Каждый полёт начинается с падения

— Седьмое пекло, да что ты там возишься?! — громыхнуло над ухом. Люцерис судорожно сглотнул, не имея понятия, чем отвечать. Эймонд, извечно прекрасный, с грозно сверкающими глазами — валирийским лиловым и драгоценным сапфировым — со струящимся по обнажённым плечам водопадом волос и с внушительно крепким, неколебимо стоящим достоинством, смотрел на его позорно опавший в преддверии близости ствол со смесью удивления и негодования. — Прости, — только и смог выдавить Люк. Быть может, это вообще происходило не с ним? Возможно, это всё было сном? Простой ночной грёзой или, скорее, кромешным кошмаром, неважно, главное — не наяву. Люцерис пару раз быстро моргнул и даже мотнул головой, но напрасно. Бедро Эймонда под рукой осталось таким же тёплым и настоящим, его запах — пот, мускус и какие-то травы — всё так же пленительно щекотал ноздри, а его возбуждение, к которому Люк совсем недавно прикасался руками, смотрелось не менее твёрдым, чем с секунду назад. Нет, это определённо не было кошмаром. Это было куда хуже, гаже и безнадёжнее. Это было концом, роковым провалом. Ведь теперь, после того, как у него упал прямо перед началом соития, Эймонд наверняка больше не захочет иметь с ним никаких общих дел, что там мечтать о любовном союзе. — Ты меня не желаешь? — привёл в чувства резонный вопрос. Люцерис желал. Очень желал! Желал так безумно, что не мог ни о чём ином и помыслить последние несколько суток, считая часы, минуты и секунды до обещанной ночи. О, как он был счастлив тогда, погожим вечером на семейном ужине, когда Эймонд, пленённый-таки его старательными ухаживаниями, со своей коронной ухмылкой предложил встретиться в его покоях. Люцерис думал, что провалится в самую глубокую из преисподней или же взлетит до самых небес в тот самый миг, но Эймонд вернул его на землю: коснулся плеча и улыбнулся краем рта так обещающе, почти нежно, что от неколебимого возбуждения Люку потом было не избавиться до самой ночи, пока наконец не удалось уединиться. Видят Семеро, лучше бы у него всё опало тогда, чем сейчас. Подумать только, он был здоров и молод — прошлой луной ему как раз стукнуло девятнадцать, — храбр и решителен. Казалось, ничто не могло предвещать такого позора, но вот он сидел перед своим прекрасным дядей с безвольно повисшим достоинством и ничего не мог с этим поделать. Наоборот, все потуги вразумить самого себя и заставить безжизненный орган подняться делали только хуже — тот становился всё более вялым, будто в попытках спрятаться от близких к паническим метаний обладателя и уничижительного взгляда Таргариена. — Нет-нет, я желаю, — прохрипел Люцерис дрожащим голосом. — Больше жизни желаю, ты ведь такой… Он резко взмахнул рукой, не в силах подобрать нужных слов — «Боги, неужто и дар красноречия покинул наравне с силой чресел», — и едва не всхлипнул от смеси стыда и горечи. — Я очень хочу тебя, правда. Клянусь! — заверил он со всей искренностью и накрыл ладонь Эймонда своей: благо тот не стал противиться. — И я очень, — он поморщился, понимая: достойного оправдания у него не было и быть не могло, но всё же решился продолжить, — очень волнуюсь. Боюсь оплошать. — Ты уже оплошал, — шикнул на него Эймонд, дёрнув пальцами. А затем вдруг сухо усмехнулся и добавил: — Но не страшно. — Правда? — переспросил он неверяще. Эймонд изогнул бровь с явной иронией, но сжал его руку своей достаточно надёжно, чтобы на душе вдруг стало спокойнее. — Что тут скажешь, — начал он с привычным ядом в интонации. — В следующий раз я крепко подумаю, предлагать ли мальчишкам навроде тебя возлечь со мной. А пока давай уже, прекращай трястись, — мозолистые пальцы выпустили его ладонь и заскользили вверх по предплечью, пока не добрались до шеи. — Сейчас всё исправим. Второй рукой Эймонд безо всяких стеснений опустился к его паху и почти бережно взялся за вялый член. — У тебя тоже такое случалось? — спросил Люк опасливо, зная наверняка, что за подобный вопрос Эймонд мог и убить, но всё равно преисполненный странной надеждой. Между ними повисла напряжённая пауза, прежде чем Эймонд, хмыкнув, шепнул: — Случалось. От сердца отлегло так быстро, что Люцерис толком и не заметил, как в паху всё вновь начало наливаться былой силой. — И что ты тогда, — Люк запнулся на полуслове: «делал», «чувствовал», «говорил» слилось в один общий вопрос, который он так и не успел озвучить, ведь цепкие пальцы сжались вокруг чуть окрепшего возбуждения почти болезненно плотно. — Полежи-ка ты тихо, Веларион, — протянул Эймонд недобро и, отстранив ладонь от его паха, толкнул в