Ein überschuss an Intimität mit dir

Альт действует исключительно по команде, действует, когда услышит негде за спиной шёпот слов. Токсичный такой, кажется, пробирается каждым словом, каждым звуком под одежду и касается уже голой кожи. Касается болезненно, что место ещё долго-долго будет жечь от чувств. Он не может ослушаться этого токсичного голоса, какую бы боль он ему бы не причинял. Не может ослушаться, ведь так жаждет внимания. Изнутри Войдмен дёргает за самые тонкие ниточки чужой марионетки и ногтями поддевает, натягивает каждый раз и вот-вот разорвёт от натяжения с довольной ухмылочкой. Он и с хозяином своего тела также, иногда доводя таким неосторожным касанием до отключки. Это ему, правда, нравилось. Войдмен садист? Возможно. Он пробирается скрытно, прежде чем схватит неожиданно за горло так, что дыхание остановится и в секунду глаза загорятся искристым зелёным. Он пугает, наводит ужас на хозяина своего тела. Но внимания никогда не даст, сыграет на нервах-струнах, мелькнёт зелёной тенью в глазах и скроется вновь.  Альтфёдов до ужаса любит это. Он как раз-таки не мазохист. Он слушается, но слушается лишь тех команд, которые Войд принимает в отношении себя. Последний никогда не даст перешагнуть его границу, его предел. Войдмен будто бы живёт в постоянном недостатке чужого внимания. Так, что и с другими не делится. Хотя навещать во снах, в навязчивых мыслях, он большой любитель.  Одно дело недостаток, но что он скажет на переизбыток? У Войдмена идёт строгий отсчёт до каждого действия, строгий подсчёт этих же действий, чтобы ему лишний раз Альт не сказал сегодня комплимент. Чтобы никто не посмел перейти строгие и чёткие его границы. Войдмену крайне льстит подобная ласка, но он боится, если его недостаток перерастёт в переизбыток. Каждый поцелуй, засос, касание считается, измеряется и он чётко знает, сколько ему нужно и сколько, кажется, будет достаточно. Наверное, только благодаря строгости его образа, Альтфёдов ещё не потянул руки поскорее нарушить эти правила, хотя Войд этому величественному тёмному существу — буквально на зубок. Хорошо, что Альт в прямом смысле "приручённый". Альтфёдов, в прочем, был послушным и не считал нужным переходить эту границу. Хотя, поверьте мне, во время секса его ужасно раздражало, когда в его планы входит поставить ещё несколько засосов и поцеловать в губы, но его отталкивают, не давая уделить это внимание. Он хочет насытить, поделиться сосудом своей любви и разбить тот на двоих. Не жадно, наоборот, щедро рассыпая следы любви по телу. Плевать станет в секунду на все границы и подсчёты, таблицы. Огонь в зелёных глазах пляшет только сильнее во время каждого акта. Войд хочет большего, но никогда не скажет, не выдавит из себя и звука о своих желаниях. Альт снежного же чувствует этот недостаток и будто живёт им, постепенно нарушая эти рамки, выбивая по кирпичику, пробираясь к чувствительному сердцу. Оно могло замереть от перегнутой палки, но стучать начало лишь сильнее в предчувствии того, чего возжелало уже давно. Эти рамки сковывали в действиях не только Альта, но и самого Войда. "Пора стать более раскрепощённым, правда, Войди?" В день, что был бесконечен в Лимбо, у Войдмена есть строгие несколько часов, которые он обязан потратить на возлюбленного. Даже если Альт лезет руками во сне, ворочается в огромный чёрный комочек и зубы обнажает: острые и в кровище. Удивительно, как он при стой неубедительно нежной внешности может остаться ласковым. Это время может уйти на совместное времяпровождение, может уйти на что-то более пустое, на что-то безумное. Если это время не выдержать, то Войд часто приходит в уныние, хотя ему это совсем не к лицу. Тосковать себе он не позволяет, особенно когда его лишний раз гладят по волосам и в минуту он вспоминает об ограничениях. Хотя, стоит сказать, что Альтфёдов очень умелый в том, чтобы сделать что-то сверх своих полномочий и перешагнуть черту. А ещё более умелый в том, чтобы преподнести всю ласку в качестве чего-то большего. Секс, правда, казался лишь тем моментом, где можно было сделать горячий выдох и попробовать лишь кончиком языка ту сладкую свободу, об которой черныш мог только мечтать, хватаясь за чужие руки. Он уверенно переплетает пальцы, склоняет тёмную макушку с бледным личиком в плен мягких белых подушек и серых одеял. Крепкая постель выдерживает вес обоих.  — Альт, это было лишним, — Войд даже избегает названий всех этих непотребств, чем подкрепляет в чужой голове мысль об стеснении. Пазл складывается более чем удачно. Послушается ли Альтфёдов? Конечно, нет, упираясь пальцами в чужую шею, раздвигая фаланги и поглаживая её худую, надавливая на кадык, заставляя голос изменяться и становиться более тихим и высоким, что невольно заводило. Лимбо до ужаса серое и места яркости чувств тут нет, но как же чудесно видеть, как при недостатке кислорода лицо с привычного нежного бледно-розового оказывается голубоватым, словно отражающим цвет того же синего галстука. Против ласки подобного вида запрета не было, что, может показаться странным.  Сейчас Альтфёдов не знает чужих границ, да и своих в том числе. Он целует навязчиво в уголок сухих губ, целует в висок, в щёку и не перестаёт, продолжая давить на шею. Войд смущается очевидно, краснеет, но пальцы у шеи вызывают по его телу дрожь, заставляя замолчать и почувствовать сладкое чувство того самого переизбытка. Каждый поцелуй становится более горячим, в голову бьёт возбуждение ключом и в глазах будто всё двоится. Войдмен пытается отогнать мысли об удовольствии, думая лишь о том, что это самый настоящий человеческий грех и так поступать совершенно нельзя. Но он смеет наслаждаться, рукой цепляться за тёмную голову и тянуть ближе — он хочет чувствовать горячее дыхание на своей бесчувственной коже, хочет чувствовать пик этого удовольствия. Альт обвёл его вокруг пальца легко и просто, ослушавшись. Зелёный огонь в глазах полыхает лишь сильнее и слезами-искрами сыпется по щекам. Жалко ли? Совсем нет. Ненасытное удовольствие. Похоть. Жажда страсти. Всё дурманит мозг и даёт чувствам вырваться на волю. Войдмен стонет пока что привычно тихо и скованно, сжимая плечи и будто бы закрывая грудь. Тёмные длинные пальцы быстро отползли от его шеи, спустились наоборот ниже, касаясь некоторых красных пуговок рубашки, что выпирали отчётливым бугорком на всей поверхности ткани. Альту нравилось каждый раз по-новому исследовать любимого, кусать иначе и нащупывать эту тонкую грань. Каждый раз он ходил по лезвию ножа, по хрупкому обрыву и наконец он спрыгнул с него, ломая барьер и трогая этими же холодными кончиками пальцев самые горячие и чувствительные места. Альтфёдов целует щёку, цепляет своими зубами аккуратно, а глазами хищно заглядывает в другие, такие яркие и голодные. Он поцеловал лицо несколько лишних семь раз, а теперь тянется к сухим губам. Ему идут на встречу, что безумно его удивляет и он отдаётся даже. Привычный взрослый поцелуй, с языками, всё как бывало раньше, разве что теперь Войдмен чувствует себя иначе, ибо груз этих чувств лёг на его плечи. Нет, ему совсем не тяжело, как могли вы подумать. Он наслаждается этим, разве что возбуждение мучает его грешную душу, однако ноги он расслабляет и будто бы в стороны разводит, маня расположиться между них. В поцелуй оба погружаются с особым удовольствием. Языки переплетаются в привычной манере, в такой же манере проходит и весь танец, лишь Альт напористее с каждым разом, цепляя острыми зубами губы. Ни единой капли крови не упали на рукава красной рубашки. Войд по-прежнему остаётся столь чистым и великолепным, но жар его мыслей и некоторые иные грешки уже начинали всплывать наружу. В поцелуе он тянет тёмную голову за собой, цепляясь за чёрный пушок по всему телу. Он хочет чувствовать, как длинный изворотливый язык лезет ему чуть ли не в глотку. Его будто душат без рук, от чего глаза прикрываются слегка и будто бы закатываются. Словами не описать, что испытывает организм, живший всё предыдущее время в некотором "режиме энергосбережения" и в холоде эмоций и ласк, когда наконец счастье ярких чувств оказалось так близко и рядом. Поцелуй разрывается буквально на пару секунд, в глазах мутнеет и вновь всё возвращается в жизнь. Взгляды пересекаются буквально на несколько секунд с тем удовольствием, которого ранее нельзя было заметить. Пару секунд — вновь поцелуй. В сегодняшний раз всё быстро, резко и страстно, но это нравится обоим. Альт считает точно, что достоин хотя бы шоколадной медальки за то, что наконец перешагнул эти пределы и внутренние ограничения. Теперь он не обязан слушаться каждой команды, обязан слушать лишь ласковые просьбы о том, что его возлюбленному нужно ещё что-то. — Альт, спустись ниже, пожалуйста, поцелуй в шею, — Войдмен будто начинал меняться на глазах, выражая свои желания так открыто и во всех красках и подробностях, уточнениях. Альтфёдов в это время учится различать команду от просьбы, от отчаянной мольбы о ласке. От этого зависит его действие. Хотя, даже на просьбу он не обязан отвечать взаимно, прислушиваясь