Ослепленные

Her skin glowed green

and blue

The starry sky dimmed

by fiery hues

My white dress

Blew in midnight's view

Of the world reborn,

Begun anew

***

Под ногами громко хрустят еловые ветви. В лицо бьёт холодный ветер с хлопьями снега. Шиын щурит глаза и крепче держит хрупкую руку матери, пытаясь поспевать за ней. Густой лес окружает их со всех сторон. Впереди почти ничего не видно, только маленькая лампа выхватывает из темноты несколько метров. Деревня, где Шиын живёт с самого рождения, находится в самом сердце леса, на небольшой опушке. Летом, когда деревья покрываются зелёной листвой, а на траве расцветают лилии и множество других цветов, это место в самом деле походит на небольшой рай. Вместе с матерью они часто выходили к рекам, текущим по периметру деревни. По их берегам вырастали небольшие кусты ярких и сладких ягод. Они собирали их в маленькие корзинки и часто съедали по пути обратно. Их было слишком мало, чтобы выставлять на продажу. Детей редко пускали к воде, поэтому Шиын и молодая Ëн Хва всегда ходили в приятной тишине. Лишь птичьи голоса сопровождали их, не позволяя остаться в одиночестве. Но несмотря на тёплое и прекрасное лето, приходящее в их край каждый год, всегда неизбежно наступала промозглая зима, которая охватывала зелёные поля, укрывая их белым снегом. Шиын всегда восхищался тем, насколько переменчива может быть природа в этом месте. Как за несколько дней листья с деревьев опадали на землю, смешиваясь с грязью. Как от цветущих пейзажей не оставалось и следа. Его не пугали набиравшие силы ветра, которые окутывали дома. Всю зиму они проводили с матерью дома, почти не выходя наружу. Шиын не понимал, почему она не разрешала выходить к соседским детям, которые весело играли в снежки и лепили снеговиков. Когда он тянулся к окну, чтобы посмотреть на заснеженные улицы, она уводила его в другую комнату и усаживала за какую-нибудь книгу – лишь бы отвлечь от холода и чужого веселья. С наступлением зимы менялись не только виды из окна. Летом, словно беря пример с яркого Солнца, его мать становилась мягче и добрее. Она расцветала вместе с цветами во дворе. Бледная кожа принимала мягкий оттенок, становясь живее, а на лице женщины намного чаще появлялась улыбка. В тёмную летнюю ночь Ëн Хва всегда аккуратно пробиралась в маленькую спальню Шиына. Думая, что он давно уснул, нежно прижималась губами сначала к его тёмным волосам – таким же, как у неё самой, а после к щеке. Шиын никогда не показывал, что на самом деле не спит. Возможно, если бы мама узнала об этом – поняла бы, что он маленький обманщик, и прекратила целовать его каждую ночь. Но когда солнце скрывалось за бескрайними облаками, а цветы утопали в снегу, Ëн Хва утопала вместе с ними. Шиын часто слышал, как она тихо плачет за закрытой дверью спальни. Её фигура с каждым днём зимы становилась меньше и тоньше. Плечи становились острее, а ладони – холоднее. Он думал, что, возможно, у его мамы необъяснимая аллергия на снег или холодный ветер. По-другому он не мог объяснить такие заметные изменения в её поведении. Зимой на его десятилетие всё стало совсем плохо. Лицо Ëн Хва осунулось сильнее обычного, а плач доносился всё чаще. — Мам, что случилось? — пол скрипит под его босыми ногами. Женщина сидит на полу, уткнувшись лицом в колени. Ответа не следует. Она никогда не отвечает на его вопросы. Единственное, что он может, сесть рядом и пытаться разделить её печаль между ними. Молодая девушка – прихожанка церкви с длинными пальцами, которые постоянно нервно трясутся и сжимают края рукавов, когда она видит Шиына – всегда говорит ему, что люди не должны страдать по одиночке. В их доме появляется непривычный запах восковых свечей. Так обычно пахнет в церкви. На стене появляется ещё одна икона. Для людей в их деревне это не странно. Каждый из них – сам Шиын в том числе — был приверженником церкви. В каждом доме можно было насчитать от двух и более икон. Но редко случалось, что их количество становилось больше. Только на праздники какой-то далёкий родственник мог преподнести тебе Богоматерь, которая нашла бы своё место рядом с остальными иконами на стене. Но Шиын точно знал, что никаких праздников они не праздновали. К ним всё чаще приходят люди и приносят разные безделушки. Все эти люди – кроме проживания в одном месте – почти никак не связаны с ними. Тётушка, которую Шиын видел всего несколько раз, приносит им маленькую шкатулку, обшитую разноцветными камнями. В другой день – рыбак –седовласый мужчина с глубокими морщинами. Он приносит свежую рыбу, которую Шиын и его мама съедают в тот же вечер. Они никогда не проходят в глубь дома, лишь стоят в проходе. Разговаривают с Ëн Хва несколько минут, обнимают её и уходят прочь. Никто из них не приходит дважды. Его одноклассники странно перешептываются между собой. Такое случалось нередко. В их обществе Шиын почему-то всегда оставался белой вороной, которую обходят стороной. Ему десять, он один из самых умных и усердных