крайней мере это не ощущалось так, словно весь мир рухнул. Уилл молчит. Долго, напряжённо. Его глаза краснеют с каждой секундой всё сильнее, но он старается держать лицо, и Майк чувствует, как это словно ударяет его. Но ему всё ещё нужны ответы. Ему нужно понять, какого чёрта эти двое заставили его страдать из-за несуществующего мужика, и какая у всего этого была цель. Майк хочет злиться, потому что... ну, это жестоко, очевидно. Друзья так не поступают. Не устраивают эмоциональные качели, из-за которых Майк теперь чувствует себя жалким и униженным. Это ведь даже не в характере Уилла: да, он мог умалчивать о чём-то, где-то недоговаривать, но лгать? Это звучит странно. И в этом всём наверняка есть дурное влияние Макс. Может, это была запоздалая расплата за всё то дерьмо, что он творил в прошлом? Но откуда Уилл мог знать, что это повлияет на Майка настолько сильно? Он поднимает взгляд на Уилла, на лице которого читается такое глубокое и искреннее раскаяние, что Майку почти хочется закрыть эту тему и разойтись по комнатам. Подышать раздельным воздухом. Подумать, не всматриваясь в рассеянные лица друг друга. Потому что Уилл, вопреки собственным словам, не ударяется в объяснения. Он начинает плакать. И это окончательно выбивает Майка из колеи. — Уилл, мы можем... — Нет-нет. Прости. Дай мне секунду, пожалуйста. Майк кивает, отворачиваясь к выключенному телевизору. Обида скребётся в груди — не агрессивная, а обычная человеческая, такая, которую, если бы разум позволил, можно было бы просто задвинуть куда-нибудь поглубже и забыть о ней, не разжигая огня. Но у Майка всё ещё были остатки самоуважения и достоинства, поэтому он планирует сидеть здесь, в полумраке комнаты, слушая напряжённое дыхание Уилла, пока он пытается успокоиться, и ждать ответов хоть до утра. Оставаться в неведении просто больше не было сил. Уилл шумно выдыхает, его ладонь всё ещё покоится на руке Майка. Он мягко сжимает её, словно окончательно успокаивая себя, и начинает негромко говорить: — Это планировалось с августа... примерно. Я был против, но Макс настаивала. Говорила, что это единственный способ подтвердить мои... догадки. Майк кивает, собирая в кулаке всю силу воли, чтобы не вывалить на него тысячу вопросов. Уилл несколько секунд собирается с мыслями. — На самом деле ты начал вести себя странно довольно давно. Я думаю, я заметил после того, как вернулся из Леноры? Ты подавал странные... сигналы. Постоянно крутился рядом, обижался, когда я отказывался спать с тобой в одной комнате, был странно... заботливым. Господи, Майк, я думал, что сошёл с ума. У меня буквально коротило мозг от того, что я не понимал, как трактовать твоё поведение. — Ты не сходил с ума, — зачем-то вставляет Майк. — Я, эм, исследовал. Уилл моргает. — Исследовал? — Ага. Свои... ощущения, когда я нахожусь рядом с тобой. То, как менялись мои чувства, — Майк вздыхает и вдруг улыбается. Вообще без толики веселья. — Кошмар. Я был настолько очевиден? — Тебя просто... было сложно понять. Я пытался, спрашивал совета у Робин, но потом вернулся Векна, украли детей, а дальше, — Уилл слегка вздрагивает, будто события, упомянутые даже вскользь, всё ещё причиняют ему телесный дискомфорт. — Ты и сам знаешь. Не очень подходящее время для того, чтобы разбираться в делах... любовных. — Ты говорил об этом с Робин? — Ага, — кивает Уилл, его нижняя губа дрожит. — Я спрашивал, как она поняла, что Викки хочет с ней встречаться. — Почему ты... — Потому что я всегда был влюблён в тебя. Занавес. В моменте Майк всерьёз подумал, что он заснул, а происходящее — очередной сюрреалистичный сон. Но ладонь Уилла, сжимающая его руку, была слишком тёплой, влажной от волнения, настоящей. Майк слышал, с какой сокрушительной силой бьётся собственное сердце — так, что почти причиняет лёгкую боль. Все эти ощущения слишком реальны, чтобы быть фантазией. — Влюблён, то есть... — Майк сам не замечает, как спрашивает то же, что спросил у него Уилл несколько минут назад. — Прям влюблён? Типа, как я в тебя? — Майк подсаживается ближе. У него срывает тормоза: — Серьёзно? Как давно? Почему ты молчал? Боже, Уилл, мы... — Я люблю тебя, Майк. Майк вздрагивает так резко, будто душа внезапно решила покинуть тело. Возможно, это всё-таки сон. — И я знаю это уже очень давно, — добивает его Уилл. — И все эти два года... я правда пытался разобраться в этом сам. Пробовал подступиться. Но ты... — он посмеивается сквозь слёзы. — Майк, ты был неуловим. Понять, что творилось в твоей голове, было просто невыносимо. Ты то подбирался слишком близко, то снова отдалялся. Клянусь, я не знал куда себя деть, потому что мои подозрения были интригующими настолько же, насколько опасными. Мама и Джонатан говорили не бояться, сказать тебе прямо, потому что они были уверены, что ты всё равно не отвернёшься от меня. Но я... не мог. С Джейн я не мог поговорить об этом, потому что на тот момент вы расстались не так давно, и это было бы странно... В общем, я рассказал Макс. И она придумала этот план с фальшивым парнем, чтобы посмотреть на твою реакцию, вывести тебя на эмоции и... Чёрт, это была отвратительная идея, я понимаю, — Уилл начинает плакать сильнее. — Прости меня, Майк. Я идиот. Я не хотел причинить тебе боль. Я не думал, что невинный