Дом, где никто не хотел умирать

Библиотека напоминала зал ожидания перед трибуналом. Господин Кан, опираясь на трость, стоял у окна. За его спиной застыли те, кто веками распоряжался чужим дыханием, но сейчас они выглядели как провинившиеся воспитанники, чьи тайны наконец вытащили на свет. — Почему вы молчали, — начал Кан, не оборачиваясь. Голос его был сухим. — Видимо, тысяча лет в черных балахонах лишает способности к простому доверию. Вы не говорили мне, что он — Демиург. Вы знали, как я три года ждал Тэхёна, и молчали о том, что рядом с ним , на протяжении почти вечности, всё это время был Творец. Хосок вздрогнул, встретившись взглядом со старым Каном. — Ты ведь поцеловал его еще при рождении, верно? — тихо спросил Кан. — Поцелуй Жизни. Ты пометил его с самого первого вздоха. Хосок медленно выдохнул. В комнате стало ощутимо теплее. — Да, — ответил он. — Я коснулся его в колыбели. Я знал, что Смерть придет за ним, рано или поздно, но я хотел, чтобы у него была сила удержать то, что ему даровано Судьбой. — И эта сила позволила ему совершить невозможное, — подал голос Юнги. — Когда в Чосоне он подписал контракт ,его тело рассыпалось пеплом, он должен был стать пустотой. Но он сжимал в руках сердце Генерала. И твой поцелуй, Хосок, не дал этому сердцу истлеть. Тысячу лет Жнец-Чонгук носил в себе живое, теплое сердце Тэхёна. — Значит, сердце моего Кима выжило только благодаря этой искре? — Кан посмотрел на свои ладони. — А осязаемость? — Это следствие, — Намджун наконец поднял глаза. — В нем накопилось столько жизни от того сердца и поцелуя Хоби, что он просто прорвал реальность. Он сделал осязаемыми всех нас. В библиотеке повисла тяжелая тишина. Чимин и Юнги переглянулись — для них всё еще оставалось загадкой, зачем Демиург вернулся именно сейчас, с этими странными пленками. — Хватит. Голос Тэхёна прозвучал отчетливо и спокойно. Он вошел в круг света — воплощение Порядка. В его взгляде не было суеты, только знание, которое ставило его на голову выше остальных. — Хватит слов о том, почему вы молчали, — Тэхён обвел присутствующих взглядом. — Завтра в три часа дня Чонгук будет у господина Го. Вы гадаете, что он привез из Тибета? Что на тех пленках, которые он так бережет? Юнги нахмурился, а Хосок замер, ловя каждое слово. Тэхён посмотрел на Намджуна — единственный понимающий взгляд в комнате. — Он везет господину Го ответы, — вдруг произнес Намджун. Голос его был глухим и полным тяжести. Все обернулись к нему. — Он везет то, что объяснит отцу Джихуна, почему его сын навсегда остался в снегах Кайласа. Библиотека погрузилась в тяжелую, вязкую тишину после слов Намджуна о Кайласе. Юнги первым нарушил молчание, криво усмехнувшись: — Джихун? Кто это вообще такой? Какое дело нашему Гуку до сына какого-то галериста, что он потащился на край света? Намджун посмотрел на свои ладони, словно всё еще видел на них пепел тех самых нитей, которые он пытался связать три года назад. — Нити, — просто ответил за Намджуна Джин. — Они связывали их всегда. Еще в 1026-м, когда Ван лишил Чон-и зрения, тот продолжал рисовать. Он был слеп, но он видел эти алые волокна, тянущиеся к его Генералу. Он рисовал их по памяти сердца Кима. Намджун поднял взгляд . — Когда три года назад, по твоему последнему требованию, Тэхён, я стер Чонгуку память, чтобы он мог просто жить, я не учел одного. Можно стереть картинки из головы, но нельзя стереть Поцелуй Жизни и тягу Демиурга к своему Отражению. Его глаза остались слепы к прошлому, но объектив камеры стал его новым зрением. Только вот мир для него стал черно-белым. — Почему черно-белым? — тихо спросил Чимин, который обожал все яркое. — Потому что в его мире больше не было огня, — Намджун кивнул в сторону Тэхёна. — Без Кима его зрение потеряло спектр. Тэхён, всё это время стоявший в тени, сделал шаг вперед. В нем не было ни капли той ярости, что кипела в Кане, только пугающая, безупречная ясность. Порядок. — Значит, он всё это время смотрел на мир через линзу, пытаясь найти в серости хотя бы след моего тепла, — голос Тэхёна был ровным, но от этой ровности у присутствующих мороз прошел по коже. Намджун закрыл глаза. Плечи его, всегда прямые, подбитые , когда -то,невидимыми погонами власти над концом всего живого, вдруг поникли. Он тяжело опустился в кресло, и этот жест был настолько человеческим, что Кан невольно отступил. — Я не просто стер ему память, Тэхён, — выдохнул Намджун, и его голос сорвался. — Я совершил преступление против всего, во что верил. Когда три года назад всё рухнуло, а Чон оказался в том месте, где Время идет так, словно для него не существует никаких законов, я ...