Если бы не было тебя – не было бы и меня

      Тассир помнил тот день как вчера, хотя всё это произошло в разрозненном пространственно-временном континууме непонятное количество времени назад или вперёд.       Он был долговязым и тогда, не только сейчас. С острыми выступающими косточками запястья и щиколоток, торчащими позвонками, длинными тонкими пальцами и синими глазами, похожими на яркую стекляшку. Он улыбался томно, тонко и неизменно загадочно прятал взгляд, одёргивая себя, чтобы напомнить, что, что бы странного ни произошло вокруг, он всё ещё такой же нормальный человек.       Был вечер. Звёзды зажигались, и ночной ветер трепал его светлые волосы, шелестел ими и укладывал по-разному на плечах, лбу и спине. Океан шептал что-то неразборчивое, и Тассир откинулся на отставленные назад руки, запрокинув голову к небу. Было благостно.       Он почувствовал прикосновение к лицу.       Открывать глаза было лениво, и он не стал утруждаться. Прикосновение, начавшееся со скулы, осторожно скользнуло вниз, очертив его щёку, и задержалось на подбородке, будто боялось спугнуть. Тассир позабавленно дёрнул уголками тонких бледных губ, и прикосновение сместилось. Будто подушечки пальцев слегка хлопнули его по насмешливым губами, недовольные чужой иронией. Впрочем, они тут же сжалились и одарили губы лаской, проводя по ним от одного уголка к другому.       Тассиру было ленно, но его извечному ехидству и игривости это не могло помешать, и он попытался лизнуть не ожидавшие такого пальцы. Язык скользнул быстро, но вполне ожидаемо никого задеть не удалось. Прикосновение исчезло.       Эфиры — так они их называли. Появлялись, исчезали, снова появлялись. Они наполняли мир яркими красками, очерчивали грани предметов, лепили всё сущее. Тассира не существовало бы, если бы одному из них не стало скучно.       Он чуть приоткрыл глаза, никого не увидел, и закрыл их обратно, не переживая и никак не меняя расслабленной позы. Прикосновение вернулось.       Оно запуталось в пряди волос попавшей в сети рыбкой, разметало их. Будто невзначай коснулось задней стороны шеи, и Тассир не смог не вздрогнуть от этого прикосновения, но вздох удержал, закусив губу. — Прости-прости, — попытался вернуть касание Тассир, закидывая руку за голову и пытаясь приманить прикосновение к своим пальцам. — Я не буду двигаться, продолжай.       Слегка пошевелил пальцами, надеясь, что эфир лишь не заметил его потуг.       И расстроился, когда прикосновение не вернулось. Сел нормально, подобрав под себя ноги, и запустил пальцы в песок, задумчиво его перебирая и разглядывая в поисках цветных крупинок. — Приходи ещё, — сказал Тассир не глядя. — Я буду ждать.       И послушно раскрыл губы, издавая удивлённый вздох, когда в этот раз губ коснулись уже не пальцы. Тассир рефлекторно и бессмысленно взмахнул рукой, но чужие губы уже отстранились, подарив последнее движение, и бесплотный дух ухватить не получилось.       Тассир замер в одиночестве. Почему-то теперь он и правда знал, что остался один.       Он так там и сидел на берегу, то вставая прогуляться и поиграться с волнами, то отходя обратно к песчаным дюнам, принимаясь перебирать их руками.       Один взмах ресниц — и больше не ночь. Вокруг него теперь высокие потолки и витражи в окнах, а ноги, без его ведома идущие вперёд, стучат каблуками остроносых туфель. Он в мантии волшебника, и в руках его зажаты папки с бумагами и сияющий шар с будто заточённым внутрь космосом.       Он не знает, что это за бумаги.       Точнее, знает. Вернее, внутренне понимает, что это такое. Это его выпускная работа для академии. И он даже может дословно её вспомнить — он потратил на неё бесконечное количество бессонных ночей. Точнее, на самом деле не потратил, но… Но он знает, что потратил. Хотя не тратил. И вообще, он только что бродил по пляжу, гоняя по кругу вспоминая о единственном поцелуе, которого бы желал в своей жизни.       