эксперимент дойдёт до того, что ты перестанешь вставать с кровати, перестанешь есть... Боже, я такой отвратительный... — Эй, эй, Уилл? — Майк наконец отмирает. Одна его рука осторожно вырывается из хватки Уилла и ползёт выше, обхватывает плечо. Другая мягко ложится на шею. — Всё в порядке, ясно? Иди сюда. Майк проглатывает собственные слёзы, осторожно утягивая Уилла в свои объятия. Уилл цепляется за его спину так, будто боится, что если хоть на миг ослабит хватку, то Майк ускользнёт от него. Он сквозь толстовку чувствует, как Уилл дрожит в его руках, стараясь сдержать плач. Или, может, дрожит сам Майк. Они слиплись так, что было тяжело различить. Майк гладит его по спине механически, смотрит куда-то в одну точку, пока в голове эхом отдаются слова Уилла: "Я люблю тебя." "И я знаю это уже очень давно." Майк хочет спросить, насколько давно. Хочет узнать, почему он молчал, почему не сделал этот шаг, раз нёс это в себе столько времени. Узнать, какую ошибку он совершил в прошлом, раз позволил Уиллу думать, что Майк не примет его. Он не может позволить себе выдохнуть, потому что после всех сказанных слов они оба будто развалились ещё сильнее — просто из-за того, что так долго тащили это в себе. Поэтому Майк заставляет себя выйти из оцепенения. Зарывается пальцами в волосы Уилла и массирует успокаивающими движениями, пока у них обоих окончательно не выравнивается дыхание. — Эй, — зовёт он шёпотом, перемещая ладонь на щёку Уилла. — Мы такие глупые, да? Тот фыркает сквозь остатки слёз. — Не-а. Только ты. — Почему это?! — притворно возмущается Майк. — Это не я выдумал мужика с биографией матери Терезы. — Это были детали Макс. — Кто бы сомневался, — он закатывает глаза, не выпуская Уилла из объятий. — Чёрт. Она ведь теперь будет припоминать мне это до конца жизни. — Не будет, — успокаивает Уилл с улыбкой. — Я скажу ей, что наш разговор был менее... драматичным. — Эй, как давно ты начал столько врать? — спрашивает он с тихим смешком. — Серьёзно, Уилл. Фальшивый парень с тупым именем? Тайные психологические эксперименты? Что дальше? Скажешь, что Хоппер на самом деле проникся ко мне тёплыми чувствами и не хочет свернуть мне шею при каждой встрече? — Он не хочет сворачивать тебе шею, Майк. — Я встречался с его приёмной дочерью и вёл себя с ней как мудак. Сейчас я влюблён в его приёмного сына, с которым вёл себя, как мудак, помноженный надвое. Ты хоть представляешь его лицо, когда мы расскажем об этом? Он убьёт меня и повесит моё чучело в гостиной как самый долгожданный трофей. — Прекрати, — Уилл смеётся, поднимая на него взгляд. — Уверен, ты найдёшь способ завоевать его доверие. — С божьей помощью, — вздыхает Майк. — В любом случае... Ты меня удивил. Выдумать целого человека, чтобы довести меня до клинической смерти. Ты зловещий человек, Уилл Байерс. — Ты драматизируешь. — Нет, правда, — Майк отстраняется ровно настолько, чтобы видеть его лицо лучше. — Я не хотел бы, чтобы после всего этого между нами оставалась недосказанность. Может, есть что-то ещё, чего я не знаю? Может, с переездом сюда ты стал не студентом колледжа искусств, а главой местной криминальной банды? Уилл коротко посмеивается, выпутываясь из его объятий. На секунду Майку кажется, что он сейчас просто отшутится в ответ или заверит его, что всё в порядке, и это было всё, что ему необходимо было знать. Но выражение лица Уилла меняется. Он отворачивается, впираясь взглядом куда-то за спину Майка, и его задумчивое молчание не предвещает ничего, что не свело бы Майка с ума окончательно. — Уилл? Тот нервно кусает губу. — О, господи, — бормочет Майк обречённо. — Есть что-то ещё. — Это не настолько... — Уилл. — Картина. Майк моргает. — Какая картина? — Которую я подарил тебе в фургоне. Майк хмурится так сильно, что у него начинает болеть переносица. — Что с ней не так? — Боже, — Уилл раздражённо цокает. — Сложи два и два, Майк. — Э-э, — он напрягает извилины, искренне пытаясь понять, о чём идёт речь. — Ты хочешь сказать, что... — озарение приходит так резко, что Майку хочется ударить себя по лицу. — Твою мать. Она была не от Джейн, да? — Ага. — И вся эта речь про то, когда чувствуешь себя другим, и про сердце... — Ага, — Уилл сглатывает. — Это было от меня. — О боже мой... — Прости. — Нет-нет, я... — Майк смотрит в потолок с искренним потрясением. Мысли всё никак не хотят собираться в кучу, и он добавляет лишь ёмкое: — Блять. Он щекой чувствует взволнованный взгляд Уилла, но пока не может ответить ему внятным предложением. Ему нужно переварить это. Подумать. Может, выйти на улицу, глотнуть свежего воздуха и удариться головой о ближайшую вертикальную поверхность. Когда тишина затягивается, Уилл напряжённо просит: — Майк. Скажи что-нибудь. — Я буквально умираю от унижения. Подожди минуту. — Ты опять драматизируешь. — Я не драматизирую! Я... — Майк воет в собственные ладони. — Уилл, ты был влюблён в меня как минимум с четырнадцати лет. Ты не просто нарисовал для меня картину и сказал красивую речь. Ты... Боже, да ты всю душу наизнанку вывернул в этом фургоне, а я сидел рядом с наверняка идиотским выражением лица и даже не знал, насколько тебе больно. — Майк... — Это не просто картина, Уилл. Это признание в любви. Твоё вырванное сердце, которое ты просто вложил