наоборот к своим желаниям. Альт любит жизнь в Лимбо за то, что тут нету посторонних звуков и ничто не может отвлечь от этого процесса. У Войдмена ужасающе манящий голос, который хочется слышать и слушать. Помнится, разгневанному чернышу читали какие-то книжки. Войд так же шикарен, когда стонет нуждающеся, вытягивая шею как сейчас и требуя этого поцелуя, этой ласки. Он откликается на эту «просьбу» всё же, оставляя аккуратный чмок на чужой шее, влажный слегка от его губ. Его попросили всего лишь один раз, так что до следующего приказа или просьбы у него имеется воля действий. Альт втягивает в очередной поцелуй, когда Войд успевает только раскрыть свои горячие алые уста, чтобы вновь произнести что-то или горячо вздохнуть, набирая после воздух в лёгкие. Этот поцелуй происходил в привычно душащей манере, только Войдмен хватался за чужую голову, прижимая чёрную макушку к себе, не давая отстраниться хоть на пару секунд. Пальцами он постоянно цеплял чёрные волосы, иногда оттягивал и всё же заглядывал Альтфёдову в голодные белые глаза, что блестели так ярко при свете тусклого фонаря на чей-то старой базе. Они завораживали Войда и придавали ощущение того, что они пропадают в друг друге. Оба наслаждаются частью друг друга. Голос, глаза, движения. Любовь такое трепещущее чувство, пронизывающая изнутри, сквозь органы, кости, слои кожи.  От следующего поцелуя Войдмен отмахивается, плечом подпихивая подушку к лицу и скрывает его, хотя в ту же секунд заметил тёмную руку около него, что коготком скребла ткань подушки и притягивала внимание. Альтфёдов будто бы находился в режиме ожидания. Несмотря на пылкую страсть между ними, что горела какие-то пару секунд назад, Альт его совсем не торопит. Наоборот даже, тёмными мощными руками гладит фигуру среднего телосложения, крутит пуговки рубашки с особым интересом, будто маленький ребёнок. Эта черта вправду присуствовала у Альта, хотя чаще у него был замечен более животный интерес. От крутящихся пуговок он устремился в чужую ключицу, проводя кончиком бархатного носа по ней горячо, сбито. Раньше столь интимных моментов было мало только из-за чужой зажатости. Каждый из них боялся пересечь границу вседозволенного, однако сплотив силы вместе, они добились общего плода любви. Альт, конечно, был более напористыми с самого начала, но выражал свою любовь в полном подчинении и послушании, хотя всегда мечтал провести момент нежности и страсти рядом, как сейчас. Войд же, не привыкший к избытку чувств и ощущений, ведь это он всегда управляет чувствами и ощущениями, а теперь ему крутят голову. Он требует пару минутного отдыха, прежде чем переплести тёмную руку со своей и положить на грудь. Опять просьба, по-правильному. — Альтфёдов, пожалуйста, обласкай меня, мою шею. Наградишь меня более чем парой поцелуев? — Просьба превращается в вопрос, на который Альт обязан дать ответ в виде яркой реакции на чужой тон голоса. — Я знаю, что эти границы тебе ни к чему. Черныш опускается сразу лицом к чужой шее, укладывая возлюбленного на спину. Перед началом аккуратно подушку забирает, взбивает в ладонях и кладёт под. Грубость пересекается с нежностью, ибо иногда он умеет заботится. А может просто, его возбуждает вид более растрёпанного и "сонного" Войдмена, что так пассивен и не может убежать, и скрыться от чужих ласок и любви. На мягких подушках и душить легче. Альт к чужой шее опускается быстро, но без предупреждения смешивает свои желания с чужими. От поцелуев на одном месте всё шло по нарастающей. Он целовал аккуратно, потом посасывал кожу и обходил её длинным и влажным языком, цеплял острыми зубами и вызывал негде выше громкий вскрик удовольствия. Войд же шею вытягивает, давая больше пространства для чужих действий. Альт его не обидит, но оставит кучу больных следов. Их можно рассматривать ещё несколько привычных для другого мира недель, потому что на неделю таких укусов не по одной штуке, а по несколько. Хотя раньше ограничения мешали рассыпать по телу Войдмена большое количество этих же засосов. Альтфёдов с огромным интересом изучает чужое тело, будь-то в новинку для него. Он бродит взглядом по выпирающей гортани, по кадыку, по тому как двигалось горло во время жадного глотка Войда. И это он изучает только зрительно, но Войдмен не экспонат в музее, хотя его красоту только заточить в стеклянную клетку и любоваться, чтобы на него красиво и утончённо падал лунный свет, а в глазах навсегда оставался тот фейерверк, который подарил ему Альт. Черныша ничего не сдерживает перед тем, чтобы прикасаться к шее ещё и ещё, щупая пальцами и надавливая. Он проводит по связкам, по мышцам, иногда ладонью обвивает всю тонкую шею и нагло заглядывает в зелёные глаза. Кажется, что не только сам Войдмен трясся от страха и возбуждения, но и зрачки его будто бы тряслись, а радужка полыхала зелёным огнём. Это подкупало Альтфёдова, принуждая ослабить хватку руки и отстраниться от чужого лица. Он обязан исполнить маленькую и нежную просьбу, ведь то не грубый и наглый приказ. Иногда Войд умеет говорить именно во второй манере речи.  