учеников. Он понимает, что что-то не так. После воскресной службы он задерживается в зале, разглядывая иконы вокруг. После ухода остальных детей здесь становится спокойно и тихо. Он думает, что остался совсем один, как вдруг слышит несколько голосов из небольшой кладовки. В них он узнаёт голоса священника и ещё нескольких мужчин из церкви. Они разговаривают шёпотом. Мама всегда говорила, что подслушивать нельзя, но поддавшись интересу, Шиын крадётся на носочках и подходит ближе к двери. Мужчины разговаривают быстро. Из всего разговора он понимает лишь несколько слов. "Ритуал" "Пожертвование" "Ëн Хва" "Смерть". Смысл двух он не знает, но комбинация из имени его матери и слово "смерть" дают понять, что что-то должно случиться. Она не объясняла ему, почему в первый день декабря старцы принесли и нарядили её в лёгкое белое платье. Зимой в таких не ходят – слишком холодно. Весь день он ловит на себе сочувственные взгляды. Жена того самого рыбака, которая владеет лавкой, почему-то даёт ему на одного окуня больше, чем он просил, не беря дополнительные монеты. Все в один миг вдруг стали слишком добрыми. Вечер наступил быстро. Ëн Хва приготовила ему рыбное рагу, а после ушла в церковь. Часы пробили семь часов, когда входная дверь вновь открылась и впустила зимний воздух. Она всё ещё ходила в том платье, которое ей принесли утром, лишь накинув на плечи вязаный китель. Мама не объясняла, почему ему нужно срочно собирать свои вещи и куда они пойдут в такое позднее время. Из окна он видел яркие огни и толпу людей. Слышал голоса тех самых старцев, когда они выбегали через заднюю дверь. Им приходится пробираться сквозь глубокие сугробы и колючие ветки. Они больно царапают кожу, оставляя мелкие царапины. Подол платья несколько раз цеплялся за торчащие из земли сучки, из-за чего на нём образовалось несколько рваных дыр. Ему безумно холодно, но он не останавливается, рука матери сжимает его ладонь крепче. Всю дорогу она непривычно спокойна. Её шаги уверены, словно она знает, куда им нужно идти. Спустя время он узнаёт эту тропинку и понимает, что они направляются к реке. — Ëн Хва! — оглушающий крик доносится сзади, из глубины леса. Плечи женщины дергаются и она начинает бежать быстрее. Плечи, окутанные кителем, начинают трястись. В нос каждый раз бьёт холодный воздух, заставляя лёгкие безумно болеть. Шиыну становится ужасно страшно. Из-за спины слышится топот копыт и удары хлыстов. Женщина прижимает его ближе, он чувствует, что она плачет. Фонарь летит в сторону, оставляя их в темноте. Среди деревьев не видно даже Луны. Теперь они идут на ощупь. Ветви постепенно перестают бить в лицо. Ветер становится сильнее и ощутимее. Из под укрывала ветвей начинает виднеться далекая Луна. Он понимает, что они вышли к реке. Вода замёрзшая, поэтому они смогут пробежать по льду. Если им повезёт, то лошади не станут рисковать и бежать за ними – лёд под ними проломится. Остается несколько метров. Мать непроизвольно выдыхает. Но воздух неожиданно рассекает безжалостный свист, а за ним – болезненный стон. Женщина спотыкается, падая на лёд. В свете Луны Шиын видит как по нему растекается тёмная кровь. Топот приближается, яркие фонари освещают снег вокруг. Он пытается поднять её, перенести на другой берег. По щекам начинают бежать холодные слёзы, покалывая кожу. Почему они поступают так с ними? Неужели его мама совершила что-то ужасное? Шиын слышит, как с её губ слетает множество проклятий, она вытягивается и пытается переползти через лёд, но их обоих хватают грубые мужские руки. — Не будь такой эгоисткой, Ëн Хва! — голос молодого охотника из их деревни, Шиын узнаёт его. К ним подбегает ещё несколько мужчин, удерживая и оттаскивая мать с сыном друг от друга. — Сокдэ-а! — женщина извивается в его руках, пытаясь отбиться. — я не хочу умирать! Мой сын не должен умереть! — в свете фонарей он различает её синие, трясущиеся руки. Белое платье постепенно окрашивается в красный, расползающийся из-под стрелы, прошедшей насквозь. Его укутывают в шерстяной шарф и крепко держат на руках. Снег под ногами пропадает. Оборачиваясь, он видит как руки матери связывают за спиной. Их сажают на лошадей и везут обратно сквозь лес. На площади рядом с ним стоят несколько женщин. Одна из них повторяет ему из раза в раз: — Всё это не зря, Шиын. Она пожертвует собой и отправится в рай. — её сухие руки поглаживают его по голове. Под ногами у женщины возводят костёр. Деревянные доски начинают потрескивать, когда пламя распространяется. Шиын никогда не слышал, чтобы его мать кричала так громко и истошно. Её тело извивается от боли, ноги пытаются затушить огонь, но он оказывается сильнее. — Вы все прокляты! Ваш Бог убьёт вас рано или поздно! Монстры! Чудовища! Воздух наполняется запахом пепла. Через несколько минут она стихает, безжизненно наклонившись вперед. Её лицо перестаёт быть узнаваемым, смешиваясь с огнём и сожжённой плотью. Яркое пламя захватывает испачканное платье, унося его и Ëн Хва на тот свет.