мне в руки, а я даже не понял этого, — что-то в его словах заставляет Уилла судорожно вдохнуть и опустить взгляд. — Это то, о чём стоило поговорить ещё давно. Это важно. И ты... ты не должен был проходить через это один. Мне жаль. Уилл лишь кивает, не находя подходящих слов, и вновь сжимает его руку. Майк сжимает его крепче, гладит большим пальцем по тыльной стороне, испытывая неудержимое желание поднести руку Уилла к лицу, оставить нежные поцелуи на его костяшках, на каждом пальце и запястье. Майк любит его руки. Полюбил, вероятно, ещё с того момента, когда Уилл начал рисовать для него свои первые рисунки, которые Майк в последствии бережно хранил в специальной папке, к которой никому не позволял притрагиваться. Эти руки невероятно талантливы. Они держат кисть так изящно, словно Уилл родился с ней. Они управляли сверхъестественной силой и убивали монстров. Они столько раз ненавязчиво прикасались к Майку, обнимали так нежно, что разрывалось сердце. Они нарисовали эту картину-признание, на которую Майк смотрел так зачарованно, словно она была чем-то святым и неприкасаемым. Впрочем, таковой она и являлась. Только теперь, после признания Уилла, она обрела ещё большее значение, если такое вообще было возможно. Майк поворачивает голову к своему рабочему столу, над которым висит картина, и улыбается. Это признание Уилла. Это его сердце. И всё это время оно принадлежало только Майку. Майк чувствует прилив неконтролируемой нежности и смелеет: воплощает задуманное, медленно поднося руку Уилла к лицу, и оставляет поцелуй на каждой костяшке. Уилл задерживает дыхание, рука начинает дрожать, но Майк лишь переплетает с ним пальцы, сжимая чуть крепче. — Майк... — Я храню все твои рисунки в отдельной папке, — шепчет Майк, потому что если он не скажет хоть что-то, то снова расплачется. — Помню, как я рычал на Нэнси, когда она пыталась посмотреть, что же я там рассматриваю так долго. Уилл тихо посмеивается. Его глаза блестят слезами и бесконечным счастьем. — Правда? Все-все? — Все-все. — Даже те уродские с детского сада? — Они не уродские! — отрицает Майк сурово, будто защищает собственную мать. — Каждый из них прекрасен. Потому что они созданы этими руками. Он подтверждает свои слова очередной порцией поцелуев. Снова проходится губами по костяшкам, спускается к запястью, целует центр ладони. Уилл хихикает. Его голос звучит убийственно нежно: — Ты такой слащавый, Майк. — О, — Майк смущённо опускает взгляд. — Прости. Я что-то увлёкся. — Боже... — Уилл пододвигается ближе, кладя свободную ладонь на его щёку. — Я люблю, когда ты такой. — Правда? — О, нет, Майк Уилер, не делай этого. — Что? — Этот взгляд преданного щенка, из-за которого мне хочется положить к твоим ногам весь мир или что-то типа того. Майку кажется, что у него краснеет даже задница, но на его лице всё равно расплывается счастливая, абсолютно точно дурацкая улыбка. Уилл, явно не ожидавший от себя такого смелого признания, заливается краской следом. Возможно, он думает, что это прозвучало глупо. Но это не может быть глупым. Не в этом случае, когда у Майка от его слов буквально заходится сердце. Он так чертовски сильно любит его, что это чувство едва помещается внутри. Организм требует, чтобы он подтянул Уилла к себе, сжал его в объятиях, просто чтобы почувствовать тепло его тела, частоту его вдохов и выдохов, услышать биение сердца. Майк ластится к его ладони и спрашивает — только ради того, чтобы сдержать этот сумасшедший порыв: — Так значит... это всё? Вымышленный Карлтон и картина? На этом потрясения закончены? — М-м... — Уилл нарочито задумчиво смотрит куда-то вверх. — Думаю, есть ещё кое-что. — Ты точно хочешь моей смерти. Уилл улыбается, и в его глазах зажигается искра — взгляд, который Майк не уверен, что когда-либо видел. Ему хочется предположить, что он стал... игривым? — Вероятно, я много лет скрывал от тебя ещё кое-что, — тихо говорит Уилл, не сводя с него взгляда. — Например... как сильно мне хотелось тебя поцеловать. У Майка перехватывает дыхание — от голоса Уилла, от того, как он на него смотрит. Это такая чистая, всеобъемлющая любовь, что Майку тяжело поверить, что всё это предназначено ему. Что он действительно заслуживает этого. Уилл смотрит на него, и он только что сказал, что хочет его поцеловать. Майк не вспомнит, хотел ли он когда-либо в жизни чего-то настолько же сильно. Все дни, недели, годы молчания скапливаются в этой самой секунде, грозясь вылиться наружу неукротимым потоком. — Полагаю, я скрывал от тебя то же самое, — хрипит он. Голос отчего-то опустился на октаву ниже. — Тогда... — Уилл опускает взгляд на его губы. Его ресницы трепещут. Майка кроет от этого вида. — Вероятно, нам стоит перестать представлять это только в своей голове. — Ага. Точно. Майк больше не даёт вставить ему ни слова. Он тянет Уилла за руку, и они встречаются взглядами — всего на секунду, но этого мгновения хватает, чтобы оба сорвались навстречу друг другу. Их губы соприкасаются на полпути в осторожном, невыносимо нежном поцелуе. Майк коротко вздрагивает, ощущая под пальцами мягкую кожу Уилла, жар его щёк, то, как Уилл сжимает заднюю сторону его шеи, будто если он не усилит контакт, реальность ускользнёт от него. Майк осторожно гладит большими пальцами