Дом, где никто не хотел умирать

Первые пятьдесят лет были самыми страшными. Чонгук еще чувствовал себя человеком. Он еще помнил запах красок и тепло рук Тэхёна. И именно за это Юн наказывал его больнее всего. Поскольку Чонгук был слеп в мире живых, в мире Жнецов его зрение стало абсолютным, но специфическим. Он не видел лиц, он видел цвета душ. — Смотри, Маляр! — Юн тыкал его носом в душу какого-нибудь корыстного торговца. — Видишь эту желчь? Это его жадность. Если ты просто заберешь его, он застрянет в горле у Вечности. Рисуй! Исправляй этот набросок! Чонгук поначалу отказывался. Он пытался сострадать. Но Юн просто оставлял его один на один с агонизирующими душами в «серой зоне», где время растягивалось в бесконечность. Итог: Чонгук научился отключать эмпатию, чтобы просто прекратить этот невыносимый шум чужой боли. Он начал работать кистью не из любви, а ради тишины. Чи отвечал за «лоск». Он учил Чонгука, что Жнец Созидания не имеет права на неопрятность. — Ты — лицо нашего ведомства, милый, — шептал Чи, заставляя Чонгука по сто раз переделывать посмертную маску несчастной девушки. — Если ты оставишь на её душе хоть каплю своей собственной скорби, она не взлетит. Ты должен быть стерилен. Чи заставлял его «выжигать» в себе человеческие реакции. Если Чонгук начинал дрожать — Чи забирал у него возможность чувствовать тепло на десять лет. Итог: К 1080-му году Чонгук перестал мерзнуть. И перестал греться. Его кожа стала фарфоровой, а движения — пугающе грациозными. Но именно в этой ледяной точке, когда от человека в нем, казалось, не осталось даже тени, он осознал, на какой шаг решился. Он был стоек в своем желании отыскать Тэхёна, но в этот момент он впервые по-настоящему испугался потерять самое малое, что у него осталось — своё «Я». И тогда Жизнь пришла к нему сама. Она пришла тихо, без шума, чтобы не спугнуть остатки его сознания. Сначала Чонгук начал различать цвета в мире живых. Размытые контуры, бывшие для него лишь туманом, вдруг приобрели четкие, почти болезненные очертания. Он видел всё: как дрожит роса, как стареет дерево, как падает солнечный луч. Это пугало его, но в то же время давало небывалую силу. Он стал слышать мысли тех, кто собирался покинуть этот мир. Он превратился в их Душеприказчика — единственного свидетеля их последней истины, их несказанных слов и тайных сожалений. Но дар Жизни не остановился на смертных. Чонгук, сохраняя свой пустой, «слепой» взгляд, начал видеть и слышать мысли самих демонов. Это было его тайное торжество. Он видел, как Юн, пряча руки за спину после очередной резни, втайне мечтает о запахе спелых мандаринов и мелодии флейты, которую подслушал в мире людей. Он видел, как Чи, облаченный в обязательный черный, в своих мечтах носит сияющие, расшитые золотом одежды. Но важнее всего было другое: Чонгук видел нити, связывающие этих двоих. Он слышал их мысли друг о друге — те самые, в которых холодные демоны становились пугающе небезразличными, почти живыми. Он искусно скрывал это. Он продолжал быть «фарфоровым Жнецом», но теперь он знал: если даже демоны не смогли убить в себе жизнь, то и он не пропадет. Теперь он не просто рисовал — он вел свою игру. К 1095-му году Чонгук понял, что он — гений. Его «картины» смерти стали настолько совершенными, что даже демоны засматривались. Он научился вплетать в эфир золото и запах соснового угля. Это стало его визитной карточкой. — Ого, — сказал Юн, глядя на работу Чони в 1105 году. — Ты сделал из этого висельника настоящего принца. Зачем? — Потому что я так хочу, — ответил Чонгук. Это были его первые слова за десять лет. — Потому что в этом мире только я решаю, каким будет финал. Год 1145. Грязная окраина Кэгёна. Чонгук стоит над телом старой женщины. Вокруг — нищета, вонь и безнадега. Юн стоит рядом, поплевывая на землю. — Ну что, Маляр? Опять будешь рисовать ей розовые сады? Давай быстрее, у нас по графику еще рынок, там сегодня резня. Чонгук не отвечает сразу. Он слышит. Слышит, как в угасающем сознании старухи, среди хрипов и боли, отчетливо звучит