***

Ты ведь не дашь мне умереть;

Скажи слово – и буду жить;

И буду здесь неотступно лежать,

Пока Ты Духа Своего не дашь.

Ткань светло-бежевого ханбока съезжает с кистей рук, когда Сухо складывает их в молитве. Тонкие голоса детей – его ровесников – отдаются хором от стен церкви. Каждая строчка молитвенной песни выпевается с особой аккуратностью – дань уважения умершему. Когда-то этот человек приносил маленькому Сухо маленькие плоды земляники, а иногда и баночки с вареньем, сваренным из той же земляники. Почему-то именно факт того, что его покойный дядя до жути любил эту ягоду, запомнился ему лучше всего. Если кто-нибудь спросит его, что за человек он был, Сухо ответит: "Как стеклянная баночка с вареньем". Возможно, такое описание многие сочтут за неуважение, но сам дядя Сухо над этим бы посмеялся и принёс племяннику ещё одну горсть ягод.

Источник веры! К Тебе возношу

Свои усталые, жаждущие очи:

Дай мне обрести этот дар!

Моя душа без него умрёт.

Несмотря на чистые и уважительные слова песни, на грустные лица вокруг и сложенные в молитве руки – Сухо считает, что все эти люди абсолютные лицемеры. Ладно он, сидит, грустит, молится. Своего дядюшку Сухо если не любил – то искренне уважал. Даже не смотря на страсть того к алкоголю и вечное пьяное лицо. Остальные присутствующие в зале лишь создают образ траура, потому что так заведено. Церковь сказала, что если человек ушёл – то нужно плакать и молиться. Вот все и плачут. Даже если при жизни на мужчину бросали лишь укоризненные взгляды и тихо отворачивались, не желая смотреть на шатающееся тело. Но на самом деле, как же тут не запьёшь? Родная сестра пропала без вести, решив рискнуть и сбежать из деревни в новую жизнь со своим женихом. Леса вокруг огромны и непредсказуемы. Отправиться через далёкие степи в двоём – идея безрассудная и не приводящая ни к чему хорошему. Смогли ли они выбраться? Или так и сгинули среди высоких деревьев? Молодая семья Ан оставила здесь не только одинокого мужчину и бедную старушку, но и своего собственного сына. "Лишний груз" – единственное, что приходит Сухо на ум. Молитва продолжается дважды. По-крайней мере, хор и правда поёт красиво и мелодично, наверное, это единственное настоящее уважение к его дяде. Немного опустив руки, он приподнял голову и посмотрел вперёд, на стоящих в чистых и лёгких ханбоках парней с девушками. Всем им, как и Сухо, около тринадцати лет. Он знает их всех по именам. Девушка с правого края – Сон Наын, дочка местного охотника. Сухо несколько раз гулял вместе с ней, но на третий раз её до жути ревнивый братец без объяснений забрал Наын домой. После этого они ни разу не разговаривалм. Рядом с ней, задрав подбородок, стоит Ëн Бин, сын купца, который раз в год отправляется в ближайший город, из-за чего имеет неплохие деньги. Он один из единственных, кто возвращается после таких походов. Осматривая знакомые лица, Сухо вдруг натыкается взглядом на худого мальчика. Он выглядит младше, чем все остальные, но при этом стоит в самом центре хора. Что-то в его образе выдаёт особую отрешённость ко всему происходящему. Если