испугался. Если бы Чон-и сделал еще один шаг, он бы оказался там, откуда не возвращаются даже боги...И я... я столкнул его с той тропы. Юнги резко вскинул голову, вспоминая строки песни, которую писал в баре, но Намджун продолжал, глядя в пустоту перед собой: — Я подставил ему свои руки, когда он падал в пропасть. Я ломал собственные кости, подставлял спину, чтобы он не разбился о черноту. Я притащил его в мастерскую Судьбы — в то место, которое Джин оставил пустым. Я годами пытался там восстановить станок, связать оборванные нити, запустить заржавевшее веретено... Но я — Смерть. Был им. Мои руки умели только обрывать. Станок не слушался меня, он умирал в моих пальцах. Намджун поднял голову и посмотрел на Тэхёна — в его глазах стояли слезы, которые он не имел права проливать. — Да, я привел его туда. Уставшего, практически, постаревшего , изломанного, но всё еще несущего в себе этот чертов Поцелуй Жизни. Когда он коснулся моей черной, холодной крови жнеца, случилось то, чего я боялся и на что молился одновременно. Моя кровь под его пальцами начала сиять золотом. Он снова стал писать — прямо там, на холодных стенах Мастерской, он выводил ваши нити, Тэхён. Он рисовал Жизнь моей смертью. И у нас получилось: веретено запело в моих руках, когда последний мазок черной крови Смерти , засиявший золотом Жизни, связал ваши руки вновь. В библиотеке стало так тихо, что было слышно, как падает пепел в камине. — И вот когда ваши нити переплелись снова, — Намджун сглотнул ком, — я увидел его лежащим без сознания. Он выложился до конца, отдав последний импульс своего сознания этой картине. И я решился: я стер из его памяти , выжег мастерскую, и свою кровь на его руках. Иначе, он бы сошел с ума, как и Джихун, который все таки успел сделать свой последний шаг , увидев меня в горах Кайласа... Я подбросил его в мир смертных, в его черно-белую реальность, надеясь, что так он хотя бы сможет дышать. Намджун замолчал, обессиленно привалившись к спинке кресла. Самый страшный гештальт был закрыт: он признался, что Смерть стала соучастником Творения. Тэхён смотрел на него долго, не мигая. Его «Порядок» не пошатнулся, но в глазах зажегся тот самый огонь, который когда-то вел армии за собой. — Ты спас его, — тихо произнес Тэхён. — Ты дал ему забыть, чтобы он смог выжить. Но теперь, Джун, мы должны дать ему вспомнить. Подойдите все ближе. Мы не просто вернем его домой. Мы вернем ему те золотые картины, которые он написал твоей кровью. — Я эгоист, Тэхён. Я спасал свою любовь через твоего Демиурга. Я сделал это всё ради... Джина.— Я не мог допустить, чтобы труд всей его... вечности... рассыпался в прах вместе с памятью о Маляре, — голос Намджуна дрожал. Намджун сидел, опустошенный своей честностью, впервые не скрывая своей боли перед остальными. Господин Кан медленно подошел к Намджуну. Он не стал класть руку ему на плечо — Жнец Смерти, хоть и бывший, не нуждался в жалости. Кан просто посмотрел на него сверху вниз своими мудрыми, всё видевшими глазами и негромко, но так, что каждое слово впечаталось в стены библиотеки, произнес: —Создал себе Судьбу, которого любишь сам... Намджун вскинул голову. Эти слова были не просто советом — они были освобождением. Кан словно говорил ему: «Хватит цепляться за руины чужой работы. У тебя в руках золото Демиурга. У тебя есть Тэхён, Хосок и все мы. Хватит быть инструментом Смерти — начни быть творцом собственной жизни».