Поцелуи начали рассыпаться по чужой шее. Альт целовал со всех сторон, сжимая в губах бледную кожу. Он ласково поднимал чужую голову за подбородок вверх, отводил в сторону, чтобы ему открылось больше пространства, чтобы можно ласкать не только переднюю часть, но и сзади. Хотя мастер в оставлении следов, особенно на спине — Войдмен, когда ногтями цепляется за чужую спину и оставляет на ней царапины, временами впиваясь так сильно, что на месте слабых царапинок появляются более глубокие, шрамы даже. Что стоит заметить, что несмотря на самую чистую любовь, никто из них друг друга не жалеет, не упуская возможности травмировать и оставить след навсегда. Посчитаете это за сладкое сравнение? Возможно. Альт отстраняется от шеи и мельком заглядывает в чужие зелёные глаза, сам же бровки делает домиком и будто бы ищет подтверждение своим действиям в отражении чужого лица. Войдмен вздыхает, а для Альтфёдова это буквально зелёный свет, что можно действовать, можно быть грубее и перейти с самых настоящих нежностей на страстные засосы вновь, оставляя их как можно больше. Сегодня Войдмен другой, сегодня он демонстрирует всего себя настоящего, прямо так, как этого хочет Альт. Это очень трогает черныша. Должно быть, тронуло также, как трогало бы настоящего Алфёдова. Это тёмное существо вытягивается сверху, такими же тёмными руками поглаживая себя по голове, укладывая растрёпанные волосы на макушке. Но своего взгляда от Войдмена не отводит, словно в какой-то момент парень сбежит от него, вырвется или пропадёт как самый настоящий призрак и вернуть его нельзя будет.  Альтфёдов как самое настоящее животное, огромное, требует за собой большого ухода. Ему нужно много ласки и внимания, нужно много любви и заботы. Он будет отдавать это всё в более грубой форме, не человечной такой. Будет показывать свои красные зубы от засохшей крови, будет прилизывать чужие волосы заботливо. Тип любви у него совершенно не человеческий. Но стоит отметить, что несмотря на своё животное поведение, в интимных ласках он ещё что-то может. И эта животная грубость в чужом поведении так нравилась Войдмену и так манила его за собой.  Альт вытягивает свои когтистые руки вперёд и цепляет пуговки на чужой рубашке. Он даже не расстёгивает их, а именно цепляет пальцами нитки, ногтями дёргает за них и пуговицы заставляет отлетать, что слегка гневает Войдмена. Ему не очень нравится процесс поиска пуговиц на полу, а уж их пришивание он не любит ещё сильнее. Свой гнев Войд сдержать в себе может, поэтому просто останавливает чужую руку ласковым поглаживанием и касанием холодных кончиков пальцев кожи. Он проникает тонкими пальцами под рукав чужого пиджака и будто бы искрится, отдавая чужому телу весь разряд тока. Альт скулит подчинённо.  — Альт, не рви пуговицы, — Опять, опять он возвращается к своей привычной грубой и резкой манере речи. Хорошо лишь то, что вовремя понимает свою ошибку, ведь в такт с его словами отлетела ещё одна пуговица, — пожалуйста… Альтфедов же хмурится, заглядывает в чужие глаза с интересом, с хищным взглядом и ищет в них искренность в этой просьбе. Войд отдаёт ему всё то, что хочется видеть. Только затмевает настоящую правду тем, что касается ледяными губами кончика носа. Быстро внимание Альта переключилось на холод этих губ и теперь он был вынужден втянуть Войдмена в глубокий, требовательный поцелуй, кусая грубо нижнюю губу того, чтобы кровь выступила и обожгла теплом его холодные губы. Хотелось, чтобы кровь плеснулась наружу, согревая. Черныш отчасти преследовал цель довести Войдмена до того состояния, когда температура его тела, кажется, будет зашкаливать под сорок градусов, а всего его будет трясти от этого переизбытка, которым его наградили спустя столь долгое время. Ситуация быстро исправилась, а сам Альт вовремя оказался отстранённым. Это подчинение и управление его раздражало, но он поддавался иногда, позволяя своему возлюбленному контролировать ситуацию, ведь Войд сейчас более чувствительный, более уязвимый и теперь бывшая грубость, которую применял Альтфедов по отношению к нему, может ощущаться чересчур остро и больно. Пришлось смягчить обороты боли, опустившись до настоящего и спокойного удовольствия, похожего на самый настоящий грех похоти.  