одна-единственная мысль: «Я никогда не склоняла головы. Даже когда они отнимали последний кусок хлеба, я смотрела им в глаза». Чонгук медленно поднимает руку. Его кисть теперь не деревянная — она соткана из его собственной воли. — Нет, — спокойно говорит он. — Сады — это скучно. Я нарисую ей гордость. Она всю жизнь пресмыкалась — так думали те, кто видел её в пыли. Но я нарисую её правду. Пусть уйдет так, словно она — королева, которая просто решила оставить этот мир нищим. Он делает один резкий, точный мазок. Душа старухи вспыхивает нежно-фиолетовым — цветом монаршего достоинства. Она расправляет плечи и уходит в воронку с такой величественной осанкой, что Юн невольно присвистывает. — Слушай, а ты растешь, — ухмыляется демон. — Раньше ты бы рыдал над её лохмотьями. А теперь… тебе просто нравится процесс, да? Чонгук поворачивает к нему свое идеальное, холодное лицо. В его голове в этот момент звучит музыка, которую Юн так старательно прячет в своей памяти, и аромат мандаринов перебивает вонь окраины. — Процесс — это всё, что у меня есть, Юн. А теперь идем на рынок. Мне не терпится посмотреть, какого цвета будут там краски. К двенадцатому веку Юн начал выходить из себя. Он ожидал, что Чонгук станет холодным станком для переработки душ, но «мальчишка» начал проявлять опасное своеволие. Юн притащил Чонгука на пепелище после набега. Там находилась душа молодого парня, чья жизнь оборвалась на полуслове. — Просто сотри его, Гук, — рычал Юн. — Он пустой. В нём нет ничего ценного для нашего банка. Вычеркни его и пошли, у меня горло пересохло. Но Чонгук замер. Он не просто видел «пустоту», он слышал отчаянный, захлебывающийся крик парня о том, как пахнет утренний хлеб в пекарне его отца и как он обещал девушке вернуться к празднику урожая. Огонек внутри Чонгука отозвался на несправедливость этой смерти. Вместо того чтобы послушаться, Чони опустился на колени и начал «вдыхать» жизнь в этот финал. Он не просто рисовал, он, как Душеприказчик, вплетал в душу парня его же собственные воспоминания, делая его уход триумфальным. — Что ты творишь?! — взревел Юн. — Ты тратишь энергию впустую! — Я не трачу, — спокойно ответил Чонгук, и в его глазах на мгновение вспыхнуло то самое золото Демиурга. — Я возвращаю ему то, что у него отняли. Это мой протест против твоей серости, Юн. Чи тоже был недоволен. Его пугало, что Чонгук оставляет в душах слишком много «человеческого». — Милый, ты же делаешь их уязвимыми, — ворковал Чи, пытаясь отобрать у Чонгука его призрачную кисть. — Зачем им эта память о боли и тепле? Им нужно забвение. (Чи в этот момент думал о своих золотых шелках, мечтая забыть о черном жнецовском плаще так же сильно, как эти души — о жизни). — Забвение — это для вас, — огрызнулся Чонгук, глядя Чи прямо в глаза и видя в его мыслях блеск запретной парчи. — А я хочу, чтобы они помнили, что были живыми. Это стало их главной точкой разлома. Демоны хотели жнеца, а Чонгук продолжал оставаться творцом. Он начал втайне от Судьбы «контрабандой» проносить в мир смерти кусочки жизни, используя свои глаза и уши как единственный достоверный источник. Год 1160. Юн швырнул свиток на землю и прижал Чонгука к холодной стене. — Слушай сюда, поцелованный! Ты думаешь, ты здесь особенный? Думаешь, твой дар дает тебе право портить наши списки? Судьба уже начинает задавать вопросы, почему после твоего визита души уходят «слишком яркими». Ты привлекаешь внимание, идиот! Чонгук даже не дрогнул. Он смотрел на Юна с той самой дерзостью, которая рождается из абсолютной верности своему внутреннему свету. В этот момент он слышал, как в голове демона, за ширмой ярости, испуганно дрожит та самая мелодия флейты. Юн боялся не за Чонгука — он боялся, что яркость «Маляра» выжжет его собственные тайные сокровища. — Тебе не нравится яркость, Юн? — Чонгук усмехнулся, и эта усмешка была острее любого клинка. — Потому что на её фоне ты кажешься еще чернее? Или потому, что в этом свете слишком отчетливо пахнет… мандаринами? Юн на мгновение осекся, его зрачки сузились. — Я — демон, мне положено