***

Когда дверь открылась, господин Го на мгновение замер, не решаясь пригласить гостя войти. Три года назад он отправлял в экспедицию талантливого парня с крепкими плечами и ясным, пусть и подернутым печалью взглядом. Тот Чонгук был понятным. Тот Чонгук был живым. Человек, стоявший на пороге сейчас, казался высеченным из того же серого камня, что и вершины Тибета. Обветренная, почти дубленая кожа, глубокие морщинки в уголках глаз, которые теперь смотрели не «на» мир, а словно «сквозь» него. Густая, неопрятная борода и эта странная, тяжелая аура силы, которая исходит от людей, видевших край бездны и решивших вернуться назад. Он выглядел старше своего возраста на целую жизнь. — Проходите, Чонгук-щи, — голос Го дрогнул. — Вы... вы изменились. — Горы никого не оставляют прежним, — ответил Чонгук. Голос. Это было единственное, что осталось прежним — тот же спокойный, глубокий тембр, который три года назад внушил Го надежду. Они сели в кабинете, где на стенах всё еще висели ранние работы Джихуна. Чонгук положил на стол стопку проявленных снимков и одну небольшую кассету. — Когда Джихун пропал, я еще даже не помышлял о Тибете.— Чонгук положил руку на фотографии, — я вообще не помню многого...— голос Чонгука звучал беспристрастно, как шелест ветра. — Тогда как?.. Как вы узнали, где искать? Чонгук посмотрел на проявленный снимок, где на белом склоне отчетливо проступала тень, похожая на человеческий силуэт, хотя в кадре не было никого. — Горы хранят память, — тихо произнес Чонгук.— Помните нашу первую встречу в «Осколках» ? В тот день я сказал, что мне нравятся фотографии , но не все. И вы ответили, что это работы вашего сына, который отправился на Тибет, искать тот самый «беспорядок», о котором мы говорили. Он ушел в горы два года назад, чтобы закончить эту серию. И не вернулся. Чонгук поднял глаза на Го, и тот невольно отшатнулся — в зрачках фотографа на мгновение отразился холод вечных ледников. — Джихун нашел то, что искал. Он искал «предел». В тот день он перестал снимать пейзажи и начал снимать Пустоту. Я видел через объектив своей камеры то, что видел он через свой: как туман раздвинулся, и кто-то Высокий, облаченный в саму Тень, просто посмотрел на него. Джихун не боролся. Он улыбнулся и просто шагнул в эту вечность. В кабинете повисла мертвая тишина. Го смотрел на снимки — на них Кайлас выглядел не как гора, а как живое, пульсирующее божество. — Вы... вы говорите так, будто видели это своими глазами, — прошептал Го. — Да. Я видел это своими глазами.— Чонгук почти был готов рассказать Го такое, в которое вряд ли поверил бы нормальный человек, только старый господин Го был отцом, который до последнего надеялся на чудо... — Джихун не мучился. Он ушел в полном осознании и восторге. Считайте, что он теперь хранитель Кайласа. Господин Го закрыл лицо руками, и плечи его затряслись в беззвучном плаче. Это было не горе, а великое облегчение — узнать, что сын не умирал в муках. — Оставайся в его квартире, Чонгук, — Го поднял голову, его голос был полон надрывной благодарности. — Я не могу её продать, а смотреть, как она пустует — выше моих сил. Пусть там живет жизнь. Живи в ней сколько хочешь. Переделай ее под себя, Гук-и. А память о сыне, она у меня вот тут,— старик положил руку на фотографии. — Навсегда. Чонгук медленно поднялся. — Я не имею права , — замялся Гук от волнения, — это слишком много для меня. — Прошу, не отказывай мне , — старик смотрел прямо , словно видел в Чоне что -то, что тот умело скрывал. — Тогда вам придется терпеть меня, я бываю порой слишком настойчивым и упрямым, — в уголках глаз морщинки Гука стали похожи на лучики солнца , — вы готовы отложить хмурые мысли и начать новую жизнь рядом с угрюмым мной? — Если сбреешь вот это безобразие на своем красивом лице, мой мальчик, — усмехнулся Го. «Не много ли стариков-мудрецов на моем пути за последние сутки?» — мелькнула ироничная мысль. Сначала Го с его предложением «вечного приюта», до этого — тот странный ночной гость в квартире, который принес ему теплый суп и смотрел так, словно видел Чонгука насквозь. Гук вспомнил, как старик , уходя, обернулся и сказал: «Сбрей бороду, парень. Иногда, чтобы тебя узнало твое собственное отражение, нужно просто убрать лишнее. Доброй ночи, Демиург.» А теперь и Го намекает, что пора избавится от бороды.