грудь. — Рыпаться будешь, когда сподобишься вставить. Люцерис покорно упал на подушки, беспрепятственно позволяя оседлать свои бёдра. Оказавшись сверху, Эймонд заправил прядь волос за ухо — те сверкнули чистой платиной в отсветах единственного зажжённого канделябра, — а затем, хищно ухмыльнувшись, вдруг широко провёл языком по собственной ладони. — Боги, Эймонд, — выдохнул Люцерис и бросил было взгляд на склянку масла, с помощью которого сам недавно ласкал Эймонда снаружи и внутри. Определённо, масло не шло ни в какое сравнение с заскользившей по плоти слюной. Пожалуй, если закрыть глаза, можно было бы представить, что вместо руки Эймонд использует губы или даже рот. Так Люцерис и поступил: плотно зажмурился и, застонав, представил. — О руках моих думаешь? Или о заднице? — поинтересовался Эймонд тоном до того непринуждённым, точно осведомлялся о погоде на Дрифтмарке. — О губах, — выдал Люцерис, прежде чем успел толком сообразить, что именно произносит вслух. Приготовившись к скорой погибели — молить о пощаде он не собирался, — Люк приоткрыл один глаз, лишь чтобы с изумлением наткнуться на загадочную полуулыбку. — Хм, — изрёк наконец Эймонд, лениво водя ладонью у него между ног. — Быть может, я взял бы в рот, — протянул он тоном, близким к коварному, — да ты и так сейчас изольёшься. Благополучно пропустив львиную долю сказанного мимо ушей, Люцерис уцепился за одно, главное: Эймонд что, действительно был готов… взять у него в рот? — Не обольщайся, — верно трактовал окрасившие его лицо эмоции Эймонд. — Закончишь слишком быстро — не видать тебе моего рта. Ни на одной части тела, ясно тебе? — добавил он, что-то прикинув. Люцерис понятливо закивал — уж теперь-то он постарается не разочаровать, — и торопливо потянулся за поцелуем — а ну как Эймонд не шутит и, оставшись недостаточно удовлетворённым, действительно лишит его нового шанса. К его губам Эймонд, впрочем, приник вполне пылко — прикусил за нижнюю и, зализав, ворвался в рот языком так же бесцеремонно, как и раньше. — Готов? — шепнул Эймонд ему в губы. — А ты? — вопросом отозвался Люк, занервничав вновь: он до сих пор недоумевал, как так вообще вышло, что Эймонд решил лечь под него, а не наоборот. Ответом его Эймонд не удостоил. Схватив флакон, он вылил едва ли не бо́льшую часть себе на ладонь, щедро смазал его, Люцериса, достойно крепкое возбуждение, и завёл руку за спину. От макушки до копчика пробило сладкой, предвкушающий дрожью, и Люцерис вцепился в мускулистые бёдра. — Эймонд, я мог бы и сам. Помочь тебе, в смысле, я…о-ох, Боги! Все слова мигом выжгло из головы, стоило ощутить жаркую узость чужого тела своим естеством. Люцерис плотно зажмурился, и с губ сорвался высокий, пронзительный стон, до того это оказалось хорошо, полно, чувственно, но до трясучки мало. — Наслаждайся своим первым разом, — вкрадчиво процедили у ушной раковины. — Успеешь ещё повести. «Ещё?» Сердце зашлось бешеным скачем. Выходит, Эймонд всё же планировал возлечь с ним ещё раз? «Первым разом?!» Глаза распахнулись в тревожном осознании. Неужто он показал себя настолько плохим любовником, что отсутствие опыта было столь очевидно? Эймонд, впрочем, отнюдь не выглядел неудовлетворённым, скорее, наоборот: его дыхание сделалось тяжёлым, прерывистым, щёки, шею и даже часть груди покрывал нежный румянец, а член стоял так крепко, что пачкал живот, хотя и оставался всё это время без внимания. Люк чуть не дал себе по лбу за тупость — «Конечно же!» — и потянулся было к возбуждению Эймонда, чтобы сделать приятно. Но его руку отбили хлёстким ударом. — Каково тебе, м-м? — протянул Эймонд, оскалившись, и насадился на него едва ли не до основания. — Я-а-ах… я не понимаю, — всхлипнул Люк и, не выдержав, совершил короткий толчок, вонзившись чуть глубже в податливое нутро. Лицо напротив исказило странным, мучительным удовольствием. — Эймонд? — позвал он взволнованно и замер в страхе причинить боль. Эймонд нашёл его левый глаз своим и вонзился взглядом так плотоядно, что на мгновение стало не по себе. Но только на мгновение, ведь после Эймонд двинулся вновь, на этот раз — вверх, выпуская его член наружу для того, чтобы мгновение спустя опуститься на него с новой силой. — Я забрал твою невинность, племянник. И заберу снова, когда оприходую сзади, — почти пропел Эймонд и повёл бёдрами из стороны в сторону, не то ища более удобную позу, не то лишний раз доказывая свои недавние слова. — Так же, как ты забрал мой глаз когда-то, — добавил он хищно и, приподнявшись, вобрал его снова. Внезапное открытие отчего-то не удивило и не огорчило, но вызвало