быть черным! — гаркнул он, пытаясь заглушить страх разоблачения. — А я — Созидатель. И пока во мне горит этот огонь, я буду поджигать твое чертово кладбище каждый раз, когда мне принесут душу, которая заслуживала большего, чем просто забвение. Ты можешь носить свою тьму как доспех, Юн, но я-то знаю, что под ней ты прячешь то же самое, за что наказываешь меня. Юн замахнулся, чтобы ударить его, но рука застыла в воздухе. Он увидел, что от Чонгука исходит не просто свет, а тепло. Это было не физическое тепло живого тела, а фантомный жар памяти Демиурга — тот самый «поцелуй Жизни», который Чонгук научился транслировать в мир Смерти. Для демона это было невыносимо, как открытый огонь. — Ты сгоришь, Маляр, — прошипел Юн, отступая и нервно поправляя рукав, словно пытаясь скрыть запах цитрусов, который, как ему казалось, теперь исходил от него самого. — Ты не сможешь вечно греть этот холодный мир. Рано или поздно ты выдохнешься. И тогда я посмотрю, что останется от твоего протеста. Чон поправил воротник своего черного плаща, на мгновение вспомнив о Чи и его мечтах о золотых шелках. Он понял: они оба — и Юн, и Чи — ненавидят его за то, что он позволяет себе быть тем, кем они быть не смеют. — Когда я выдохнусь, Юн, мир хотя бы запомнит, что здесь было светло. А теперь дай мне следующий список. Кажется, там кто-нибудь ждет своей порции «лишней» красоты. И не забудь стереть с лица это выражение — оно слишком… человеческое.

***

Чони сидел на краю обрыва, глядя на волны. В мире людей штормило, и он видел каждую каплю пены так отчетливо, словно мог её коснуться. В руках у него была пустая раковина, которую он только что «расписал» для души утонувшего рыбака, вложив в неё шум прибоя и тепло очага, чтобы старик не тосковал по дому в пустоте. Юн подошел сзади, его вид был необычно серьезен. Чонгук услышал его приближение раньше, чем шаги — в голове демона вихрем крутились мысли о предстоящем отдыхе и… странное, щемящее предвкушение. — Маляр. Завтра наступает 1300-й. Судьба прислала приглашение. Чонгук не обернулся. Его взгляд был прикован к горизонту. — И что там? Очередная война? — Хуже, — Юн сплюнул в пенное море. — Судьба заскучала… а это значит, что нам с Чи придется сидеть в Канцелярии и выслушивать его бредни за последние лет триста! Этот парень, когда трезвый — зануда, а когда выпьет — вообще не заткнуть. — Ну, так не ходите, — равнодушно предложил Чони, зная ответ наперед. — Ты понятия не имеешь, какое у Судьбы Макколи! — Юн выглядел слишком живым для демона. В его глазах на мгновение отразился блеск, который Чонгук уже привык называть «человеческим». Он «слышал», как Юн представляет себе этот вечер: Чи в кои-то веки расслабит свой воротник, и они смогут поговорить не о списках смертников, а о чем-то… своем. — А тебе-то что? — Чонгук пожал плечами, не скрывая легкой иронии. — Напиться вы и так не сможете, на нас спиртное не действует. — Сам процесс! — наконец выдал Юн, раздраженно махнув рукой. — Да ну тебя, ты кроме своей кисти ничего знать не хочешь. У тебя вместо крови — краска, маляр. Он замолчал, глядя на Чонгука с какой-то странной, почти отцовской гордостью, которую тут же попытался скрыть за грубостью. — В общем и целом, маляр, меня и Чи завтра не будет. Остаешься за главного. Я в тебя верю — не подведи, иначе Джинни выставит нам счет, который мы не оплатим и за вечность. Бывай! Юн ушел, а Чони остался сидеть на обрыве. Он сжал раковину в ладони. Завтра наступит 1300 год. Время, когда Тэхён должен вернуться в круговорот. Чон знал это. Он слышал это в шепоте Судьбы, он видел это в четких контурах наступающего рассвета. Завтра он останется один — без надсмотрщиков, без Чи и Юна. Только он, его кисть и весь мир, в котором он наконец-то начнет свои настоящие поиски. Первая ночь 1300 года. Здесь не было времени, только бесконечное сумеречное небо. Посреди пустоты стоял простой низкий столик, заставленный закусками, и несколько пузатых бутылок Макколи. Судьба, облаченный в тяжелые шелка цвета лунного камня, которые подчеркивали его