Волнение включается как по щелчку, и он сбивается с шага и закашливается от запершившего горла. Встаёт истуканом перед дверями, и чувствует, как тело сдавливает страхом, парализует. Но двери распахиваются, и комиссия смотрит прямо на него. И он смотрит на них, чувствуя, как губы слиплись между собой, и сам он теперь нем, как тот космический шар в его руках. — Я… — выдавливает он робко, почти блеяще.       Загривка касаются пальцы.       Тассир почти подпрыгивает на месте, за страхом не почувствовав своего эфира. Своего… Быстро же он привык. — Меня зовут Тассир, выпускной курс артефакторики.       Беспристрастные и безэмоциональные члены комиссии принимаются шуршать бумажками, выискивая его имя в списках. А прикосновение смещается. Оно проводит вниз от линии роста волос по оголённой из-за собранных в высокую причёску волос шее, чуть подлезает под свободный ворот робы, дразняще проходит по загривку. Но, к счастью, не лезет глубже, и принимается просто вдоль позвоночника вышагивать пальцами вниз до поясницы. — Расскажите нам про свой проект. — шелестит ему древний, едва не осыпающийся прахом, маг.       Прикосновение обрывается, чтобы после вернуться всей ладонью, успокаивающе ложащейся на поясницу.       Эфир не говорит, но Тассир чувствует поддержку. Чувствует, что в него верят. Чувствует, что его поймают.       И тем болезненнее в следующий раз — он будет называть это сценой — попасть в какое-то странное место. Мир ощущается странно, чужим. Все рукоплещут, и Тассир понимает, что рукоплещут они тому, кто держит Тассира. Тассир испытывает отголоски ужаса и адреналина, его грудь в распахнутом халате практикующего мага вздымается высоко и тревожно. Он чувствует, что эта сцена не будет благостной.       В этой сцене эфир не защитник.       Тассир чувствует, с какой любовью эфир вырисовывает сияние над его спасителем. Тот колется жёсткими латами — кто вообще делает их из металла, это ведь прошлый век? — и взгляд нет-нет, да соскальзывает на виднеющуюся в вырезе бледную худую грудь.       Это вызывает тяжёлое, тревожное чувство.       Тассир не хочет, чтобы кто-то на него так смотрел. Тассир хочет, чтобы это было позволено только его эфиру. Только тому можно раскрывать полы его одежды — но не в этой ситуации. Маг упорно пытается закутаться в одежду, но коварный эфир тут как тут. Он отводит руки, путает в одежде ещё сильнее, и мечущийся в чужих руках Тассир оказывается не только с оголённой грудью, но и с плечом, по которому змеится татуировка мага. — Я рад, что мне достался такой приз, — низким голосом рокочет здоровяк, и Тассира тянет протестовать. — Мне тоже, — против его воли вырывается из груди.       Тассир готов кричать. Особенно из-за злости на эфира. Предатель! Изменник! Вероломец!       «Тише, тише», — шепчет ему звоном колокольчиков на ухо эфир. — «Я так его люблю, он такой хороший. Как было бы хорошо, если бы два самых любимых мной существа полюбили бы друг друга».       «Нет!» — думает, Тассир. Он — не хочет. Он хочет получать поцелуи только от эфира. И дарить их самостоятельно и добровольно, а не когда эфир, приманивающий поцелуем, резко заставляет целовать незнакомца. Держит за щёки, не даёт отвернуть головы.       Чужая борода колется. Чужие руки ныряют в вырез, оглаживая грудь. Это чужое! Это не так, как эфир! Это не…       Тассир так рад, наконец, оказаться снова в своём мире. Тот ощущается родным. Без запаха металла. Без чужих наглых рук и мучающих поцелуев. — Поцелуй меня, поцелуй! — шепчет он эфиру, тянет руки.       И понимает, что руки совсем маленькие. Меньше, чем в ту сцену, где его дразнили на пляже. И он уж всяко младше чем когда защищался перед комиссией.       Вокруг высокий светлый лес, и Тассир откуда-то знает, что сейчас будет.       