ещё бо́льший всплеск желания: да за такую «месть» Люцерис сам был готов вырезать себе глаз, чтобы затем преподнести его дяде на золотом блюде. — Так вот какова твоя месть? — усмехнулся Люцерис и, осмелев, потянулся к нему. Эймонд не дался, ударил в грудь жёстко, не щадя, и, придавив к перинам всем своим весом, зашипел: — Наглый ты м-м-мх… щенок! Беспощадная рука вцепилась в глотку стальной хваткой, но Люку было плевать, ведь Эймонд продолжил на нём двигаться: так же восхитительно сильно и медленно. — Хватает сил зубы скалить?! Горло сдавило сильнее, но Люк успел заполошно глотнуть ртом воздух. Впрочем, он потратил весь свой запас на хрипящее: — Ты так прекрасен. — Клятый ты бастард!.. Эймонд яростно дёрнул бёдрами, а хватка на шее поослабла. Не настолько, чтобы вдохнуть полной грудью, но достаточно, чтобы заговорить снова: — Прекрасней заката над Дымным морем. Приподняв дрожащие руки, Люцерис погладил его жилистые предплечья со всей нежностью, на которую был способен. — Вздор! Ты не был в Валирии. Новый толчок причинил боль, до того он был резким и жестким, но куда больше — удовольствия. — Нет, — не стал отрицать Люцерис, пытаясь совладать с голосом. — Нет, но уверен, ты краше. Проверим вместе? Бёдра Эймонда задрожали, и Люк тут же спустился руками к ним, чтобы поддержать. Несколько следующих толчков Эймонд молча сверлил его взглядом, точно силясь узреть нечто новое, и сдавливал горло скорее для виду, чем в искреннем стремлении придушить. Люцерис тоже молчал. Бережно придерживал его бёдра, гладил покрытую испариной кожу и молчал. Видят Семеро, если бы взглядом можно было испепелять, он давно бы уже превратится в горстку праха под этим великолепным Таргариеном. — Какой же ты, зараза, упёртый, — выдавил наконец Эймонд. Убрав руку с горла, он шлёпнул его по рукам, опустился на член до основания и застыл так, переводя дух. На губах расцвела шальная улыбка, и Люцерис привстал было на локтях, чтобы поцеловать — в шею, плечо, под ключицей, хоть куда. Но Эймонд дёрнул тазом и толкнул его снова, не давая подняться. Сдаваться так просто Люк не собирался. Смочив слюной ладонь точно так же, как делал недавно сам Эймонд, он потянулся к чужому паху — уж это дяде должно было прийтись по нраву. — Ты позволишь? — спросил всё же Люк с придыханием. — Позволишь тебя приласкать? — Да берись ты уже, негодяй. Стоило только коснуться возбуждения Эймонда, как тот сжался вокруг него тесно-тесно и издал тихий стон. От этого дивного звука внутри всё встало с ног на голову, перед глазами поплыло, а в паху запульсировало. Люк вторил сладким стоном, с силой сжав свободной рукой мускулистые бёдра, и задрожал. — А ну не вздумай! — отрезвил возглас Эймонда. — Не вздумай спустить внутрь, слышишь? Понял меня? — Д-да, Эймонд, я понял, — выдохнул Люк, чудом вспомнив, как складывать звуки в слова. — Понял. — И давай уже, двигайся сам, — велел тот и слегка приподнялся, давая пространство для манёвра. Внутри Эймонда было так мокро и тесно, так восхитительно горячо, что едва удалось совершить первый толчок. Дальше пошло легче: Эймонд сам начал двигаться навстречу — плавно и мягко, точно в танце. Люк бы ни за что не поверил, что дядя вообще способен на такую чуткую грацию, если бы не видел сейчас, если бы не трогал и не ощущал. Люцерис держался долго. Он выдержал смену позы, не сорвался, когда с желанных губ начали литься совсем уж хриплые стоны, и даже сумел переждать финал самого Эймонда, хотя, казалось, та дивная пульсация, что пошла изнутри, просто сведёт с ума. Но вытащить Люк не успел. Он искренне попытался, но Эймонд, пришибленный разрядкой, вдруг потянулся к его губам с одной единственной целью — подарить поцелуй. И Люк просто не выдержал: излился сразу, стоило чужому дыханию коснуться лица, и огласил о своём счастье восторженным стоном. — Седьмое пекло! — раздался грозный рёв мгновением после. — Да что ты за сволочь такая! Мало того, что остолоп, так ещё и… Эймонд продолжил сыпать проклятиями, и ещё не отошедший от финала Люцерис едва успел увернуться от хлёсткой пощёчины, шепча извинения. Второй удар он принял с достоинством, как и полагалось тому, чьё семя начало стекать по бедру разгневанного любовника. На третьем же Эймонд сжалился сам и, процедив ещё пару крепких слов, завалился рядом как был: ворчащий, злющий и остро пахнущий близостью. «Просто великолепный», — произнёс Люк, кажется, вслух, обнимая возмущённого дядю. Пускай всё прошло не так гладко и споро, как это было в сокровенных мечтаниях, он был уверен: загладить вину удастся, и этот раз явно не будет последним.