безупречную, почти неземную красоту, тяжело вздохнул. Он изящным движением плеснул мутную жидкость в чаши. Напротив него, по-хозяйски развалившись, сидели Юн и Чи. Юн уже вовсю жевал сушеную рыбу, а Чи внимательно рассматривал свои идеальные манжеты. — Скучно, — Джинни подпер щеку ладонью, и его перстни тускло блеснули в сумраке. — Как же мне скучно, мальчики. Люди умирают так предсказуемо. Рождаются, воюют, плодятся, дохнут… одни и те же ошибки из века в век. У меня от этой монотонности скоро мигрень начнется. Вся эта «вселенская гармония» — такая тягомотина. — Ну, наш Маляр скучать не дает, — хмыкнул Юн, кивая куда-то вниз, в сторону мира людей. — Видал, что он в Корё устроил? Там после его «правок» души светятся так, что чертям в аду слепит. Чистый саботаж отчетности. В глазах Джинни на мгновение вспыхнули и погасли холодные молнии. Он замер, чувствуя, как через тысячи ли в его сознание впивается чужая, раскаленная мысль. Он буквально провалился в голову Чон-и, заставая его в момент высшего откровения. «Почему я, способный создавать целые миры, подчиняюсь чужим спискам? Я — Демиург!» — этот крик Чони внутри ментальной связи ударил Джина сильнее, чем любое макколли. «Демиург, значит? — Джинни насмешливо оскалился внутри этого безмолвного диалога, пропуская искры чужого бунта сквозь свои пальцы. — Громко мыслишь, Маляр. Слишком громко для того, кто связан контрактом. Ты возомнил себя Творцом, пока я жду тебя за этим столом? Что ж, рискни. Открой свои карты, если не боишься, что я переломлю твою кисть пополам». Чонгук на своих скалах замер, принимая этот вызов, и давление в голове Джина стало почти невыносимым, прежде чем связь оборвалась. — Видал, — Джинни пригубил напиток, слегка поморщившись, возвращаясь к реальности и стараясь, чтобы его рука с чашей не дрогнула под взглядом Юна. — Ваш Чон-и — единственный, кто еще хоть как-то развлекает мою депрессию. Но баланс… ох, этот проклятый баланс. Порядок постоянно ноет мне в уши, что хаоса стало слишком много. Всё должно быть по линеечке, всё должно быть стерильно. Тьфу. Чи игриво приподнял бровь: — И что же ты придумал, Великий? Нашлешь на него инквизицию? Или выпишешь штраф за излишнее использование золотой краски в загробном мире? Джинни загадочно улыбнулся, и в этой улыбке было столько же вековой горечи, сколько и искреннего лукавства. — Нет. Зачем портить такой яркий экземпляр? Я просто решил, что пора выпустить того… залежалого. Помните Генерала из Чосона, 1026-й год? Юн и Чи слушали, затаив дыхание. Джинни, смакуя момент, подлил себе еще Макколи и продолжил, подмигнув демонам: — Так вот, сидит он, значит, на этой скамье в Канцелярии. Триста лет сидит! Ногти не грызет, не вздыхает. Стена, а не человек. Я подхожу к нему, сажусь рядом — так, чисто по-соседски. Рассказал ему всё: и про Чон-и, и про глаза, которых того лишил Ван, и про то, как тот теперь из каждой смерти делает фестиваль красок. Думал, ну хоть сейчас в нем что-то хрустнет. — И что он? — Юн подался вперед, даже забыв про рыбу. — А он смотрит на меня так, будто я ему погоду на завтра зачитываю, — Джинни рассмеялся, картинно разведя руками. — Пустота, мальчики. Абсолютный ноль. И вот тут я понял: это же идеальный материал! Я наклонился к нему и говорю: «Слушай, Генерал. Очередь твоя — еще на пару веков, не меньше. Бюрократия, сам понимаешь. Будешь сидеть тут и пылью покрываться? Или сделаешь шаг в сторону? У тебя ведь для Жнеца — полный комплект. Выправка — загляденье, сталь в голосе — аж у меня мурашки… и главное — бинго! — отсутствие сердца. Никаких соплей, никаких привязанностей. Ну что, служивый? Идешь ко мне Жнецом Порядка? Считай это повышением без очереди». — И он согласился? — Чи недоверчиво хмыкнул. — Просто так? — Он даже не спросил, какая зарплата или привилегии, — Джинни отсалютовал чашей пустоте. — Он просто встал, поправил свои невидимые доспехи и сказал: «Я принимаю назначение. Где мой список?». Но за этой глянцевой историей, в глубине разума Джина, куда сейчас транслировался каждый вздох Судьбы, Чонгук видел