его скулы, немного размыкает губы и по очереди целует сначала нижнюю, потом верхнюю губу Уилла — медленно, почти неверяще. И у него окончательно сносит крышу. Потому что целовать Уилла в реальности ощущается неизмеримо лучше, чем Майк представлял это в своих самых отчаянных фантазиях. Майк чувствует тепло его кожи под пальцами, Уилл ласковый, мягкий, и он издаёт маленькие, но такие головокружительные звуки, что у Майка дрожат колени. Поцелуй с Уиллом на вкус, как что-то давно потерянное и наконец найденное вновь, как сбывшаяся мечта, как что-то, ради чего стоило потерпеть, чего стоило добиваться. Майк одновременно и в восторге, и в досаде от того, сколько времени они упустили. Пальцы Уилла пробираются в его волосы, гладят кожу головы, и Майк шумно выдыхает в его губы, млея от каждого прикосновения. Это до сумасшествия приятно. Майк искренне не понимает, как поцелуй с любимым человеком может быть чем-то неправильным. Это чертовски правильно. Это то, к чему они шли большую часть своей жизни. Майк перемещает руки на его лопатки, ненавязчиво пододвигая ближе, и Уилл охотно поддаётся, вцепившись в его плечи и игриво лизнув его нижнюю губу. Сквозь пелену удовольствия до Майка доносится мысль, которая заставляет его улыбнуться в поцелуй: он целует Уилла. Он первый человек, который целует Уилла, и это осознание приносит ему торжествующую, почти собственническую удовлетворённость. Никаких Карлтонов, никаких дурацких парней, которые пытались залезть к нему в душу. Это всегда был только Майк. Всегда был... — Погоди... — Майк совсем не хочет отрываться от его губ, но внезапное воспоминание прошибает так резко, что сбивает с толку. Уилл смотрит на него с плохо скрываемым нетерпением. — Ты сказал... что всегда был влюблён только в меня, да? — Ага. — А Тэмми тогда кто? Уилл недоумённо хлопает глазами, и Майк пользуется возможностью рассмотреть его лицо: влажные губы, растрёпанные волосы, широко распахнутые глаза, которые в полумраке кажутся тёмными, почти чёрными. В комнате, освещаемой лишь слабым светом ночника, внешний вид Уилла кажется таким интимным, таким... горячим. Майк сглатывает вязкую слюну, непроизвольно сжимая пальцы на его футболке. Что-то громко ухает в груди и резко устремляется вниз, прямо к паху. "О, нет" — раздаётся в мыслях Майка. "Мы только что невинно соприкасались губами минуту. Это наш первый поцелуй, чёрт возьми. Не будь дикарём и не порти момент". Уилл выглядит одновременно растерянным и задумчивым, будто пытается понять, к чему клонит Майк. Наконец с его губ срывается тихий смешок. — Почему ты спрашиваешь? Майк хмурится, смутно вспоминая тот тяжёлый для Уилла момент. — Когда ты открылся нам... ты сказал "он мой Тэмми". Кто это? Он... тоже тебе нравился? — Нет, Майк, — Уилл тихо посмеивается. — Тэмми — это метафора, — увидев в глазах Майка вселенское непонимание, он поясняет: — Тэмми — это человек, чувства к которому никогда не будут взаимными. Просто подростковый краш, который нужно отпустить. Я думал... что ты мой Тэмми. — Но... я ведь не просто краш, да? — Очевидно, нет, — цокает Уилл. — Но я пытался убедить себя в этом. Потому что был уверен, что ты никогда не почувствуешь ко мне того же, что и я к тебе. Майк чувствует, как в груди что-то неприятно сжимается.  Всё это время Уилл пытался убедить себя в том, что должен отпустить эти чувства, что Майк — невозможность, которую нужно пережить и оставить позади.  Эта мысль кажется ему невыносимой. Потому что пока Майк метался, пытался разобраться в себе и проводил дурацкие «исследования», Уилл всё это время жил с убеждением, что его любовь обречена с самого начала. Это была такая слепая, неоспоримая уверенность, что он даже не попытался рискнуть.  Майк сам давал ему надежду. И сам же невольно отбирал её — так, словно это было чем-то, что можно легко испытывать.  Неудивительно, что Уилл боялся сделать первый шаг.  Майк смотрит на него — такого красивого, взъерошенного, немного растерянного, будто Уилл всё ещё не осознаёт, что происходящее реально, — и едва ли не плавится от нежности.  —  Эй? — зовёт Майк, перемещая руку ему на подбородок и слегка приподнимая. — Я очень люблю тебя, Уилл. Мне жаль, что ты думал, что я никогда не отвечу тебе тем же.  Уилл быстро кивает, расплываясь в улыбке. Его глаза сияют так, что Майк видит в них своё отражение.    — И я тебя, Майк, — шепчет он, ластясь к его руке. — И я… я снова хочу тебя поцеловать.   — Боже. Да. Я тоже.    Уилл сокращает расстояние первым, почти сцеловывая слова Майка с его губ. Где-то внутри всё ещё скребётся неприятное осознание того, сколько времени они потратили на эту беготню вокруг друг друга, не зная, с какой стороны подступиться.  Боже, это звучит так глупо. Они ведь знают друг друга почти всю жизнь. Майк и Уилл — мальчики, которые научились понимать друг друга с полуслова. Различать настроение по одной лишь интонации, взгляду, даже по тому, как другой заходит в комнату и закрывает за собой дверь. В детстве они были настолько приклеены друг к другу, что предполагать, будто когда-то они будут существовать порознь, было абсурдно, почти оскорбительно.  