***

Тэхён сжимал руль так, что кожа на костяшках натянулась до белизны. До галереи оставалось два квартала, и в салоне дорогого седана вибрировало такое напряжение, что казалось, сейчас лопнут стекла. — Повторяю еще раз для тех, кто за тысячу лет разучился быть просто людьми, — голос Тэхёна был пугающе спокойным, но в нем слышался скрежет металла. — Джин, убери эту ухмылку. Ты — богатый наследник, инвестор. Смотри на фото, а не на господина Го так, будто хочешь его приватизировать вместе с потрохами. — Тэ-тэ, ну почему ты такой зануда? — Джин вальяжно поправил безупречный воротник, любуясь своим отражением в зеркале заднего вида. — Моя красота — это универсальный ключ. Старик Го увидит меня и сам захочет отдать нам все права на Чонгука, лишь бы я почаще заходил в его лавку. — Если ты скажешь хоть слово про «права на Чонгука», я лично отправлю тебя обратно в твою Мастерскую , — Тэхён бросил на него через зеркало взгляд, полный ледяного «Порядка». — Отец, теперь ты. Старый Кан, выглядевший как ожившая обложка Forbes, невозмутимо чистил ногти. — Я весь слух, сын мой. — Ты — мудрый меценат, — чеканил Тэхён. — Никаких шуточек про «Демиурга». Никаких тростей, указывающих на ауру. Господин Го — человек старой закалки, он гордый и упрямый. Если он почувствует подвох, он выставит вас обоих за дверь, и мы потеряем доступ к Гуку. — Смотри, Джини, яйца курицу учат! — Кан хитро прищурился, глядя в затылок Тэхёна и легонько постукивая набалдашником трости по спинке водительского сиденья, отчего Тэ закатил глаза, но все таки улыбнулся. — И я напомню, — Джин картинно поправил манжету, — что «старая закалка» господина Го — это детский лепет по сравнению с закалкой тех, кто создавал бытие и вечность. — Просто убедите Го , что это надо сделать. Сделайте так, чтобы он согласился на выставку. Мне нужно, чтобы Гук вышел в свет. — Спокойно, Генерал, — Джин посерьезнел, заметив, как дрогнули кончики пальцев Тэхёна на руле.— Мы уговорим господина Го, я это знаю. — Идите уже, — Тэхён отвернулся, глядя на вывеску «Осколков». — Я буду здесь. Если что-то пойдет не так — дайте знак. — Какой? — Джин уже открывал дверь. — Пустим золотую искру в небо? — Просто вылетайте из дверей быстрее, чем я нажму на газ, — буркнул Тэхён, но в глубине его глаз на мгновение промелькнула тень улыбки. Они вышли — два блестящих прохвоста, готовых перевернуть реальность ради одного хмурого фотографа. Тэхён остался в машине, положив голову на руль. Порядок был установлен, инструкции даны, но сердце Генерала, то самое, что тысячу лет хранилось в чужой груди, сейчас стучало так громко, что заглушало шум работающего мотора. Господин Го сидел за столом, не в силах отвести взгляд от фотографий. Чонгук ушел больше час назад, оставив после себя горько-сладкое послевкусие покоя. Старик уже всё решил: он не просто отдаст парню ключи, он переведет на его имя счета, которые годами копились для Джихуна. Зачем ему, доживающему свой век, эти цифры в банке? Пусть они станут вложением для таланта того, кто вернул ему правду. Его размышления прервал шум на улице. У входа в «Осколки» затормозил автомобиль, чья стоимость могла бы покрыть бюджет небольшого квартала. Из него вышли двое. Господин Го, обладавший профессиональным чутьем на статусных людей, даже прищурился от этой концентрации элегантности. Один — высокий, ослепительно красивый молодой мужчина, в чьих движениях сквозила грация, не свойственная простым смертным. Второй — пожилой господин, чей костюм сидел так безупречно, будто был сшит не портным, а самой модой. Они стояли на тротуаре и, судя по активной жестикуляции молодого, о чем-то яростно спорили, рассматривая фотографии под стеклом. Господин Го, заинтригованный такой «колоритной парой», вышел на порог и радушно пригласил их войти. Когда они переступили порог «Осколков», атмосфера в галерее мгновенно изменилась. Джин сразу же замер перед одной из работ Чонгука, профессионально прищурившись, а Кан вежливо поклонился хозяину. — Господин Го, — Кан мягко улыбнулся. — Мы с моим... племянником проезжали мимо и не смогли устоять. Те работы, что выставлены у вас в окнах... Они достойны того, чтобы их увидел мир. Мы бы хотели предложить вам устроить полноценную выставку. Масштабную. С размахом, которого этот город еще не видел. Господин Го, всё еще пребывавший в эмоциональном потрясении после ухода Чонгука, растерянно моргнул. — Выставка? Это... это слишком громко, господа. Боюсь, у автора не так много готовых работ, чтобы заполнить зал. Он ведь только вернулся, и большинство его пленок еще... Кан, не дослушав, сделал шаг к столу. Его взгляд упал на разбросанные снимки Кайласа, которые Гук оставил час назад. На мгновение старый интриган замер, и его глаза вспыхнули — он узнал этот почерк. Он узнал ту самую «золотую» энергию, пробивающуюся сквозь ч/б. Кан словно одержимый подался вперед, указывая тростью на фотографии: — А эти? Господин Го, посмотрите! Да их тут множество! Это же... это