совсем другую картину. Там, в серой тишине архива, Генерал Ким Тэхён остался все тем же непреклонным воякой. Он поднял взгляд на Джинни — тяжелый, выжигающий, — и в этом взгляде было столько памяти, что Судьба на секунду захлебнулся собственной скукой. «Ты закончил свой цирк, Судьба?» — голос Генерала прозвучал не как согласие, а как приговор. — «Тебе нужен Жнец Порядка? Тот, кто будет держать в узде хаос и следить за твоими нитями? Хорошо. Я надену твой плащ. Я стану твоим холодом. Но у этой службы есть цена. И ты её знаешь». Джинни в той памяти нервно облизнул губы, чувствуя, как его «идеальный солдат» диктует свои условия. «Где он, Джинни?» — Тэхён сделал шаг вперед, и само пространство Канцелярии вздрогнуло от этой непоколебимой воли. — Я триста лет и шагу не сделал, чтобы приблизиться к тебе. И знаешь почему? Потому что, стоя тут, на одном месте, я все еще мог помнить его глаза, его голос и его " Я люблю тебя, Ким Тэхён!» Ты сказал, что он больше не человек. Так скажи мне правду: где мой Чони?» Джинни, припёртый к стенке этой тихой яростью, ответил почти шепотом: «Твой Чони… он больше не живет среди людей. Но и в списках мертвых его имени нет. Он застрял там, где не действуют правила мира смертных. Если хочешь его найти — тебе нужны полномочия Жнеца. Тебе нужен доступ к границам миров». Тэхён на секунду прикрыл глаза, и Чонгук, подслушивающий это на скалах, почувствовал, как по его собственной коже пробежала дрожь узнавания. Тэхён не забыл. Тэхён шел на сделку с Судьбой только ради него. «Я принимаю назначение, — выдохнул Генерал, открывая глаза. — Дай мне список. Я найду того, кто не числится ни в живых, ни в мертвых». Джинни на мгновение замолчал, глядя в свою чашу. — Я дал ему клинок и отправил вниз. Но знаете, что самое забавное? — Джинни поднял взгляд на демонов, и в его глазах промелькнуло нечто пугающее. — Я ведь не соврал. У него действительно идеальный набор для Жнеца. Кроме одной маленькой детали, про которую я «забыл» упомянуть… Его сердце ведь не исчезло. Оно просто бьется в другом теле. И когда эти двое встретятся… ох, я бы посмотрел на лицо вашего Маляра, когда он поймет, что его «спасение» пришло его уничтожить. А внутри, в тайном уголке сознания, он злорадно подумал, обращаясь к Чон-и: «Ну что, Демиург? Твой Хён идет за тобой. Но помни: он подписал контракт на Порядок в целых семьсот лет. И когда он тебя найдет, он будет обязан «исправить» тебя согласно уставу. Тебе всё еще хочется встретиться с ним прямо сейчас?» Юн медленно кивнул, осознавая масштаб подставы. — Джинни, ты — гениальный гад. Ты не просто нашел ему работу. Ты превратил его в идеальное оружие против того единственного человека, который его всё еще любит. — Работа такая, — Джинни беззаботно махнул рукой. — За баланс! Пейте, а то Макколи выдохнется. У нас впереди целый четырнадцатый век. Обещаю, это будет незабываемо. Юн уже потянулся за последним куском рыбы, когда Джинни, посмеиваясь, пригрозил ему пальцем. — Но знаете, что самое забавное? — Джинни прищурился, вспоминая финал их сделки в канцелярии. — Этот Генерал даже в виде Жнеца остался верен своей привычке докладывать по форме. Когда он принял клинок, он не просто ушел. Он развернулся, посмотрел мне прямо в глаза — а вы знаете, мой взгляд не каждый выдержит — и чеканно так выдал: «Раз я теперь на службе у Порядка, я буду приходить к вам по каждому непонятному вопросу. Любое отклонение от регламента должно быть зафиксировано и разъяснено лично вами. Будьте готовы, Судьба». Чи прыснул в кулак, а Юн чуть не подавился Макколи. — Серьёзно? Он собрался бегать к тебе с каждой жалобой на неправильно завязанный саван? — Именно! — Джинни заливисто рассмеялся, откидываясь назад. — Представляете? Триста лет молчал, а теперь решил стать моим личным кошмаром с бумажками. Упертый попался, — он вытер выступившую от смеха слезинку. — Но и мы не лыком сшиты. Пусть приходит. Я ему такие инструкции напишу — замучается читать. Джинни снова стал серьезным, но в уголках его глаз всё еще плясали искорки. — На самом деле, это