Пиджак, за ним рубашка, что распласталась чудесной хлопковой тканью по постельному белью. Альт стаскивает её по чужим плечам. Войд ему помогает, переворачивается, позволяет оставлять его обнажённым и самым красивым. Он позволяет разглядывать его спину, плечи, грудь, руки. Оно не уродливое, не гнилое, каково есть тело его хозяина. Только Войдмен не позволяет наслаждаться долго, ибо его руки сразу тянутся к галстуку на чужой шее. Руки обманчиво обхватывают Альтфёдова вокруг шеи, худые фаланги делают что-то прямо за его спиной, освобождая от галстука. Войд мог бы её разорвать, сорвать буквально с чужой шеи, только рискует получить. Да и разве он будет сильнее Альта в этом плане? Кажется, если потянуть за галстук как за поводок, то чёрная махина даже не шелохнётся, но будет смотреть на него с особым интересом.  — Ты такой правильный. Был. — Альт отстраняется назад самостоятельно, оставляя голубую ленту галстука в чужих руках, — Сейчас неправильного в тебе больше, но ты всё также настоишь на несправедливости нашего внешнего вида. — Альтфёдов, не находишь ли это маленькой несправедливостью? — Войд язвит в диалоге, но поддерживает его с удовольствием, пока не почувствует мощную тёмную ладонь на шее. Даже так он не замолчит, — Нарушив один раз мои запреты, ты всё ещё держишь рядом правильного Войда, твоего настоящего и любимого. С теми же потрескавшимися губами, с засосами по всему телу, с теми же правилами в голове. Стоило напомнить, что ты превысил норму касаний на… — Прекращай. — Тон разговора резко сменился и неожиданно даже для самого себя Альт начал командовать и говорить в этом чёртовом приказном тоне, будто перенимая некоторые черты поведения от Войдмена. А его, судя по шокированным глазам, это больно удивило. Теперь ничего против он не имел, решаясь подчиняться до конца. Альтфёдов решает справиться с проблемой справедливости, о какой как раз упомянул его возлюбленный. Черныш медлит с собственным раздеванием, замечая, как у Войда невольно зелёные искры из глаз блещут, ведь он сегодня такой жадный и ненасытный, ждёт самого главного момента. Альт освобождает себя от пиджака, но с собственной одеждой он поступает очень аккуратно и еле ощутимым движением фаланг по ткани расстёгивает пуговицы. Пара пуговиц и пиджак скатывается по его рукам. Альтфёдов тянет только сильнее. Вместо того, чтобы откинуть мешающую одежду и быстрее расстегнуть рубашку, он складывает ту, а после откладывает в сторону. Только по прошествии нескольких минут он приступает к рубашке, только с ней поступает уже более грубо. Войд подтянулся к нему, к его лицу, чтобы пилить взглядом игривых глаз, которые так и просили быть быстрее. Чужой магии Альт не подчиняться не может, так что даже его рубашка остаётся без пары пуговиц на местах. Рубашка уже летит небрежно в сторону. Войдмен улыбается наконец довольно, любуясь чужим полуобнажённым видом. В тишине Лимбо он слышит чужое дыхание, сбитое, но нисколечко не недовольное. Он бы охарактеризовал то скорее как заинтригованное. Альт сидит как хищник в засаде и ждёт, когда сможет накинуться, сжать чужую шею со всей дури и слушать снизу хриплые вдохи, попытки набрать кислорода побольше в лёгкие. Войд заигрывает очевидно, тонкими пальцами проводит по груди, вырисовывает некоторые узоры по чёрной бархатной коже. Ему хотелось прижаться и греться бесконечно долго в плену сильных рук. Кончиками пальцев обводит соски, но не трогает, потом по животу и так до пояса на белых брюках. Взгляд опускается ниже вместе с пальцами, правда, очень быстро поднимается вверх и пересекается с чужим, явно чем-то недовольным. — Я только сравнял счёт, а теперь ты вновь его нарушаешь. Вспомни о своих границах, Войд. — Альтфёдов пресекает чужую инициативу очень быстро, заодно убирая руку дальше от пряжки ремня, что видимо так манил. Снеговик в их игре главный нарушитель границ и правил, так что никому не позволит отобрать у него его же обязанность. Альт решает перехватить инициативу чужих действий на себя, только что оголяться самостоятельно он не собирается, гораздо больше его интересует красота чужого тела. Ещё больше его интересует возможность донести удовольствие и увидеть Войда в совершенно других красках. Последний, кажется, даже не сопротивляется. Войдмен в чём-то помогает, весь из себя по-прежнему самостоятельный. Это в нём было всегда, что все свои дела он делал сам, а если нуждался в заботе, справлялся как-то сам, не требуя той у Альтфёдова, потому что тот уже достаточно за сегодня его поддержал. Непонятно к чему эти рамки и ограничения, когда можно так просто наслаждаться жизнью в далеко затерянном Лимбо.  