Fucking beautiful

Кровь на его руках еще теплая. Лика смотрит, как она стекает по сгибу локтя, тяжелыми каплями срывается вниз, на грязный бетонный пол, смешиваясь с опилками и пылью разбитых кукол. Кровь существа, что родилось на свет убивать. Плюшевая плоть, металлический каркас, но кровь — настоящая, алая, человеческая. Почти. Харли поднимает глаза. Синие. Темные. В них нет ни капли сожаления, только бездна, только шторм, что разбивает корабли о скалы. Взгляд тяжелый, усталый, но сейчас в нем вспыхивает что-то еще. Интерес. Голод. Он смотрит на нее так, будто видит впервые — и это правда так. Улыбка, похожая на оскал, обнажает зубы. Лика всегда боялась этой улыбки. Боялась Харли Сойера, доктора, гения, монстра, который пожертвовал бы миром ради своей компании. Но сейчас страх смешивается с чем-то липким, пульсирующим в горле, от чего перехватывает дыхание. Он протягивает руку. Ладонь в крови, пальцы чуть подрагивают от перенапряжения, но жест властный, не терпящий возражений. — Иди ко мне. Голос низкий, скрипучий, словно механизм, который давно не смазывали. В нем нет нежности. Есть приказ. Есть обещание. Есть что-то древнее, хищное, от чего у Лики подкашиваются колени. Она помнит его. Помнит, как тряслась в его кабинете, когда он проходил мимо, даже не взглянув. Прозопагнозия. Он не запоминал лица. Для него люди были функциями, винтиками, расходным материалом. А теперь он смотрит на нее. Впервые в жизни смотрит и видит. Девятнадцать лет. Ей всего девятнадцать, а ему — тридцать восемь. Она пришла сюда по дурацкой записке, поверила в призраков прошлого, в тайну заброшенной фабрики игрушек. И нашла его. Нашла то, что должно было убить ее, но почему-то медлит. Лика делает шаг. Пол хрустит под подошвой кроссовка. Еще шаг. Она видит его ближе — темные круги под глазами, въевшуюся в кожу гарь, тонкую полоску засохшей крови на скуле. Он выглядит изможденным. Безумным. Великолепным. Ее рука ложится в его ладонь. Кровь существа-убийцы пачкает ее пальцы — теплая, липкая, чуть сладковатая. Харли сжимает кисть, сильно, почти до боли, и тянет к себе. Лика подается вперед, в его запах — порох, старые чертежи, озоновое марево безумия. Он не помнит ее. Он даже не знает, кто она. Но в этом заброшенном царстве мертвых игрушек, впервые за долгие годы одиночества, Харли Сойер видит человека и не может не поддаться соблазну. Особенно сейчас. Особенно такую. Чертовски красивую. Чертовски живую. Чертовски его. Лика тянется к нему сама. Встает на цыпочки, цепляется свободной рукой за отворот его промасленной куртки и целует. Жестко. С отчаянием. Ее губы вминаются в его — обветренные, сухие, соленые от пота и пороха. На мгновение Харли застывает. Статуя. Глыба. А потом с тихим, гортанным рыком перехватывает инициативу. Его ладонь ложится ей на затылок, пальцы впиваются в волосы, дергают, запрокидывая голову. Теперь он целует ее сам. Властно. Глубоко. Язык скользит в рот, горячий, настойчивый, требовательный, и Лика чувствует металлический привкус крови — то ли его, то ли того существа, то ли уже своей, прокушенной губы. Земля уходит из-под ног. Бетонный пол исчезает, растворяется в тумане. Рывок — и она уже сидит на чем-то твердом, холодном. Стол. Край металлического стола, заваленного каким-то хламом, впивается в бедра через джинсы. Харли нависает сверху, раздвигает ее ноги коленом, втискивается между них так плотно, что становится трудно дышать. Его руки везде. Сжимают талию, ползут вверх, под футболку. Ладони горячие, шершавые, мозолистые. От них по коже бегут мурашки, а внизу живота тянет, ноет, разливается тяжелым, вязким жаром. — Черт… — выдыхает он ей в губы, отрываясь на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Голос. Великолепный. Хриплый, срывающийся, низкий, от