даже к лучшему. Его дотошность — гарантия того, что он не спустит Чон-и ни одной золотой пылинки. Тэхён будет следовать за ним как тень, проверяя каждый штрих, каждый мазок. И каждый раз, когда ваш Маляр попытается проявить своё «живое тепло», мой Генерал будет бить его по рукам холодным параграфом. Джинни еще не успел отсмеяться, как заметил этот быстрый, полный скрытого смысла взгляд, которым обменялись Юн и Чи. Его улыбка не исчезла, но взгляд мгновенно стал острым, как бритва. — И чего глазами стреляете, ироды? — Джинни медленно поставил чашу, и в воздухе вокруг стола сразу похолодало. — Чувствую, у вас тоже есть что мне рассказать, кроме того, что я уже знаю о вашем Маляре? Ну же? Не томите Судьбу, мне вредно волноваться. Юн, который обычно лез на рожон первым, вдруг подозрительно активно занялся чисткой рыбы, втягивая голову в плечи. Он незаметно, но ощутимо пихнул Чи локтем в бок, буквально выталкивая его на амбразуру под пристальный взор Джинни- Судьбы. Чи вздохнул, поправил манжет и, поняв, что отдуваться придется ему, посмотрел прямо в сияющие глаза Судьбы. — Ничего у тебя, Джини, не выйдет, — выдал он мягким, но твердым голосом. — Херня, твоя задумка. Прости за прямоту, но это так. Джинни замер. Его брови медленно поползли вверх, а голос стал опасно тихим: — Это еще почему? Вы сомневаетесь в моем плане? Или в Клинке Порядка, который я вручил Генералу? — Мы не в Клинке сомневаемся, — подал голос Юн, всё-таки решив поддержать напарника. — Мы в Маляре сомневаемся. Ты думаешь, Чон-и — это послушный Жнец, который будет дрожать перед твоим Кимом? — К чему вы клоните? — Джинни прищурился, делая очень удивленный вид.» Неужели они пронюхали, что Маляр и не Маляр вовсе, а Демиург?» — К тому, — продолжил Чи, — что за эти триста лет наш Чони стал уж слишком… самостоятельным. Он не просто рисует «лишнюю красоту», Джинни. Он научился созидать вопреки. Он не боится наказаний, он не боится холода. Он привык, что он — единственный бог в своем маленьком хаосе. Твой Тэхён придет к нему с уставом, а Гук… он просто посмотрит на него как на чистый холст. Юн хлопнул ладонью по столу: — Он стал неуправляем! Мы пытались его дрессировать, Чи пытался его «стерилизовать», но этот его «огонёк» внутри… он не просто горит. Он жрёт систему изнутри. Твой Генерал придет проверять отчетность, а Чонгук его просто… перерисует под себя. Мы боимся, Джинни, что твой «лед Тэхён» просто испарится, когда Чони на него всерьез дунет. Маляр слишком вырос. Он теперь сам себе Судьба, когда кисть в руках держит. Джинни молчал. Его пальцы медленно барабанили по краю стола. Спесь потихоньку спадала, сменяясь глубокой, расчетливой задумчивостью. — Самостоятельный, значит? — Джинни внезапно снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была хищной. — Ну что ж… тем интереснее будет посмотреть, как Порядок справляется с «богом», который не желает подчиняться. Вставайте! Вставайте, говорю! Юн, оставь ты эту рыбу! Идемте со мной и посмотрим, кто из нас прав! Судьба резво подскочила и потянула в святая святых обоих демонов. Джинни ворвался в Зал Станка первым, его шелка развевались, нарушая вечный штиль этого места. Юн и Чи едва поспевали за ним, во все глаза глядя на то, что обычно скрыто от всех существ. Станок представлял собой бесконечное пространство, прошитое светящимися струнами. Миллиарды нитей вибрировали, создавая тихий гул — музыку самого существования. — Это ж ОН? Станок Судьбы? — Чи приглядывался к нитям, которые переплетались в каком то только Судьбе понятном танце. — Да, это Нити Меня, — коротко бросил через плечо Джин, — И сейчас я покажу вам, что Порядок уже… Он осекся. Воздух в зале внезапно стал плотным и горячим. На двух противоположных краях Станка — там, где по всем законам геометрии Джинни линии никогда не должны были пересечься — две тонкие красные нити вдруг начали пульсировать. Это не было похоже на обычное движение судьбы. Они дергались, словно живые нервы, а затем, игнорируя сопротивление пространства, рванулись навстречу друг другу. — Какого