Это начало его истории. Не та сцена на пляже. Эта. Его ведут к алтарю, каменному, поросшему мхом, изукрашенному древними узорами. Седой старик с длинными распущенными волосами и в простой робе читает катрены, поводит тлеющим пучком трав, и Тассир делает вдох, нюхая. Ему нравится этот запах.       Музыка, спокойная и нежная, льётся со всех сторон, на душе вовсе не страшно, и Тассир вытягивает руки над алтарём, как ему велят. Вытягивает, и почти готов петь от счастья, когда в ладони опускаются руки эфира. Невидимые, но ощутимые. Тёплые, родные, их бы Тассир хотел держать в своих руках вечно.       Его руки мягко пожимают, и история заверчивается быстрее.       Тассир едва успевает опомниться, как из одной сцены перепрыгивает в другую. Тут он старше, здесь моложе, здесь почти такой же возраст. Тут он на смертном одре, тут он пирует с друзьями.       Но есть сцены, в которых он хотел бы задержаться подольше.       Когда родные руки всё-таки спускают по плечам распахнутый верхний халат. Когда они развязывают пояс, о котором впопыхах забыли. Тассир откидывает одежду. Тянется сбросить и нижние слои, и руки ему помогают. Когда вместо того, чтобы пытаться рисовать ему любовников, эфир рисует любовником самого себя. Всё как и было задумано.       Тассир существует только для своего эфира. Может, так и не задумывалось, но у него есть личность, душа и собственные чувства, над которыми даже у эфира нет полной власти.       Тассир выгибается, откидывая голову назад и отводя волосы. Губы касаются гибкой шеи, спускаясь ниже, к груди, и их касания такие тёплые и идеальные, что Тассир скулит только от одного этого, кусая пальцы. Руки эфира проводят по рёбрам, и маг подаётся им навстречу, мечтая целиком отдаться на их волю.       Простыни не расстеленной постели прохладные, щекочущие чувствительную кожу, когда Тассир на них опускается. Губы и руки напирают, склоняя его всё ниже и ниже. Впрочем, он совсем не против. Он сделал бы для своего эфира что угодно.       Губы будто знают, где коснуться, и Тассир только и может, что тянуть свои руки в жажде зацепиться. И ему отвечают.       Эфир переплетает свои пальцы с чужими, и продолжает оставлять поцелуи, заставляя Тассира дышать поверхностно и часто. Каждый новый поцелуй не предугадать. Ни в один из разов не получилось. Не так, как когда эфир пытался придумать ему мужа или жену. Эфир совсем другой, и ощущения тоже другие.       Тассир разводит колени, открываясь, распалённый, жаждущий. Гнёт поясницу и тянется к рукам, к ласкам всем этим дурманящим. Он плывёт, и не способен был бы выдавить из себя ни слова связного, только «ещё, ещё ещё».       Но эфиру ничего не надо слышать, чтобы понять.       Он и сам не говорит в своём мире — единственная причина, по которой Тассир соглашается путешествовать во враждебные чужие.       Руки эфира аккуратно выбираются из его хватки, подключаясь к губам, и маг изнывает. Хнычет, мечется по постели и невольно дёргает головой в попытке насадиться на пальцы глубже, доставить себе ещё больше удовольствия и…       Всё пропадает.       Рук больше нет.       Эфира нет.       Он один.       Возбуждённый, неудовлетворённый, и застывший до следующей сцены в этом мучительно-сладком моменте.

***

— Расстроен, что концовки нет? — смешок. — Потому что у тебя не дошли руки продумать меня и мир до конца. Но… — синие глаза смотрят в душу, всё как и задумывалось изначально. — я был бы рад, если бы ты ещё раз вспомнил меня перед сном и сдвинул меня хоть ещё на шаг.       Тассир выгибается, садится на постели, смещает ноги, отчего одно бедро красиво оказывается поверх другого. Волосы растекаются по спине. Его пальцы пробегаются по груди и спускаются к низу живота, проскальзывая мимо паха. Он хнычет, ёрзает, и страшно хочет приласкать себя — хотя рука неизменно уходит в сторону. И смотрит своими потемневшими измученными глазами, манящими, жаждущими. — Пожалуйста… Я так жду тебя… Автор… Эфир…