которого вибрация уходит прямо в копчик. Лика всхлипывает, запрокидывает голову, открывая шею, и он принимает этот дар. Губы прижимаются к ключице, к яремной впадине, к бешено бьющейся жилке. Он кусает. Не больно, а именно так, чтобы осталось — след, метка, зарубка на память. Язык тут же зализывает укус, влажный, шершавый, дразнящий. — Какая же ты… — шепчет он куда-то в изгиб ее плеча, и слова теряются, тонут в поцелуях. Его пальцы дергают пряжку ее ремня. Нет, не расстегивают — именно дергают, нетерпеливо, почти срывая. Ткань джинсов натягивается, трещит по швам. Харли шипит сквозь зубы, злой на собственную неловкость, и это бесит его еще больше. Лика помогает — трясущимися руками расстегивает пуговицу, тянет молнию вниз. Он стягивает с нее джинсы вместе с бельем одним грубым, рваным движением. Холодный воздух фабрики касается разгоряченной кожи, и она вздрагивает, покрывается гусиной кожей, но внутри — пожар. Он отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Раздетую, полулежащую на столе среди ржавых шестеренок и обломков кукол. Растрепанную, с припухшими от поцелуев губами, с мутными от желания глазами. Изучает. Медленно. Голодно. Так, что хочется сжаться и одновременно раскрыться перед ним еще больше. Его ладонь ложится ей на внутреннюю сторону бедра. Пальцы давят, раздвигают, гладят нежную кожу, поднимаются выше. Лика задерживает дыхание. Ждет. Боится. Хочет. Пальцы касаются самого центра. Влажно. Горячо. Она уже мокрая, текучая, готовая. Харли хмыкает — довольно, согласно, — и надавливает. Скользит по складкам, дразнит, размазывает, заставляя ее выгибаться и тихо постанывать. А потом его палец упирается во вход. Давит. Чуть-чуть, пробуя, исследуя. Лика выгибается дугой, вцепившись ногтями ему в плечи. Чувствительно. Невыносимо. — Ты… — выдыхает она, пытаясь поймать его рот, но он уворачивается, смотрит в упор, и его палец давит сильнее, входя на одну фалангу. Тесно. С непривычки печет. Лика всхлипывает от легкой, давящей боли, смешанной с таким острым удовольствием, что темнеет в глазах. Харли замирает. Его лицо в дюйме от ее лица, дыхание горячее, рваное, зрачки расширены так, что синевы почти не видно. Он не вынимает пальца, но и не двигается. — Ты девственница? — спрашивает он. Не требует, не приказывает. Спрашивает. В голосе — удивление, тень неверия и что-то еще, темное, собственническое, от чего мурашки бегут по коже. Лика смотрит в его глаза, тонущие в шторме, и тонет сама. Кивает. Сглатывает. Ей нужно сказать, но горло сжимает спазмом. Тогда она просто шепчет, одними губами: — Да. Палец внутри надавливает чуть глубже — медленно, осторожно, растягивая. Лика шипит сквозь зубы, цепляется за него мертвой хваткой, но не отталкивает. Не хочет отталкивать. Хочет, чтобы это был он. Только он. Великолепное чудовище, которое видит ее впервые и берет так, будто она всегда была его. Харли сглатывает — кадык дергается на напряженной шее. Он закрывает глаза на секунду, и когда открывает их снова, в них плещется не просто голод. Там бездна. Там обещание. Там что-то первобытное, от чего у Лики перехватывает дыхание сильнее, чем от его пальца, медленно, осторожно двигающегося внутри. — Охренеть, — выдыхает он. И в этом «охренеть» смесь шока, торжества и чего-то еще, такого собственнического, такого животного, что у Лики внутри все обрывается. Он не убирает руку. Наоборот, палец скользит чуть глубже — ровно на фалангу, осторожно, почти нежно, вопреки своей грубой сути. Лика ахает, вцепляется ему в плечи, царапает ткань куртки. Чувствует, как он раздвигает ее изнутри, медленно, плавно, привыкая, давая ей привыкнуть. Смазки много, слишком много, она течет по его