Пряжка ремня бренчит неприятно, но никто из двоих на неё не отвлекается. Альт стягивает брюки до тазовых косточек, что странным изгибом являлись на бёдрах Войдмена. Стоит сказать, что Альтфёдов не так часто заглядывается на сам изгиб тела, сколько на его обычную простую человеческую красоту. Черныш поднимается выше и опускается около груди, самым кончиком трясь между и опаливая собственным горячим дыханием. Войдмен воспринимает это, как ласку, сразу вытягивая руки вперёд и укладывая их на чёрную макушку. Он прикрывает глаза и заботливо водит пальцами по макушке. Чёрные руки подбираются к шее, незаметной украдкой, чтобы после сильно впиться. Альт хотел услышать, находясь столь близко к груди, как внутри сразу же перехватит дыхание. Сжимая шею в руках, он не останавливается в ласках. Он касается кожи кончиком носа, потом меняет положение головы и начинает целовать. Иногда длинным языком касается сосков, поворачивая голову в сторону одной из чувствительных горошин, а потом в сторону другой. Поцелуи щедро оставляет на теле, только очень постепенно опускается до ткани штанов. В самый напряжённый момент шею сдавливает сильнее одной лишь рукой, перекрывая доступ к кислороду полностью, когда второй рукой сдёргивает всю мешавшую снизу одежду. Очень удобно, ведь теперь его виду открылась вся возбуждено дрожащая фигура. Войдмен стонет довольно куда-то вверх. Его веки дрожат, а ресницы закрывают собой огонёк хитрых глаз. Он одновременно краснеет и стесняется, но в тоже время хочет больше. Он знает, что приказать нельзя, а ему хочется, хочется достать грубый голос из груди и за командовать скорее, закончить детскую игру и приступить к взрослым наслаждениям. Чего только Альт тянет? Разве что в прежней манере тянет до самого главного, балует себя этим и всё ещё щупает границы дозволенного. Границы Войда казались Великой Китайской стеной — их нельзя было повалить. Альтфёдов же смог, проламывая каждый кирпичик этой границы и добираясь до сердца. Войдмен вскоре опускает голову и только после замечает, как в чужих руках закрутился знакомый тюбик лубриканта, почти дожатый до конца. Парень губу прикусывает и ноги собирает воедино, позже держа их в сторонке под углом. Как же это горячее зрелище нравится Альтфёдову.  — Маленькая стеснительность тебе очень к лицу, — склоняется над самым ухом и шепчет, заставляя Войда пыхтеть и отворачиваться от неловких комплиментов.  У Альтфёдова фаланги толстые в обхвате и длинные, так что обычно хватает двух пальцев для достойной растяжки. Да и было пару раз, когда Войд растягивал себя самостоятельно, делая подобным жестом особенный подарок своему возлюбленному. Альт потом игриво отвечал всегда, даруя самые яркие следы по всему телу, а также великолепное фиолетовое ожерелье на чужой шее от постоянного давления. Ему нравилось душить, нравилось применять силу, а потом ослаблять её резко, когда партнёр вот-вот потеряет сознание. Войд всегда поддаётся на это, получая то же дикое наслаждение и никогда не отказываясь от него, ведь именно эти грубые чувства нужны ему.  Он расслабляется быстро, поддаваясь ощущению того, как фаланга входит внутрь и раздвигает стенки, погружаясь с каждым аккуратным толчком глубже. Войд стонет открыто, но тихо, когда тёмная рука наконец отстраняется от его шеи. Он будто бы гипнотизирует своим голосом, возвращает в старое время границ и команд, когда Альтфедов шёл на поводу этого голоса и никак не мог остановиться. Правда, сейчас он перешагивает самого себя, не подчиняясь и, в некоторые моменты, говоря очень много горячего на чужое ухо, лишь бы перебить чужие попытки доминировать над ним. Альтфёдов пальцы вводит аккуратно и также их выводит, кончиками буквально дерёт влажные от смазки стенки и заставляет Войда ярко реагировать: сжимать и разжимать ноги, хрустеть костяшками рук, держа те в кулаках. Правильнее сказать будет, что сам Войдмен получает тот переизбыток эмоций, ощущений и чувств, который вызывает у него подобную реакцию. Организм ненасытный и каждым своим движением просит большего, чему Альтфёдов обязан угодить. Черныш толкается пальцами внутрь резко, а