же чистая магия. Господин Го, увидев такой неподдельный интерес со стороны столь влиятельного господина, мгновенно преобразился. Он гордо выпрямил спину, расправил плечи и встал напротив Кана, глядя ему прямо в глаза. — Это работы моего, — Го сделал акцент на этом слове, и в его голосе прозвенела сталь, — моего младшего сына. Он на днях вернулся из длительной экспедиции в Тибете. И он привез оттуда не просто снимки, а саму душу гор. Кан хитро прищурился. План работал идеально. Го уже «усыновил» Демиурга, а значит, лучшего защитника для Гука в мире смертных не найти. — Младшего сына? Какая удача, — Кан почти промурлыкал эти слова, обмениваясь коротким взглядом с Джином, который едва сдерживал смех у окна. — Мой сын, так же на днях вернулся из длительной командировки! Ох, уж эти мальчики! Я все глаза проглядел, а вы ? Го выдохнул, и его плечи наконец чуть расслабились. — Я три года места себе не находил. Тибет — это ведь не просто горы, это проверка на прочность. Я всё глаза проглядел, вглядываясь в новости и почту. Каждый телефонный звонок заставлял сердце обрываться. — Как я вас понимаю, — Кан вздохнул так натурально, что Джин у окна на секунду засомневался, не забыл ли старик, что он вообще-то Жнец, а не пенсионер из Пусана. — Мой мальчик, он тоже человек дела. Слова из него не вытянешь, всё в себе, всё сам. Вернулся — и сразу в работу, даже толком с отцом не поговорил. Весь в делах, весь в «порядке». Кан сокрушенно покачал головой, и Джин, поймав момент, решил добавить в этот спектакль немного лоска: — Именно поэтому мой дядя так загорелся идеей выставки, господин Го, — Джин подошел ближе, его голос звучал мягко и убедительно. — Он ищет для моего кузена достойную пару компанию, понимаете? Молодого, сильного, талантливого…Нам кажется, что ваш сын и мой кузен могли бы стать отличным тандемом. Один видит мир через объектив, другой… — Джин на мгновение запнулся, подыскивая слово, которое не выдало бы Генерала, — другой умеет этот мир организовывать. — Именно поэтому мой дядя так загорелся идеей выставки, господин Го, — Джин подошел почти вплотную, обволакивая старика ароматом дорогого парфюма и той самой вкрадчивой интонацией, от которой у смертных подгибаются колени. — Мой кузен… сложный. Очень закрытый. Ему нужен кто-то, кто вернет ему вкус к жизни. Кто-то такой же глубокий и… настоящий, как автор этих снимков. Господин Го застыл, медленно переводя взгляд с сияющего Джина на величественного Кана. В его голове пазл сложился мгновенно, но совсем не в ту сторону, о которой думал Тэхён, сжимая руль в машине. Старый критик-галерист вдруг увидел не инвесторов, а двух «родственников со стороны жениха», которые приехали оценивать «невесту» — ну, в смысле, его новообретенного сына. «Так вот оно что, — пронеслось в мыслях у Го. — Красивые, богатые, ищут «пару» для своего непростого наследника. Увидели работы Гука и поняли — вот он, тот, кто сможет составить партию их мальчику». Господин Го прищурился, и в этом взгляде уже не было родительской мягкости. В нем проснулся тот самый критик, чьего пера в свое время боялись все галереи Сеула. Он внимательно вглядывался в черты лица Кана: этот разворот плеч, эта манера держать трость, этот взгляд... «Где я видел этот надменный изгиб брови? — лихорадочно соображал Го. — Пятнадцать лет назад? Двадцать? Нет, такие лица не стареют, они просто... застывают». — Позвольте, — Го медленно обошел стол, не сводя глаз с Кана. — Ваш племянник сказал, что вы «меценаты». Но ваше лицо, господин... Простите, я так и не услышал вашей фамилии. Оно мне до странности знакомо. Вы ведь не из тех, кто просто «проезжал мимо». Вы — тот самый Кан...Промышленник. Я видел ваше фото в «Экономик Таймс», когда вы закрывали сделку по верфям. Что такой человек, как вы, забыл в моих «Осколках»? Кан мягко улыбнулся, и в этой улыбке промелькнула тень той самой власти, которая позволяет ворочать миллиардами. — Заводы и пароходы — это лишь способ занять руки, господин Го, — небрежно отозвался Кан, словно речь шла о коллекции марок. — Но когда речь идет о чем-то по-настоящему ценном... например, о Судьбе или о таланте вашего сына или моего, то заводы кажутся мне скучными железками. Кан подошел к окну и посмотрел на припаркованный за углом автомобиль, где Тэхён уже изгрыз себе все губы от ожидания. — Считайте, что мне надоело производить сталь. Я хочу профинансировать нечто... живое. И ваш сын — это лучшая инвестиция в будущее, которую я могу себе представить. А выставка... Господин Го медленно откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. В его глазах зажегся тот самый недобрый огонек, который когда-то заставлял художников, фотографов, писателей , актеров, Сеула менять профессию после его рецензий. — Выставка — это прекрасно, господин Кан, — начал Го, и в его голосе появилось обманчивое спокойствие. — Но к чему такая спешка? Вашему сыну… горит? Моему — нет. Мой Гук-и только что спустился с шести тысяч метров над