пальцу, по бедру, оставляя липкие, влажные дорожки. — Хорошо, — шепчет он, гипнотизируя взглядом. Его лицо в опасной близости, дыхание обжигает губы. — Хорошая моя. Он двигает пальцем. Медленно. Внутри. Лица не видит — только глаза. Темный океан в шторм. И голос. Великолепный, хриплый, сводящий с ума. — Я буду аккуратен. — Обещание, в которое трудно поверить, глядя на его руки в крови. Но она верит. По крайней мере хочет верить. Его большой палец находит клитор, давит, гладит в такт движениям. Лика стонет, скулит, выгибается навстречу, забывая, где она, кто она, зачем пришла. Есть только он. Только жар. Только влага, его пальцы внутри и это сводящее с ума чувство наполненности, когда он добавляет второй палец, растягивая, подготавливая. Боль приходит снова — легкая, тянущая. Но Харли тут же зализывает ее поцелуем, кусает мочку уха, шепчет что-то грязное, пошлое, от чего внутри все сжимается и тут же расслабляется, принимая его глубже. — Узкая… — его голос вибрирует где-то в самой глубине. — Боже, какая же ты узкая, маленькая. Он целует ее грудь, стягивает зубами чашечку лифчика, берет сосок в рот, сосет, посасывает, играет языком, пока пальцы внутри двигаются все быстрее, все настойчивее. Лика царапает его спину, кусает собственную губу до крови, чтобы не закричать слишком громко. Вкус металла во рту смешивается с его слюной, с запахом пота и возбуждения. Она чувствует, как его эрекция упирается ей в бедро даже сквозь ткань его брюк. Твердая. Горячая. Невыносимая. Лика тянется туда сама, кладет ладонь поверх ширинки, чувствует, как он дергается под ее рукой, как шумно выдыхает в ее шею. — Не спеши, — хрипит он, перехватывая ее запястье и прижимая к столу. — Дай я подготовлю тебя. Не хочу сделать больно. Слова противоречат его виду. Маньяк, убийца, доктор Сойер, которому плевать на всех, — говорит, что не хочет сделать ей больно. Лика всхлипывает от этого контраста, от этой нежности в жестокости, и разводит ноги шире, приглашая, умоляя продолжать. Пальцы внутри ускоряются. Второй, третий — туго, тесно, но уже не больно, а охренительно хорошо. Хлюпающие звуки заполняют тишину фабрики. Липко. Влажно. Грязно. И это самое прекрасное, что она когда-либо слышала. Харли отрывается от ее губ, смотрит в глаза. Его лицо блестит от пота, темные волосы прилипли ко лбу, взгляд безумный, абсолютно безумный, и в то же время сосредоточенный. Он следит за каждым ее вдохом, за каждой дрожью. — Больно? — спрашивает коротко, двигая пальцами медленнее, но глубже. Лика мотает головой. Нет. Не больно. Терпимо. Хорошо. Она сжимается вокруг него, и он шипит сквозь зубы. — Еще… — выдыхает она, сама не зная, о чем просит. — Еще, Харли. Он усмехается — криво, довольно, страшно. Заправляет прядь волос ей за ухо, и жест получается почти нежным, разрывая шаблоны. — Получишь, — обещает он, вводя пальцы на полную глубину и сжимая их там, растопыривая внутри нее. — Всё получишь, красавица. Я тебя так выебу, что забудешь, как дышать. Но сначала… Он наклоняется, проводит языком по влажной, скользкой дорожке от входа до клитора, слизывая её соки, и Лика вскрикивает, выгибаясь так сильно, что чуть не падает со стола. Харли придерживает её за бедра, вжимая в столешницу, и продолжает — жадно, глубоко, вылизывая её до тех пор, пока она не начинает захлёбываться собственными стонами, пока слёзы не текут по вискам, пока мир не сужается до его рта, его языка, его пальцев, до этого липкого, горячего, невозможного блаженства. Лика на грани. Балансирует на острие между болью и удовольствием, между криком и стоном, когда Харли отрывается от нее — медленно, с явным сожалением, облизывая блестящие, влажные губы. Во рту привкус ее — терпкий, сладкий, пьянящий. Лика скулит