Но каким-то сказочным образом они не смогли догадаться, что до невозможности влюблены друг в друга. Хотя, думает Майк, у Уилла дела с распознаванием чужих чувств и эмоций наверняка обстоят лучше, раз он продумал целый план "как вывести своего лучшего друга на чистую воду и дать ему пинка под зад, чтобы он наконец признался мне в любви." Либо, что ещё вероятнее, Майк очень дерьмово скрывает, когда влюблён в кого-то. Он бы не удивился, если бы выяснилось, что остальные из партии давным-давно догадались об их взаимных чувствах, на осознание которых Майку потребовались годы, парочка нервных срывов и один вымышленный бойфренд. Но теперь это всё неважно. Теперь же Майк целует своего лучшего друга с таким жаром, с таким почти возмутительным наслаждением, что на долю секунды ему даже становится стыдно за то, насколько тяжело, оказывается, держать себя в руках перед любовью всей своей жизни. Сначала они балансируют на грани: дразнят друг друга лёгкими прикосновениями губ, контролируют свои руки, осторожно сжимая друг друга в объятиях — лишь пальцы, почти отчаянно хватающиеся за ткань одежды, выдают то, насколько они хотят. Уилл ведёт рукой выше, его пальцы свободно путаются в волосах Майка, из раза в раз сжимая их у корней. Майк от этого жеста едва ли не мурчит в его губы и соскальзывает с лопаток Уилла ниже, плотно обнимая его за поясницу. Уилл легонько царапает ногтями его шею, но уже в следующий миг отодвигает руку, будто смутившись этого жеста. Майк, недовольный таким раскладом и пребывающий в диком восторге от каждой его реакции, открывает рот шире и раздвигает языком его губы. Вот тогда они начинают целоваться. Майк, который до этого момента считал себя каким никаким, но знатоком поцелуев, резко чувствует себя неопытным мальчишкой, каковым он, в прочем-то, и является. Потому что поцелуи с Джейн никогда не были... такими. Неконтролируемое, сдерживаемое годами желание прорывается сквозь каждый выдох, каждый вдох, каждый надломленный звук, слетающий с губ. Майк усиливает хватку на пояснице Уилла, едва не роняя его на себя, и облизывает его губы снова, и снова, пока не вторгается языком в его рот. Это мокро. Это скользко. Звуки, которые они издают, дико смущающие, и Майк действует чисто по наитию, плавясь от того, насколько до дрожи приятно вылизывать рот Уилла, но в то же время сканируя его каждую микро-реакцию, чтобы убедиться, что Уилл сходит с ума так же, как и он. Это в порядке вещей, думает Майк. Им необязательно неловко тыкаться в губы друг друга, учитывая тот масштаб времени, что они потратили на молчание. Их движения всё ещё могут оставаться неловкими, они могут хихикать в поцелуй от смущения, но это не мешает им целовать друг друга с почти болезненным голодом, не мешает исследовать границы, которые они могут перейти в любой момент, стоит только захотеть. Утешенный этими мыслями, Майк шепчет, особо не думая: — Садись на меня? Ладно. Возможно, это прозвучало слишком в лоб. Но поймите его правильно: Уилл Байерс буквально находится в его руках, Майк так долго хотел его поцеловать, и он такой мягкий, такой чертовски горячий в каждом своём осторожном движении, в каждом шумном выдохе, что Майк теряет способность излагать адекватные идеи. Хватка в его волосах на миг замирает. Майк чувствует, как горит лицо, и спешит оправдаться, лишь бы не делать момент ещё более неловким: — Я имею в виду... — бормочет он, скользя взглядом по телу Уилла. — Ты сидишь полубоком. Так будет удобнее. — Удобнее... целоваться? — недоверчиво спрашивает Уилл. В его глазах пляшут смешинки, и Майк хочет раствориться в диване от стыда. — Ага, — он сглатывает. — Если ты хочешь, конечно! Я просто предложил, не подумав, и нам необязательно... Майк сбивается с мысли, наблюдая за тем, как Уилл плавно перекидывает ногу через его бёдра и усаживается сверху. Возможно, он не был к этому готов, — даже несмотря на то, что фантазия о сидящем на нём Уилле достаточно часто посещала его сны (и порой мешала существовать с ним в одном пространстве). Проблема в том, что в своей голове Майк выглядел куда увереннее, где он представлял себя обольстителем уровня «хард»: горячо шептал Уиллу на ухо, мучительно медленно стягивал с него одежду, трогал его так, что Уилл дрожал и просил большего.  В реальности же Майк… смотрит. Он просто пялится на Уилла, как на диковинку, и скромно кладёт руки на его колени, боясь сделать лишнее движение. Будто Уилл может исчезнуть от одного неправильного вздоха.  Но тот, кажется, совсем не чувствует себя смущённым. Или же очень хорошо притворяется. Потому что Майк всё-таки издаёт тот самый неправильный вздох, больше похожий на скулящий стон, когда Уилл, наклонившись к его уху, играючи подцепляет мочку зубами и хрипло шепчет: — Так лучше, Майк?  Вероятно, Майка Уилера сбил автобус, и он попал куда-то типа рая. Потому что скромный, невинный Уилл Байерс, которого он знает всю свою жизнь, не может вытворять такие страшные, нечестивые, потрясающие вещи с его телом и рассудком одним только шёпотом.  — Ага. Точно, — бормочет он. Уилл спускается ниже, оставляя влажные поцелуи на шее, и Майк крупно вздрагивает. — Бля. Да. Так определённо лучше.  