тётеньки вокруг послушно принимали скорбящий вид, то мальчик отказывался принимать в этом участие. На его лице не было скорби. Карие глаза – как два бездонных колодца, которые не имеют дна. Ханбоки остальных отдают оттенком бежевого цвета. Его же одежда была чистой белезной, как мягкие облака в ясный солнечный день. Это ещё больше придавало контраста и трагичности его лицу. Как будто хоронят вовсе не дядюшку Сухо, а этого мальчика. Хор вскоре умолкает. Пока зал несколько секунд погружён в давящую тишину, Сухо продолжает неотрывно смотреть на пустого мальчика – другого слова для описания, кроме как "пустой", на ум не приходит. Со стороны он наверняка выглядит странно, но через пару секунд хальмеони одëрнет его, заставив отвести взгляд. Пока этого не случилось, он пытается полностью запомнить образ этого мальчика. Зачем – Сухо не знает. Мальчик вдруг мелко дёргается – Сухо заметил это лишь потому, что смотрел на него слишком внимательно — и переводит взгляд на сидящего в правой части зала Сухо. Их взгляды пересекаются и ему становится неловко, словно его поймали за мастурбацией. Но даже стыд не позволяет отвернуться. Так, когда мальчик смотрит прямо на него, он выглядит ещё более опустошённым. На его лице даже нет намёка на мимические морщинки от улыбки, которые иногда проминаются у самого Сухо или у соседских ребят. Лицо мальчика – чистый холст, к которому никто не смел прикоснуться. — Сухо-я, пойдём. — хальмеони мягко тычет ему в плечо и берёт за руку. Ведёт в центр зала – к самому гробу. Кожа дяди бледна и немного синевата. На Сухо вдруг резко накатывает тошнота, что совсем нехорошо. Если его вырвет на похоронах, то бабушка непременно отругает его за такую бестактность. В церкви ужасно пахнет благовониями, что заставляет желудок скрутиться ещё сильнее. Но оказывается, тошнота это не самое страшное. Следом за ней на него накатывает настоящее – впервые за много лет – чувство потери. Дядя действительно мёртв. Он действительно больше никогда не придёт к ним домой. Больше никто не будет учить Сухо различать, какие растения в лесу ядовиты, а какие нет. Никто не покажет ему новый боевой приём, которым Сухо сможет похвастаться мальчикам со двора. Никто теперь даже не выпьет за его здоровье. Ему кажется, что дядя не просто ушёл, но и забрал что-то нечто важное. Нечто, чем Сухо не смог насытиться вдоволь. Бабушка крестится и прощается со своим сыном. Вот кому сейчас действительно хуже, чем самому Сухо. Хальмеони потеряла не просто мужчину, который приносил им ягоды, а собственного ребёнка. С её глаз скатываются слёзы, но она быстро подбирает их. Даже у бездыханного тела она пытается выглядеть сильной, но Сухо знает, что стоит придти домой, как горе обрушится настоящей волной. Они отходят от гроба, последний раз попрощавшись с уже мёртвым сыном и дядей. Хальмеони вновь берёт его за руку и ведёт к выходу – всё равно закапывать тело будут без лишних глаз – больше они его не увидят. Сухо напоследок оборачивается и видит, что мальчик стоит на том же месте. Их взгляды не успевают встретиться, как его выводят из стен церкви.