от потери, бессознательно тянется за ним, но он уже выпрямляется, нависает всей своей высотой, и в полумраке цеха заброшенной фабрики он кажется ей исполином. Чудовищем. Богом. — Тш-ш-ш, — выдыхает он, видя, как она дрожит. Голос низкий, хриплый, пробирающий до костей. — Тш-ш-ш, маленькая. Он расстегивает свои брюки. Лика слышит этот звук — треск ткани, звон металлической пряжки — и внутри все сжимается в тугой, болезненно-сладкий узел. Страх. Предвкушение. Дикое, первобытное желание, от которого темнеет в глазах. Харли берет ее за бедра — грубо, сильно, до синяков — и тянет на себя, смещая к самому краю стола. Холодная поверхность врезается в ягодицы, металл липнет к разгоряченной коже, но она не чувствует ничего, кроме него. Только его пальцы, сжимающие плоть. Только его член, тяжелый, горячий, скользящий по влажной складке, дразнящий вход. Лика всхлипывает. Громко. По-детски беспомощно. Подтягивает колени к груди, инстинктивно пытаясь защититься, закрыться, но Харли не позволяет — разводит ее ноги шире, почти до боли в суставах, заставляя раскрыться полностью, принять его. — Смотри на меня, — приказывает он, и его голос — сталь, обернутая в бархат. — Смотри, когда я буду входить в тебя. Хочу видеть твои глаза. Она поднимает ресницы. В глазах — слезы, зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Синие, темные, бездонные. В них боль и доверие. В них он. Головка касается входа — мокрого, горячего, пульсирующего. Лика чувствует, как он раздвигает ее медленно, миллиметр за миллиметром, и это непередаваемо — ощущение чужой плоти, впервые проникающей туда, куда не проникал никто. Тесно. Жжет. Харли шипит сквозь зубы, зажмуривается на секунду, и когда открывает глаза, в них плещется что-то первобытное. — Господи, какая же ты узкая, — выдыхает он, и в голосе слышен надрыв. — Как тиски… Расслабься, маленькая. Расслабься, прошу. Он двигается дальше — толчок, еще один. Медленно, мучительно медленно. Каждое движение — пытка для них обоих. Лика всхлипывает, вцепляясь ногтями ему в предплечья, жмурится так сильно, что под веками вспыхивают звезды. Слезы текут по вискам, скатываются за уши, теряются в волосах. Больно. Боже, как больно. Ощущение, что ее разрывают изнутри, растягивают каждую неподатливую складочку, ломают, делают своей. — Харли… — шепчет она, и это больше похоже на скулеж раненого зверька. — Харли… — Знаю, — выдыхает он ей в губы, наклоняясь и накрывая ее рот поцелуем. Не грубым, не требовательным — удивительно нежным, почти ласковым. Он целует ее так, будто извиняется. Так, будто молится. — Знаю, девочка моя. Терпи. Самая лучшая девочка. Терпи. Он замирает, войдя до половины. Чувствует, как она сжимается вокруг него — судорожно, ритмично, пытаясь приспособиться, принять чужеродную плоть. Его лоб касается ее лба, дыхание горячее, рваное, сбившееся. Он гладит ее по волосам — странный, разрывающий шаблоны жест от того, кто только что убивал. Лика чувствует, как он пульсирует внутри, как медленно, осторожно начинает двигаться — выходит почти полностью и снова давит внутрь, глубже, еще глубже. Она вскрикивает. Резко, пронзительно, когда он входит на всю длину и упирается во что-то, заставляет матку принять его. Слезы льются градом, она кусает губу до крови, вцепившись в его плечи так, что ногти, наверное, оставляют глубокие борозды. Колени подтягиваются сами, инстинктивно, но Харли тут же разводит их снова, прижимает ее бедра к столу, фиксирует. — Тшш, — шипит он сквозь зубы, и это скорее рык, чем утешение. — Тихо, не сжимайся так, или я кончу раньше, чем начну. Он двигается. Медленно, тягуче, растягивая каждое движение, каждое погружение. Лика чувствует, как по бедрам течет что-то липкое, горячее — смесь