землей. Он обветрен, истощен и, честно говоря, ему сейчас больше всего на свете нужно выспаться, а не позировать перед вашим фондом. Кан открыл было рот, чтобы возразить, но Го властным жестом его остановил. — У него сотни пленок. Их нужно проявить, отобрать, прочувствовать заново. Я не могу давить на него, господин Кан. Это искусство, а не производство стали на ваших заводах. Да и вообще… — Го хитро прищурился, глядя прямо в глаза Джину. — С чего вы взяли, что ему это вообще надо? А вдруг ваш сынок ему просто не понравится? Или, — старик сделал паузу, смакуя момент, — или мой Чони окажется не по зубам вашему ? Джин едва не подавился воздухом от такой дерзости, а Кан замер с полуоткрытым ртом. — Не подумайте, я не сноб, — добавил Го с невинной улыбкой. — Я вполне прогрессивно смотрю на отношения и современные союзы. Но мой мальчик — это стихия. А ваш, судя по вашим же словам, — «порядок». Вы уверены, что лед и пламя не аннигилируют при первой же встрече? Я не хочу, чтобы мой сын тратил свое время на того, кто не сможет оценить глубину его черного и белого. Кан переглянулся с Джином. Тэхён в машине наверняка почувствовал, как его авторитет Генерала только что поставили под сомнение в самой извращенной форме. — Мы не предлагаем «оценивать», господин Го, — Кан взял себя в руки, в его голосе прорезался азарт игрока. — Мы предлагаем столкновение. И поверьте, мой Тэхён… он умеет выдерживать любую температуру. Даже тибетскую. — Ну, это мы еще посмотрим, — хмыкнул Го. — Пусть Гук-и придет в себя. Пусть сбреет это свое «тибетское безобразие», посмотрит в зеркало. А потом, потом , если у него будет настроение, может быть, я и позволю им выпить кофе. Но никакой выставки, пока я не увижу, что ваш Тэхён хотя бы понимает, на кого и как он смотрит. И уж поверьте, там будет на кого смотреть! Дверь галереи закрылась за ними с тихим, торжественным щелчком. Кан и Джин остановились на крыльце, на мгновение замирая под прохладным сеульским ветром. Джин поправил полы дорогого пальто, бросив быстрый взгляд на вывеску «Осколков», а затем перевел его на Кана. — Вы его знаете, — это не был вопрос. Джин внимательно следил за выражением лица старшего. — Вы ведь знаете, кто он такой на самом деле. Кан медленно поправил шляпу, опираясь на трость. Его взгляд стал глубоким, словно он читал невидимую хронику прошлых десятилетий. — Го Минхо, — произнес он, и имя прозвучало как приговор. — Самый опасный критик в сфере культуры. От книг и картин до театральных постановок... Старый лис, чье одно слово могло либо вознести творца на Олимп, либо похоронить его заживо под слоем забвения. Теперь понятно, откуда эта хватка. Кан тяжело вздохнул, глядя на проезжающие мимо машины. — Значит, его сына поглотил Кайлас. И что-то мне подсказывает, Джини, что своего «младшего» Гуки он нам так просто не отдаст. Слишком... собственник. Джин не выдержал. Он вспомнил, как Кан распоряжается судьбами в своей империи, как он «владеет» людьми и обстоятельствами, и ироничная улыбка сама собой коснулась его губ. Не успев прикусить язык, он выдал: — Слишком собственник? Как вы, господин? Кан на мгновение замер. Тишина между ними стала почти осязаемой. Джин уже приготовился к холодному взгляду, но Кан лишь усмехнулся — хищно, властно и пугающе честно. — Как я? — Кан обернулся к нему, и в его глазах на мгновение мелькнула мощь того самого Жнеца, который видел рождение и смерть . — Нет, Джини. Я — больше! Джин только молча склонил голову, признавая поражение. Против этой уверенности не было аргументов. Они подошли к машине, где Тэхён уже изгрыз себе все губы от ожидания. Тот резко опустил стекло, вглядываясь в их лица: — Ну? Почему так долго? — Потому что мы только что встретили достойного противника, кузен,— Джин сел на заднее сиденье и с наслаждением захлопнул дверь, отгораживаясь от холодного ветра. — Старик Го — не просто галерист. Он защищает своего «младшего сына» с яростью цербера. И, честно говоря, Тэ... он не уверен, что Чон тебе по зубам. Тэхён резко обернулся, впиваясь взглядом в Джина. — Что ты несешь? — То и несу. Поехали уже, нам всем нужно выпить, — Джин махнул рукой в сторону лобового стекла. — Тебе пора учиться нравиться не только Демиургам, но и очень вредным «папашам», которые видят тебя насквозь. Тэхён на мгновение онемел, сжимая руль до хруста. — «Не по зубам»? — переспросил он, и в его голосе проснулись опасные нотки того самого Кима, который брал крепости штурмом. — Он так и сказал? — Слово в слово, — подтвердил Кан, не скрывая усмешки. — Похоже, сынок, тебе придется очень постараться. Мы договорились о встрече, но числа не назначили. И, да, Го теперь — его цербер. Он защищает Гука как родного сына. Так что забудь про свой «Порядок». Скоро тебе придется доказывать этому старику, что ты достоин хотя бы просто постоять рядом с его «стихией». Тэхён до боли сжал челюсти, глядя на вывеску «Осколков». — Хорошо. Посмотрим, чьи это зубы. Поехали домой. Мне нужно… подготовиться.