***

В воздухе стоит слабый запах мяты. Сухо перепрыгивает через небольшие ямки, пробираясь сквозь густую траву. Сейчас около двух часов дня. Солнце высоко стоит в небе со стороны юго-запада. Находиться дома не хотелось. После отпевания его бабушка заперлась в своей комнате – всё ещё не желая, чтобы Сухо видел её в таком горе. Чтобы не случилось, хальмеони никогда не покажется перед ним слабой. Сухо не понимал такой заботы, но спорить не решался. Если ей так легче, то он без вопросов согласится пропасть из её поля зрения на определенное время. В свои тринадцать, Сухо обошёл всю деревню вдоль и поперёк. Знал все закоулки и наизусть выучил местоположение всех лавок и их хозяев. Всё ещё находясь в небольшой обиде на всех людей, которые мастерски играли на похоронах скорбь, Сухо не желал видеть кого-то из них. Обязательно каждый сочтёт необходимым выразить ему сожаление о смерти члена семьи. Всё равно кроме напоминания о недавнем горе, Сухо не получит с этих соболезнований ничего дельного. Птицы вокруг напевали известные только им самим мелодии. Сухо вслушивался в них и брел куда-то, где точно не сможет кого-то встретить. Сквозь траву начинает виднеться небольшой обрыв, а снизу слышится течение реки. В любой другой день хальмеони не отпустила бы его сюда, но сегодня можно официально объявить день без правил и запретов. Сегодня Сухо сам по себе. Обрыв совсем небольшой, всего пару метров, поэтому Сухо может без особых проблем спрыгнуть с него. Он подходит ближе. Берег реки окутан разными цветами и кустами с ягодами. Но среди всего этого цветущего пейзажа, он вдруг замечает сгорбленную над водой фигуру. Требуется несколько секунд, чтобы узнать в ней того самого мальчика из церкви. Сухо никогда не видел его раньше, что странно. В деревне он знал каждого если не по имени, то хотя бы в лицо. Приезжих у них тоже не было, кто захочет жить в такой глуши? Мальчик был новой и притягательной фигурой. Сухо уверен, что точно заметил бы его раньше. Ловко спрыгнув на каменный берег, Сухо подошёл ближе. В отражении воды он заметил, как мальчик покосился на него. Увидел. Но голову не поднял и продолжал безотрывно смотреть на себя. — Хорошее у тебя лицо, можешь так не вглядываться. — маленькие камни потрескивали под его ногами, когда он сел рядом с водой. Ответом мальчик его не удостоил, лишь отвёл взгляд и устремил его в ясное небо. Дабы не показаться совсем странным и не смотреть на мягкий профиль чужого лица, Сухо перебирал в руках гладкие камушки, а после кидал их в реку. Каждый раз они отскакивали от поверхности воды по два-три раза. Пару раз даже получилось выкинуть так, чтобы камень отскочил пять раз. — Хорошее здесь место, да? — попытался Сухо — Мой дядя, тот, которого хоронили сегодня, очень любил ходить сюда, но меня никогда с собой не брал почему-то. "Ходи, мол, один" всегда говорил, а что же мне тут одному делать? Замахнувшись посильнее, он кинул коричнево-серый камень в сторону. Отскочив два раза, он перелетел и упал на противоположном берегу. Из места, куда он приземлился, вылетела светло-голубая стрекоза. Сухо стало стыдно, что он потревожил и чуть не убил бедное насекомое. — Хальмеони тогда поругалась на