ее смазки и крови. Его кровь? Ее? Неважно. Важно только то, как он заполняет ее, как раздвигает изнутри, как каждым толчком прошивает насквозь, добираясь до самого нутра. — Какая же ты… — выдыхает Харли, и голос срывается на стон, когда она судорожно сжимается вокруг него. — Идеальная. Моя. Теперь моя. Он наклоняется, вбирает в рот ее сосок — набухший, чувствительный, ноет от каждого прикосновения. Обводит языком, прикусывает, зализывает, и Лика выгибается, забывая, как больно внизу, потому что сверху — огонь, сладкий, тягучий, сводящий с ума. Толчки становятся ритмичнее. Глубже. Увереннее. Харли вбивается в нее, и стол под ними ходит ходуном, скрипит, грозит развалиться. Лика всхлипывает на каждом движении — тихо, жалобно, утыкаясь лицом ему в шею, вдыхая запах пота, пороха, секса. Слезы катятся по щекам, падают ему на кожу, и он чувствует их соленую влагу. — Больно? — спрашивает он хрипло, на секунду замедляясь. — Да… — выдыхает она, но тут же прижимается сильнее, обхватывает его ногами за талию, заставляя войти глубже. — Не останавливайся… Харли стонет — громко, протяжно, теряя контроль. Вбивается резче, быстрее, и боль начинает отступать, сменяясь чем-то другим. Чем-то тягучим, горячим, что разливается внизу живота, заставляя дрожать каждую мышцу. Лика чувствует, как ее тело предает ее — как становится влажнее, как легче принимает его, как внутри зарождается дрожь, предвестник чего-то большего. — Харли… — шепчет она, и это имя звучит как молитва. — Знаю, — обрывает он, впиваясь поцелуем в ее губы — глубоким, влажным, почти грубым. Язык сплетается с ее языком, слюна смешивается, течет по подбородку. — Знаю, маленькая. Я чувствую. Ты так близко… Он просовывает руку между их телами, накрывает пальцами клитор — набухший, пульсирующий, мокрый от их общей влаги. Надавливает, давит, втирает, и Лика взрывается. Крик. Громкий, срывающий голос. Она выгибается так сильно, что кажется, позвоночник сейчас треснет. Судороги сотрясают тело, сжимают внутренности в тугой, пульсирующий узел. Она скулит, плачет, царапает его спину, вцепляется зубами в плечо, чтобы не закричать еще громче. Перед глазами взрываются сверхновые. Мир схлопывается в точку. Есть только он. Только его член внутри, пульсирующий в такт ее оргазму. Только его хриплый, торжествующий стон, когда она сжимается вокруг него с нечеловеческой силой. Харли ловит ее губы в поцелуе, глотая ее крики, и продолжает двигаться — медленно, растягивая ее удовольствие, вылизывая слезы с ее щек, шепча что-то бессвязное, ласковое, грязное. Он чувствует, как по члену течет ее оргазм, как смешивается с кровью, делая скольжение легче, интимнее, влажнее. И когда ее судороги стихают, когда она обмякает на столе, тяжело дыша, мокрая, липкая, вся его, Харли позволяет себе отпустить контроль. Вбивается в нее еще несколько раз — резко, глубоко, почти жестоко — и замирает, утыкаясь лбом в ее плечо. Толчки семени внутри — горячие, обильные, наполняющие. Он кончает долго, протяжно, с рыком, от которого вибрирует воздух. Сжимает ее бедра до синяков, вжимает в себя, будто хочет, чтобы она запомнила это ощущение навсегда. Будто клеймит изнутри. Тишина. Только их сбитое дыхание, только стук двух сердец, только капающая где-то вода. Харли поднимает голову, смотрит на нее. Лика мокрая, растрепанная, со следами слез на щеках, со следами его укусов на шее, с его семенем, вытекающим из разбитых, ноющих губ внизу. Самая красивая, которую он видел в своей жизни. И он не помнит ее лица. Но это тело, этот запах, эти всхлипы — он запомнит навсегда. — Моя, — хрипит он, проводя пальцем по ее скуле, стирая соленую влагу. — Только моя. Лика смотрит в его штормовые глаза и тонет. Снова. И хочет тонуть вечно.