***

Чонгук шел по Сеулу, чувствуя себя пришельцем. Огни города слепили, шум машин казался неестественно громким после тишины тибетских плато. Он остановился перед панорамным окном стильного барбершопа. Внутри было много света, пахло кожей, дорогим одеколоном и чем-то уютно-мужским. «Убрать лишнее», — пронеслось в голове. Когда он вошел, разговор в зале на секунду стих. Среди ухоженных парней с идеальными укладками Чонгук выглядел как человек, только что вышедший из дикого леса — или из другой эпохи. — Желаете записаться? — молодой мастер в татуировках окинул его взглядом, в котором смешалось любопытство и профессиональный азарт. Гук выглядел чужеродно: тяжелые ботинки, потрепанная куртка, обветренное лицо и эта густая, дикая борода. Но в его осанке было столько достоинства и скрытой мощи, что администратор, вместо того чтобы вызвать охрану, непроизвольно выпрямилась. — Сейчас. Если можно, — голос Чонгука, тихий и глубокий, заставил барбера отложить ножницы. — Уберите всё это. Оставьте только то, что было до... до гор. Его проводили в отдельный кабинет, но любопытные взгляды персонала и гостей буквально сверлили ему спину. Мастер-стилист, мужчина с тонкими пальцами в тату и оценивающим взглядом, замер перед Чонгуком, как перед нераскрытым шедевром. — О боги, — выдохнул мастер, когда первая порция пены легла на щетину. — Вы хоть понимаете, какое под этим скрывается лицо? Но... — он запнулся, — горы вас не пощадили. Когда опасная бритва начала совершать свои точные, ювелирные движения, в кабинет под благовидными предлогами начали заглядывать другие сотрудники. Всем хотелось увидеть, кто скрывается за этим образом «горного отшельника». Когда последняя прядь волос упала на пол, а остатки пены были смыты горячим полотенцем, в кабинете повисла тишина. Мастер замер с бритвой в руке. — У вас очень... красивое лицо, — не выдержал мастер, орудуя опасной бритвой. —Вы актер? Или модель? — Я фотограф, — не открывая глаз, ответил Чонгук. Из зеркала на Чонгука смотрел… призрак. Лицо было бледным, почти прозрачным там, где раньше росла борода, создавая странный эффект «белой маски» на фоне обгоревшего на солнце лба и скул. А сеточка мелких морщинок вокруг глаз — память о том, как он часами щурился на ослепительные снега Кайласа — делала его вызывающе молодым и одновременно древним. — Мы не можем отпустить вас так, — решительно заявил стилист, приходя в себя. — Посмотрите на этот контраст! Ваша кожа в шоке. Нам нужны успокаивающие маски, глубокое увлажнение и, возможно, легкий пилинг, чтобы выровнять тон. И эти морщинки... они придают шарм, но их нужно «напоить» влагой. Чонгук хотел было отказаться, но, взглянув в зеркало, понял: он хочет быть обновленным. — Делайте всё, что нужно, — глухо отозвался он. Следующие два часа превратились в сюрреалистичный сон. Чонгук лежал в мягком кресле, пока над ним колдовали в четыре руки. Ему накладывали охлаждающие маски, пахнущие лемонграссом и морем, вбивали в кожу сыворотки, делали массаж лица, приводили даже руки в порядок. Персонал салона шептался в коридоре: — Вы видели его глаза? — А челюсть? Как будто из мрамора высечен...а родинка под губой?!! — Интересно, кто он? Наследник какой-то корпорации, решивший поиграть в бродягу? В то время как Чонгук сидел в кресле, погруженный в свои мысли, один из посетителей — молодой стилист, зашедший подровнять виски, — не мог оторвать взгляда от отражения в зеркале напротив. Он видел, как под руками мастера из-под грубой бороды проступают черты, которые в мире моды называют «лицом тысячелетия». Дикое сочетание первобытной силы и почти фарфоровой утонченности. Он осторожно, стараясь не привлекать внимания, достал телефон и сделал один-единственный кадр. На нем Чонгук запечатлен в момент, когда мастер только