черта… — прошептал Юн, роняя остатки рыбы на идеально чистый пол. Нити не просто сблизились. Они ударились друг о друга, и в месте их столкновения вспыхнуло багровое пламя. Они начали переплетаться с такой яростной скоростью, что Станок задрожал. Тонкие волокна на глазах превращались в упругий, мощный канат. Джинни, побледнев, протянул руку, пытаясь перехватить этот безумный процесс, но нити, словно почуяв угрозу, хлестнули его по пальцам. — Они… они выскальзывают! — вскрикнул Джинни. — Они не подчиняются командам! Это было зрелище, от которого у демонов похолодело внутри. Нити переплетались сами по себе, свиваясь в тугой, кроваво-красный трос. В этом движении не было изящества Джинни или логики Порядка — в нем была первобытная, слепая мощь. Нить Чонгука, напитанная теплом «поцелуя жизни», и нить Тэхёна, холодная и стальная, вгрызались друг в друга, сплавляясь в единое целое. Станок стонал. Трос становился всё толще, пульсируя в такт тому самому сердцу, которое одно на двоих. Он больше не выглядел как эфирная нить — это был реальный, тяжелый канат, пропитанный цветом свежей крови. — Ты видишь это, Джинни? — Чи вжался в плечо Юна. — Они не просто встретились. Они… они связываются намертво. Джинни смотрел на свои обожженные пальцы, а затем на багровый узел, который сиял в центре Станка, затмевая все остальные жизни. Его «хищная» улыбка исчезла. Остался только страх творца, который понял, что его творение обрело собственную волю. — Это не Порядок… — прошептал Судьба, глядя на кровавый трос. — И это не Хаос. Это то, для чего у меня даже нет названия в регистрах. — Это любовь, идиот, — хрипло отозвался Юн, не сводя глаз с пульсирующего каната. — Самая настоящая, хреновая, смертельная любовь, которую ты пытался разрезать, а она просто свила из твоих нитей удавку для всех нас. Тэхён шёл по облачному саду Джинни, и каждый его шаг отдавался тяжёлым эхом. В его руках был зажат свиток с вопросами по регламенту 1300-го года, но разум, обычно ясный и холодный, внезапно затуманился. Он остановился. Воздух вокруг стал густым, как патока. Тэхён медленно, почти механически, поднял руку и прижал ладонь к груди — туда, где под черной тканью жнеца зияла абсолютная пустота. Но именно там, в этой пустоте, он почувствовал странное, фантомное давление. Словно кто-то невидимый потянул за крючок, застрявший прямо в его сути. Он замер, ожидая, что этот «удар» повторится. В это же самое время, внизу, на пыльной дороге у догорающей деревни, Чонгук опустил кисть. Перед ним растаял золотистый образ цветущего луга, который он нарисовал для маленькой девочки, чтобы её последний вздох не пах дымом и гарью. Он не успел договорить слова прощания её родным. Дикая, неистовая потребность — почти приказ, зазвучавший в самом мозгу — ударила его под дых. Ему нужно было увидеть Судьбу. Прямо сейчас. Немедленно. Эта мысль была похожа на таран. Она не спрашивала разрешения, она просто развернула его внутренний компас и толкнула в спину. Удивляясь самому себе, Чонгук зажмурился, концентрируя всё своё «живое тепло», и представил обитель Джинни. Толчок был такой силы, что пространство вокруг него треснуло с сухим звуком. Чонгука вышвырнуло из реальности так резко, что он не успел даже выставить руки. Удар. Он влетел плечом в чью-то спину — твердую, как гранитная скала. — Простите… — выдохнул Чонгук, чувствуя, как его аккуратно, но властно отлепили от этого препятствия. Голова кружилась, эфирный шум бил по ушам. — Первый раз со мной такое… Он наконец поднял глаза, стряхивая остатки морока. Мир вокруг застыл. «А ты все такой же красивый…» — мысль обожгла сознание Чонгука, заставляя его сердце — то самое, багровое — пуститься вскачь. Перед ним стоял Жнец. Высокий, безупречный, в одеждах, пахнущих сталью и ледяным спокойствием. Лицо, которое Чонгук хранил в памяти триста лет, бережно подкрашивая каждый изгиб в своих снах, было прямо здесь. Реальное. Осязаемое. — Ты всё-таки сдержал своё слово, хён! — прошептал Чонгук, и на его губах расцвела та самая улыбка, немного усталая, которую