него: "Зачем ребёнку разрешаешь одному в такое место ходить?". А он: "Не ребёнок он уже, вон какой большой вымахал". Интересно, это всё ещё считается разрешением ходить на речку одному? Или после смерти аннулировалось? — Разговорившись впервые за весь день, Сухо практически не думал, о чём он говорил. Почему-то казалось, что чтобы он сейчас не сказал, мальчик не станет его осуждать. — Грустно, что умер, хорошим человеком был. Мальчик продолжал молчать, безвольно смотря куда угодно, но не на Сухо. Кидание камней вскоре наскучило. Скрестив ноги, Сухо подпер рукой щеку и, подражая мальчику, задумчиво смотрел вперёд. Через несколько минут мальчик полностью сел на согретые солнцем камни и уткнулся лбом в колени, обняв их двумя руками. В такой позе он начал казаться ещё меньше, чем был до этого. — Меня, кстати, Ан Сухо зовут. Что-то вроде: человек в спокойствии учится хорошему. Точно не помню, но бабушка говорит, что мне подходит. — Боковым зрением Сухо заметил, как мальчик пошевелился, а когда повернул голову, увидел, что тот впервые после встречи в церкви смотрит на него. Ему кажется, что этот мальчик вызывает в Сухо взрыв самого солнца. По-другому он не мог описать это чувство. Природное освещение мягко окутывали его по-детски милое лицо. Карий цвет переливался от тёмного оттенка к светлому, позволяя глазам прекратить быть глубокими впадинами. В солнечном свете он выглядел до того естественно и правильно, словно был рожден в нём. — А тебя? Как тебя зовут? Помолчав несколько секунд и взвешивая решения о том, говорить своё имя или нет, мальчик наконец ответил, едва слышимо: — Ëн Шиын. Они пробираются обратно в деревню. Солнце начинает потихоньку садиться, подготавливая людей ко сну. Птицы утихли, лишь изредка в далеке можно было услышать их щебетание. Маленькая колючка ухватывается за ткань ханбока и Сухо сварливо отрывает её, стараясь не повредить ткань. Всё остальное они почти не разговаривали. После своего имени мальчик не произносил ни слова, но, возможно, оно и к лучшему. После совместного молчания, Сухо чувствовал себя заново родившимся. Шиын плетётся сзади, несколько раз неловко споткнувшись об торчащие холмики. На третий раз Сухо ухватился за его рукав и начал вести за собой, чтобы тот не дай Бог не упал. Грязь, которую Шиын собрал бы, упав в землю, ему совсем не к лицу, да и такой по дорогому белый ханбок испачкать жалко. Удивительно, как он до сих пор оставался чистым. — Я живу почти на окраине, вон там. — Сухо встал ближе к Шиыну, прислонившись плечом и направил указательный палец в сторону дома. — Во дворе растёт куча цветов, больше чем у всех остальных соседей, так что сразу поймёшь, какой из домов мой. — Мальчик слабо кивнул. — Захочешь, можешь приходить, но только через пару дней, чтобы хальмеони успела оправиться. Увидимся. Помахав на прощание, Сухо медленно зашагал в сторону дома. Небо к тому времени окрасилось в бледно оранжевый оттенок, а солнце скрылось за высокие деревья. Сухо не оборачивался, но чувствовал, что Шиын продолжает смотреть ему вслед.

***

Lilith I'm tryin' I fеlt your fingers Slowly crawl up my spine To love life now That I'm free We didn't have to sink For you to be mine