иногда, наоборот, нежно. Пальцами он хочет найти заветную чувствительную точку, что точно заставит худые ноги затрястись от толчка по нужному месту. Альтфёдов входит внутрь аккуратно уже двумя фалангами, раздвигая стенки в жесте ножниц, щупая подушечками те изнутри и размазывая смазку старательно внутри, чтобы в дальнейшем процесс казался идеально деликатным, чтобы внизу не била боль ключом. В такие моменты Войдмен крайне поражается чужой бережности. Каким бы животным не был Альтфёдов, человеческого в нём намного больше. Войд старается максимально расслабиться, хватая свободную чужую руку и притягивая её к своим губам, на которых местами появилась засохшая корочка крови. Он целует руку Альта, пока второй рукой тот ублажает его, пытаясь каждый раз ударить по простате и каждый раз промахиваясь. Войдмен, кажется, и сам невольно бёдрами ёрзает и выгибается правильно, чтобы длинные фаланги наконец ударились о чувствительный комочек нервов.  Один раз он изогнулся именно так, как нужно, прежде чем рыкнуть громко и рьяно, вскрикнуть и простонать до того состояния, что в уголках его глаз образуются маленькие слезинки. И теперь он знает, что Альт не остановится, теперь его ничего не остановит. И это абсолютная правда, ведь черныш, ровно ощутив власть над удовольствием чужого организма, не упустил возможности довести Войда до той самой крайней черты, когда экстаз будет рядом, но не дать почувствовать, вовремя убирая пальцы. Для таких вещей есть нечто большее. — Альт, эти толчки точно лишние. — Войдмен чуть ли не мурчит, проговаривая сквозь зубы и стесняясь пустить очередной громкий стон в моменте, когда тёмные фаланги толкаются внутрь столь ощутимо. Он повторяется не в первый раз, напоминая о лишних и недостающих касаниях.  Альтфёдов чудесно понимает, по какой тонкой грани ходит, поэтому руки убирает, не решаясь доводить возлюбленного до сладостного пика удовольствия. Он даже берёт Войда в собственные ладони и кладёт на живот, изменяя позу. Стоит сказать, что каждый из них не любитель экспериментов в сексе, ибо хватало грубых засосов, асфиксии и привычной миссионерской позы. Войдмен пытается прийти в себя, однако чувства его не покидают, а наоборот возрастают и внизу его живота всё так бурлит. Член приятно трётся о ткани постельного белья. Подобная поза вправду расслабляла сильнее привычного. Напряжение пришло позже, когда в затылочной части стало ощутимо голодное и хищное дыхание самого настоящего зверя, а пальцы руки подкрались ко рту, толкаясь внутрь и изучая чужую полость, зубки. Вторая рука удобно схватилась за шею, иногда сжимая в привычной манере. Альтфёдов рычит за чужой спиной, прижимаясь сверху и не отставая от чужих бёдер, членом проводя между и требуя отчаянной просьбы. Именно просьбы. Никаких приказов. Войдмен не боится лишний раз двинуться, ведь ответственность за его удовольствие всё же на нём самом. Парень языком аккуратно касается чужих пальцев, что лезли в рот и с интересом изучали зубы, дёсны и поворотливый язычок, что бросал Альтфёдову колкие команды. Этот язычок также особенно талантлив в поцелуях. Каким бы доминантном не был Альт, каждый поцелуй ощущается для него как дар. Каждый — особенный момент, что навсегда останется в его голове. Сейчас не об этом, ведь он ждёт и выжидает отчаянной просьбы, ведь Войда буквально трясёт от возбуждения. Раньше всё это казалось мнимым грехом и возбуждением на минимальной стадии, но когда крепкие грани были разрушены, то возбуждение скорее превратилось в "пере".  — Пожалуйста, — Войдмен чувствует себя неправильно, но сил у него совсем нет, чтобы выдавить из себя нечто большее, более подобающее ему в поведении. Он знает, что даже ласковое "пожалуйста" вдарит в чужую голову и нажмёт нужные рычаги. Войд был прав — механизм в голове Альта заработал шустро. Помещение, в котором раньше было слышно только сбитое дыхание, тихие похотливые просьбы и редкие приказы, непослушные и прочие замечания, резко наполнилось громкими вздохами. Альтфёдов горячо дышал в чужой затылок, рукой продолжал трогать чужую ротовую полость, а второй сжимал шею, отчего Войдмен начинал с высоких нот, а заканчивал совсем тихо, возвращаясь в привычный тембр своего голоса. Он сдерживать себя не мог, ведь практически всегда рот был открыт и Альт попросту не давал сжать уста, замолчать на пару секунд. Войдмен не имел права прикусить чужие пальцы, иначе бы сильная рука впилась в шею сильнее и фокус чувств перескочил бы на давящее чувство у шеи, а не на ураган ощущений в нижней части живота.  