что смыл пену: лицо наполовину освещено резким светом ламп, мокрые волосы откинуты назад, а взгляд направлен куда-то внутрь себя. Пальцы стилиста быстро застучали по экрану, отправляя сообщение в закрытый мессенджер. «Не этот ли образ ты ищешь, милый Мочи, для своей новой коллекции? Глянь на это лицо. Это не человек, это божество, которое только что спустилось с гор». Когда ритуал был окончен, мастер торжественно убрал салфетку. Кожа Чонгука светилась. Белые пятна от бороды смягчились, тон выровнялся, а морщинки стали едва заметными «лучиками», которые только подчеркивали глубину его взгляда. Он больше не был «Джей Кеем». Он встал, расплатился и вышел. Чимин откинулся на спинку кресла, раздраженно отбрасывая эскизы. Новая коллекция буксовала: в ней была форма, но не было «души», не было того самого стержня, который заставил бы подиум замереть. Телефон на столе коротко вибрировал. Чимин  даже глазом не повел, а вот Мин напрягся. Открыв сообщение в какао толк, Юнги еле сдерживал себя. — Милый Мочи, значит? — прорычал Юнги. Чимин наконец отвлекся от своих дум и посмотрел на Мина. С того самого дня, как они стали вольными людьми, его Юн никогда не выходил из себя. — В смысле?- произнес Чимин. — Какой то задрот назвал тебя «милым Мочи»! — глаза Юнги стали похожи на глаза разъяренного кота, которому наступили на хвост.— Ничего не хочешь сказать в свое оправдание, Мочи? Чимин медленно взял телефон из дрожащих от ярости рук Юнги. Он ожидал увидеть что угодно — от глупой шутки до ошибки номером, но, взглянув на экран, замер. Сначала он увидел текст. «Милый Мочи»... Чимин невольно закусил губу, чувствуя, как затылком впитывает обжигающий взгляд Юнги. Этот стилист из салона явно перешел границы, но Чимину сейчас было не до оправданий. Потому что под текстом было Фото. — Юнги-я... — тихо произнес Чимин, и его голос внезапно потерял всю игривость. — Посмотри на снимок. Забудь про текст. Посмотри на его лицо. Юнги, уже приготовившийся к долгому и громкому выяснению отношений, нехотя глянул на экран через плечо Чимина. Секунда, вторая... Тишина в комнате стала такой густой, что её можно было резать ножом. Раздражение Мина испарилось, оставив после себя холодный, профессиональный расчет. Он выхватил телефон обратно, увеличивая изображение. — Маляр? Это он, наш Чон-и, Его голос мгновенно стал низким, тем самым, которым он когда-то отдавал приказы в сумеречных залах. — Это Чонгук, — Чимин коснулся пальцами изображения на экране, словно пытаясь почувствовать энергию через стекло. — Но посмотри, как он выглядит. Он сбросил всё лишнее. Он... он сияет, Юнги. Даже через этот паршивый снимок из барбершопа я чувствую силу, от которой у Тэхёна сердце остановится. — Значит, «милый Мочи» ищет образ для коллекции? — Юнги криво усмехнулся, возвращая телефон Чимину, но в его глазах всё еще плясали опасные искры. — Если этот стилист еще раз назовет тебя так, я лично объясню ему разницу между модой и некрологом. Но в одном он прав: этот парень — то, что тебе нужно. Юнги прошелся по комнате, нервно потирая запястья. — Тэхён знает? — Откуда? Он даже не подозревает, что его «угрюмый золотой мальчик» превратился в сокровище, за которым завтра выстроится очередь из всех глянцевых журналов Сеула. Чимин поднял глаза на Юнги, и в них промелькнул азарт. — Мы должны идти на опережение, Юн. Я не пропущу момент, когда Порядок встретится с этой новой, чистой Стихией. И... мне нужно это лицо для моей коллекции. Тэхён будет в ярости, но этот Демиург рожден для того, чтобы им восхищались. Юнги хмыкнул, подходя к Чимину со спины и властно обнимая. — Хорошо. Мы пойдем. Но если кто-то из твоих «модных друзей» еще раз напишет тебе в Какао что-то подобное... я напомню этому городу, почему Смерть всегда ходит в паре с Хаосом.