он берег для этого мгновения три века. Свет внутри него вспыхнул так ярко, что сад Джинни на мгновение залило золотом. Тэхён стоял неподвижно. Его глаза, лишенные человеческого тепла, внимательно сканировали парня. Он видел нарушение за нарушением: несанкционированное перемещение, несоблюдение субординации, избыточное эмоциональное излучение. «Почему он так смотрит на меня? И почему он улыбается там, где положено склонять голову?» — Тэхён чувствовал, как внутри нарастает раздражение от этой нелогичности. Но рука, всё ещё лежащая на груди, вдруг дернулась. В пустой грудной клетке что-то завибрировало, имитируя удар сердца, которого у него официально не существовало. Этот импульс был настолько сильным и чужеродным, что Тэхён на мгновение потерял свою невозмутимость жнеца. Его взгляд наткнулся на Красную Нить, которая бешено пульсировала на запястье незнакомца, уходя куда-то под его собственную перчатку. — Ты? Это… ты?! — голос Тэхёна, обычно ровный и холодный, как лезвие меча, вдруг дал трещину. В паре десятков метров от них, за густыми кустами «святая святых», Джинни, Юн и Чи замерли, боясь даже дышать. Джинни сжимал в руках пустую бутылку Макколи, его глаза были расширены от ужаса и восторга одновременно. — Началось… — одними губами прошептал Юн. — Джинни, твой жнец Ким только что повстречался с нашим жнецом Чони… В кустах за спинами Жнецов Джинни судорожно вцепился в рукав Юна. — Он его узнал… — прошептал Судьба, и в его голосе уже не было злорадства, только ледяной ужас. — Юн, он его узнал вопреки всем моим запретам! Мой Генерал… он ломается! Юн, не отрывая взгляда от багрового свечения, которое начало исходить от обоих Жнецов, хрипло ответил: — Он не ломается, Джинни. Он просыпается. И если они сейчас коснутся друг друга — твой Сад сгорит к чертям собачьим вместе со всеми твоими инструкциями. Чи закрыл глаза, не в силах смотреть на то, как «стерильный» мир Жнецов пропитывается запахом васильков и старой любви. — Поздно, — выдохнул он. — Смотрите на нить. Красная Нить между ними больше не пульсировала. Она загудела, превращаясь в тугую, звенящую струну, которая соединила их запястья в один неразрывный узел. Когда Тэхён замер, не в силах отпустить, а Чонгук просто светился, отдавая себя без остатка, Сад наполнился звуком. Это не был гром. Это был мерный, раскатистый звук ладоней, бьющих друг о друга. Медленно. Тяжело. Как пульс самой планеты. Жизнь вышел из тени вековых деревьев, которые на его глазах из серых декораций Канцелярии превращались в живые, сочащиеся соком дубы. Он не смеялся. Он смотрел на них двоих с каким-то пугающим, первобытным восторгом. — Посмотрите на них… — голос Жизни пророкотал в сознании каждого, кто был в Саду, включая спрятавшихся демонов. — Посмотрите, как Судьба пытается удержать то, что ему никогда не принадлежало. Он подошел вплотную к багровому канату, который всё еще вибрировал между Жнецами. Протянул руку и коснулся его пальцами. Трос отозвался низким гулом. — Джинни, ты слышишь? — Хосок обернулся к кустам, где затаилась Судьба. — Это не твои нити стонут. Это твоя система трещит по швам. Ты думал, что за 700 или 1000 лет сможешь вытравить из них это тепло? Ты думал, что Клинок Порядка острее, чем память Демиурга? Хосок снова ударил в ладоши. Один раз. Но этот звук выбил меч из рук Тэхёна. Клинок со звоном упал на траву, которая тут же поглотила сталь, прорастая сквозь неё цветами. — Аплодирую тебе, Маляр, — Хосок подошел к Чонгуку и заглянул в его золотые глаза. — Ты сделал то, на что у меня не хватало терпения. Ты пронес жизнь в сердце смерти в карманах своего черного плаща. Затем он перевел взгляд на Тэхёна, который всё еще стоял, прижав руку к пустой груди. — А ты, Генерал… Ты триста лет помнил, чтобы найти своего художника. Хосок сделал шаг назад, растворяясь в воздухе, который теперь вибрировал от избытка красок. Его последние слова прозвучали уже отовсюду — из каждой травинки и каждого облака: — Выслушай его, Судьба. Потому что он тот, кто вместо точки в конце Жизни, ставит восклицательный знак…