Майк перестаёт фильтровать звуки, издаваемые его ртом: невнятный лепет, скулёж — всё это просто выливается наружу под давлением нежных, ненастойчивых поцелуев Уилла. Это так сладко, и в тот же миг так невыносимо жарко, что у Майка окончательно плавится разум (что, впрочем-то, было не ново, потому что мозг Майка довольно часто сбоил в присутствии Уилла — особенно последние пару лет). Уилл то целует, то оставляет слабые укусы на его шее. После — мучительно медленно ведёт языком от ключицы до чувствительного места за ухом и едва ли не мурлыкает в его кожу, будто вылизывать шею Майка доставляет ему ровно столько же удовольствия, сколько самому Майку. Мурашки разбегаются вдоль позвоночника от каждой его манипуляции, бёдра неконтролируемо вздымаются вверх, и Майк сильнее впивается пальцами в его талию, лишь бы хоть немного усмирить это кипящее в груди желание. Уилл, чёрт возьми, понятия не имеет, какой эффект воспроизводит на его тело.  И это почти пугает. Потому что есть вероятность, что если Уилл ещё раз так охренительно правильно качнёт бёдрами ему навстречу, то Майк с позором кончит себе в штаны. Разумеется, Уилл не будет над ним смеяться, конечно нет. Но Майк сам не простит себя за слабость и не успокоится, пока не доведёт Уилла до такого же разбитого состояния, потому что так нечестно!  Сначала ему кажется, что он делает разумную вещь: обхватывает Уилла одной рукой, а другой ведёт выше, зарывается в его волосы и с силой (и сожалением) отрывает его от себя, впиваясь в его губы новым поцелуем, за который Уилл вознаграждает его звонким стоном. Майк крепко прижимает его к себе, — что, по сути, должно было зафиксировать его тело на месте.  Но Уилл сопротивляется и двигается снова, и… ох.  Вот тогда Майк чувствует. Они оба твёрдые и горячие там, под двумя слоями одежды. У Майка начинает кружиться голова, и он на мгновенье отрывается от губ Уилла, просто чтобы отдышаться.  — Всё в порядке? — тихо спрашивает Уилл, выводя успокаивающие круги на его шее.  — Да! — Майк активно кивает, разглядывая его опухшие губы. — Супер. Всё в полном порядке. Просто… — он вздыхает и упирается своим лбом в его. — Боже, Уилл… Я сейчас с ума сойду.  — Ага. Я тоже. Это плохо?  — Нет-нет! Конечно, нет.  — Тогда почему ты остановился?  Майк моргает и старается не плавиться под его внимательным взглядом слишком очевидно. — Я, э-э… Я, типа… Нет, я не могу это сказать.  — Ты ведь знаешь, что можешь сказать мне обо всём, что тебя беспокоит, — Уилл ловит его взгляд и ободряюще улыбается, будто ведёт беседу с несговорчивым ребёнком.  Майк считает до трёх и тараторит на выдохе: — Ябоюськончитьвштаны.  Уилл моргает. — Я борюсь за свои штаны? Чего?  — Господь, — Майк издаёт долгий, обречённый вздох. — Уилл, ты… ты слишком… секси. Твои поцелуи и вот эти твои… движения. Я, э-э, возможно я кончу вот так. С позором. И тогда мне придётся собирать чемоданы и переезжать в Мексику. Потому что это будет самый нелепый случай эякуляции в истории и… — Майк… — Уилл смеётся и обхватывает ладонями его щёки, заставляя посмотреть на себя. — В этом нет ничего постыдного, ясно? — он оставляет нежный поцелуй на кончике его носа. — К тому же мой, э-э, случай эякуляции тоже будет нелепым, если мы продолжим в том же духе. И я, если что, не против.  Майк хлопает глазами, проглатывая очередной неразборчивый звук. Он почти не верит в то, что Уилл возбуждён так же, как и он, что это он — Майк — довёл Уилла до такого состояния.  Боже, Уилл на самом деле хочет его.  От внезапного озарения у Майка кружится голова. Но он всё равно спрашивает, потому что у него осталась последняя функционирующая клетка мозга: — Ты… уверен? Я имею в виду, мы не торопимся? Мы признались друг другу в любви и впервые поцеловались буквально пару минут назад.  — О, — лицо Уилла приобретает нечитаемое выражение. — Ты… не хочешь? — Что… Конечно, хочу! Я, э-э, вообще-то завёлся только от поцелуя с тобой. Так что да. Я сто процентов хочу. Тебя хочу.  Он не успевает проконтролировать последнюю фразу.  Но Майк так же не успевает начать мысленно хоронить себя за неё, потому что реакция Уилла говорит сама за себя: он сглатывает, колени стискивают талию Майка крепче, и Майк готов доказывать в суде, что почувствовал, как бёдра Уилла задрожали.  Господи, Уилл буквально тает в его руках, и это ощущается почти… опасно. Потому что у Майка моментально съезжает крыша от одной только мысли, что это он сотворил с Уиллом подобные вещи.  Уилл опускает взгляд и заливается румянцем. — Я тоже… хочу тебя, — он прячет лицо в шею Майка и тяжело вздыхает. — Чёрт, Майк… Я хочу тебя уже очень долго. Я представлял нас… очень долго. Так что нет, мы не торопимся.  — Ох… — Майк судорожно выдыхает, ведя ладонями по его бёдрам как под гипнозом. — Да. Да, ты прав, — он тянется к шее Уилла и оставляет на ней долгий, мокрый поцелуй. — Я могу… — ещё один поцелуй. — Мы можем… — и ещё. — Господи… Уилл, просто скажи, что мне сделать. Всё, что захочешь. Я всё сделаю.  Уилл стонет, хотя Майк не делает буквально ничего, — только лепечет всякую чепуху и дрожащими руками гладит его бёдра.  Чёрт, Майк вообще не может оторваться от него. Уилл такой мягкий, такой… трогательный, что с каждой секундой ему становится всё сложнее держать под контролем собственное тело.  Он, конечно, давно подозревал, что как только доберётся до Уилла, держать себя в руках станет практически невозможно. Просто не ожидал, что быть с ним в такой близости будет ощущаться настолько головокружительно, что его грудь будет разрываться на части от переполняющих чувств.  — Просто… — Уилл хватается руками за спинку дивана позади его головы, притираясь ближе. — Просто сиди. Хорошо? Майк шумно сглатывает и быстро кивает. — Хорошо. Бросив на него ещё один затуманенный взгляд, Уилл наклоняется и глубоко целует его, без промедления вторгаясь в его рот языком. Майк со стоном выдыхает в его губы и отвечает с не меньшим воодушевлением, пока его руки начинают жить собственной жизнью.  Ладони ведут выше, трепетно сжимая мягкие бёдра Уилла, язык исследует его рот, скользит по ровным зубам ненавязчиво, не торопясь. Это как сделать маленький глоток нового коктейля из меню в «У Энзо», чтобы понять его вкус.  Майк хочет выпить все поцелуи с Уиллом до дна. А потом Уилл вновь делает это движение. Он плавно, но настойчиво качает бёдрами, и их вздыбленные ширинки трутся друг об друга с идеальным нажимом. Вероятно, этим вечером Майк Уилер не только кончит в штаны, но и закончится как личность на этом старом диване. — Уилл... — Я понятия не имею, что делаю, — признаётся он. Его дыхание сбито, бёдра дрожат, и он выглядит так чертовски пленительно в своей разбитости, что Майку хочется сделать ради него всё, о чём бы он не попросил. — Всё хорошо, — хрипит Майк, толкаясь бёдрами навстречу и прижимая его ближе. — Я держу тебя. Он проглатывает стон Уилла, целуя его снова. В толстовке ужасно жарко, но Майк не может позволить себе оторваться от его тела ни на секунду. Он лишь обхватывает Уилла крепче, ещё ближе, хотя между ними давно не осталось ни дюйма свободного пространства. Майк то вновь смазано целует его, то просто мычит в его рот, пока Уилл продолжает двигаться на нём, тереться об него и стонать тихо, сладко, так, что не хочется останавливаться. Майк просто хочет навсегда остаться в этой скромной квартирке со своим лучшим другом у себя на коленях и бесконечно его целовать. В этом нет абсолютно ничего странного. Они двигаются друг другу навстречу в каком-то урегулированном темпе, будто заранее знали, как доставить друг другу удовольствие. Уилл делает ещё пару толчков, и Майк не сдерживается, осторожно сжимая в руках его задницу. Он будет наглым лжецом, если скажет, что от этого действия его член не запульсировал сильнее. Его бесхитростная, немного импульсивная манипуляция, кажется, производит эффект и на Уилла, потому что тот начинает двигаться отчаяннее, стонать громче, шептать в его губы беспорядочное "Майк-Майк-Майк", и Майк нетерпеливо целует его, потому что он буквально умрёт, если Уилл продолжит издавать эти невероятные звуки. Когда Уилл начинает неконтролируемо дрожать в его руках, Майк отпускает себя. Ещё один поцелуй, череда стонов, и его член едва ли не взрывается, пачкая бельё и спортивки. Майка трясёт, и он буквально вжимает его в себя, продлевая оргазм жаром его тела и скуля ответное "Уилл-Уилл-Уилл" в его шею. Уилл догоняет его через несколько секунд, издав низкий стон, и Майк, слыша его даже сквозь посторгазменную пелену, надеется, что этот звук будет преследовать его во снах (и не только) до конца жизни. — Охренеть, — обессиленно выдыхает Майк. Он плотно обхватывает Уилла двумя руками и утягивает его за собой, ложась на сбитые простыни. Ему физически трудно находиться в вертикальном положении. — Ага, — соглашается Уилл с какой-то ошарашенной улыбкой. — Мы, типа, только что... — Ага. — Охренеть. На этом их диалог временно достигает предела интеллектуальных возможностей. Что, впрочем-то, справедливо. У них есть вполне основательное алиби — они только что признались друг другу в любви после долгих лет взаимного идиотизма, так что один раз простительно. Некоторое время они просто молча лежат рядом, переваривая всё произошедшее за последний час. Или за последние несколько дней. Возможно — за большую часть своей жизни. Майк прикрывает глаза, прислушиваясь к дыханию Уилла и отгоняя от себя все лишние мысли. Потому что он больше не хочет думать о том, что он сделал, или чего не сделал в прошлом, — особенно после одного из самых значимых событий в его жизни. У него только что был первый секс с его лучшим другом, которого он любит больше всего на свете. Это ведь... считается за секс, да? Или нет? Впрочем, неважно. Необязательно загонять в рамки все эти вещи, которыми они занимаются. И, очевидно, будут заниматься. Но об этом Майк тоже старается не думать, потому что тогда с вероятностью примерно девяносто пять процентов он возбудится вновь. Вместо этого он поворачивается лицом к Уиллу и тут же ловит его взгляд, в котором Майк видит всё, о чём только мог мечтать. Глаза Уилла искрят от счастья, он смотрит на Майка с преданностью и бесконечной любовью, и Майк готов разрыдаться от того, как сильно его грудь распирает от любви к этому прекрасному мальчику. Он нежно гладит его по щеке и тихо спрашивает: — Всё хорошо? Уилл кивает, не сдерживая широкой улыбки. — Конечно, — он пододвигается ближе, блуждая взглядом по лицу Майка. — Это... было круто. — Мы обязаны это повторить. — Определённо. Они неловко хихикают, внезапно смущаясь друг перед другом, будто только сейчас в полной мере осознали, какие развратные вещи творили на этом диване и каким образом осквернили собственные штаны. Но стыда нет. Как и недосказанностей, переживаний и всех тех страшных сценариев, которые Майк успел сочинить в своей голове. Всё это время это на самом деле были только они двое — Майк и Уилл. И происходящее — не очередная фантазия перед сном. Это реальность, к которой они пришли путём проб и ошибок, обид и скандалов, и к которой они упорно шагали сквозь страх, угрозу и искреннее желание быть наконец услышанными друг другом. Майк торжественно обещает себе, что никогда больше не позволит никому заставить их с Уиллом стыдиться этой реальности.  Он находит руку Уилла и переплетает с ним пальцы, не сводя с него взгляда, полного обожания.  — Пойдёшь со мной на свидание?  Уилл поднимает голову так резко, будто Майк только что оскорбил его лично. — Эй, я первым хотел позвать тебя! Глаза Майка загораются.  — Правда? Когда?  — Ну… — Уилл задумчиво смотрит куда-то мимо него. — Точно после того, как ты прекратил бы шарахаться от каждого моего вздоха.  — Прости, — Майк неловко хихикает. — У меня была клиническая депрессия. — Не ставь сам себе диагнозы. Ты просто боялся говорить словами через рот.  — Вообще-то я собирался подготовить речь, чтобы не выглядеть полным идиотом!  — Это ещё одна причина, по которой ты играл в молчанку больше суток? Продумывал речь?  — Нет, — признаётся Майк со вздохом. — Я представлял, как вы с Карлтоном покупаете дом в ипотеку, заводите ещё одну собаку и живёте свою лучшую жизнь, пока я наблюдаю за вами со стороны и переживаю свой личный конец света.  — Боже, Майк, ты ужасно драматичный, — Уилл улыбается, обнимая ладонями его лицо. — Тебе больше не о чем переживать. Карлтон мёртв. — Покойся с миром, мужик. Ты всё равно был бы дерьмовым бойфрендом.  Уилл смеётся в голос — мягко, без прежней тревоги, — и Майк готов пойти на великие подвиги, типа, сорвать звезду с неба или что-то в этом роде, лишь бы слышать его смех как можно чаще. На сердце становится спокойно, будто весь его внутренний мир наконец встал на правильное место.  Майк немного сдвигается на месте, вторгаясь в личное пространство Уилла и крепко его обнимая. В штанах неприятно вязнет после их незапланированного сеанса трения друг об друга, но Майку, честно говоря, плевать. Даже ядерный взрыв на заставил бы его сейчас встать с дивана и выпустить Уилла из объятий.  Уилл обнимает его в ответ и целует в челюсть. Его голос сонный и расслабленный, когда он зовёт Майка: — Значит… свидание? Завтра?  — Завтра, — кивает Майк с улыбкой. — В пять? — Если только ты успеешь закончить свои важные утренние дела, разумеется.  — О, заткнись. Майк смущённо смеётся и сцеловывает улыбку с губ Уилла. Уилл, не ожидавший такого внезапного порыва, начинает хихикать ещё сильнее, и Майк плавится от нежности, от того, насколько его парень милый, и хороший, и… — Погоди, — Майк смотрит на него широко раскрытыми глазами. — Мы же идём на свидание как бойфренды, да?  Уилл хмурится и серьёзно отвечает:   — Нет. Как лучшие друзья. Ладно.  Теперь Майк вообще ничего не понимает. Уилл не хочет вступать с ним в отношения? Хочет просто зависать с ним и целоваться время от времени? Но почему? Он думает, что Майк будет хреновым парнем?  Уилл, все эти долгие несколько секунд наблюдавший за его мыслительным процессом, не сдерживается и разражается хохотом.  — Господи, Майк. Я хотел, чтобы ты был моим парнем столько, сколько себя помню. Конечно мы идём на свидание как бойфренды.  Майк хочет шлёпнуть его подушкой. Или снова поцеловать — он ещё не решил.  — Я говорил тебе, что ты страшный человек, Уилл Байерс?  — Прости, — говорит он без капли сожаления. — Ты очень мило перепугался. — Я очень мило чуть не получил инфаркт. Снова. Серьёзно, Уилл, я поседею примерно через год наших отношений.  — Думаю… ты будешь выглядеть сексуально с сединой.  Майк краснеет, как рак, и прячет лицо в растрёпанных волосах Уилла.  — Спи, пока я не умер из-за тебя прямо здесь.  — Из-за того, какой я классный и смешной бойфренд?  Майк счастливо смеётся, сжимая Уилла в объятиях так, что тот кряхтит.  — Из-за того, какой ты классный и смешной бойфренд, — подтверждает он, прикрывая веки.  Уилл устраивается в его руках поудобнее и утыкается носом в его шею.  Майк не засыпает сразу: он ещё долгое время считает его вдохи и выдохи, нежно гладит его по спине, будто убаюкивая. Он готов смело заявить, что впервые за восемнадцать лет своей жизни чувствует безоговорочное, всеобъемлющее счастье, о котором он хочет кричать на весь мир.  Уилл всё это время тоже не спит — Майк считывает это по ритму его дыхания.  Его мысли подтверждаются, когда Уилл вдруг сонно зовёт его: — Майк?  — М-м?  Майк не видит его лица, но готов поклясться, что Уилл сейчас улыбается.  — Несмотря ни на что, я очень счастлив, что это всегда был только ты, — он оставляет смазанный поцелуй на его шее, а его голос теперь звучит так, словно он находится на грани сна. — Всё, что было раньше… оно того стоило.  Сердце Майка сжимается от любви и нежности почти болезненно.  — Я тоже, Уилл, — шепчет Майк, целуя его в макушку. — Ты даже не представляешь, насколько безумно я счастлив…  Он знал, что Уилл уже не слышал его. Его дыхание окончательно успокоилось, а сознание провалилось в крепкий сон, который Майк планирует охранять до рассвета. И до самого конца своей жизни.