Смена позы оказалась крайне хорошим решением, ведь явно обновила приевшиеся чувства и ощущения от секса. Альтфёдов нависал гордо сверху, прижимая к себе свою пассию и выдавая наслаждение маленькими толчками. Он входит постепенно, следя за реакцией своего любимого и определяя, когда наконец он может войти полностью и продолжить уже в более грубом виде. Войдмена воротит, воротит от того, как всё непривычно и ярко, странно перенасыщенно. Он привык к дозированным ласкам, привык к ограниченности своих и чужих действий, а сейчас организм не в силах справиться с тем переизбытком чувств, который подарил ему Альтфёдов. Стоит отметить, что и сам Войд позволил себе прочувствовать настоящий экстаз, позволив нарушить старые границы. Нельзя сказать, что разрушенные запреты действуют на него плохо. До этого может быть, но когда голодное тело, скучавшее по ласкам, наконец начали ласкать и умалять не закрытые гештальты — стало намного лучше.  Альтфёдов входит полностью, отвлекаясь на чужой рот вновь. Он кладёт кончики пальцев на самый язык и будто так и приказывает, одним лишь действием, что он хочет увидеть.  — Ты же такой правильный, почему никому не показываешь? — Альтфёдов решается спросить, пробегаясь пальцами по чужой шее. — Войд, покажи, я же знаю… Войдмену так колко от того, что прямо сейчас в самый интимный и ответственный момент его дразнят какой-то там правильностью, чьи следы сейчас еле заметны в его голове. Он смыкает губы и языком обводит длинные фаланги, находившиеся в его рту. Как обычно талантливо, именно как любит делать во время поцелуев. Только его этим забавляют временно, до тех пор, пока зубами случайно не заденет тёмную бархатную кожу и не получит грубый толчок внутрь. Внутри живота, в самом низу, всё сбилось в огромный ком. Внутри сидят тысячи чёрных маленьких котят, что терзают клубок во все стороны, разрывая на клочья чувств и ощущений. Именно так это и ощущалось. Парень голову кладёт на подушку, собственными руками хватается за неё и прижимается к ней, к прохладной наволочке. И после этого Альт продолжает эту игру, нависая сверху и по-прежнему упираясь лицом в чужую шею, затылок, лопатки иногда. Свои руки он убрал от чужого рта и шеи, опустил некуда к бёдрам. Альтфёдов сжимает кожу беспощадно, оставляя на местах красные отпечатки, лёгкие царапки. Очень быстро руки опускает на талию, большими пальцами гладя нежную кожу, на которой остались следы ещё от старых засосов. Черныш совершает толчки в определённом темпе, придерживая чужое тело и всё время прислушивается к звукам, которые издаёт Войд. Приятно делить сладостное наслаждение на двоих. Моментами Альтфёдов ускоряется и толкается резко, так, что в помещении проносятся негромкие шлепки тела о тело, смешиваемое с рыканием Альта. Войд свои стоны удовольствия скрывает в подушку, только сильная рука оттягивает его за шею и вот лицом его разворачивают к себе. Поцелуй. Опять, взрослый и ужасно глубокий, но желаемый и непроизвольно талантливый. В поцелуе мелькает нежность, когда сам секс страстный и грубый, так, что ноги у Войда трясутся и каждый раз он ощущает, как близок к заветной грани нарушения всех своих запретов. Он наконец-то вырвался из этой цепи.  Альт упирается рукой в лопатки, с интересом смотря сверху и любопытно разглядывая реакцию Войдмена на каждый толчок, а уж тем более, когда Альтфёдов совсем нечаянно задевает членом простату. Войд прячется в собственных плечах, глаза прикрывает, хотя зелёные искорки так и сыпятся из них, губы прикусывает и часто может цеплять ткань подушки. Пальцами мнёт простынь. Если само красное лицо прячет, то взгляд — нисколько, поглядывая на гордого Альтфёдова, что перевернул чужой мир удовольствия с ног на голову. Альт после продолжает тереться горячей головкой члена об простату, лишь бы услышать то, как чужое дыхание сбилось и как отчаянно Войд ищет себе место в несуществующих границах. Снеговик часто дразнит, выходя практически до конца, а после резко толкаясь и ударяя прямо по самым чувствительным точкам. Ему нравилось становится более грубым каждый раз, иметь в своём поведении именно эти животные черты, когда можно нависнуть сверху, как самый настоящий хищник, над своей жертвой. Альтфёдову очень повезло, что всё-таки в своих габаритах он будет покрупнее, что в любом случае даёт ему некоторые привилегии, позволяющие ему так сжимать Войдмена в своих руки, доводить того до изнеможденных стонов. Тишина в Лимбо играет ему на руку, ведь ни одно его озвученное желание не будет пропущено мимо ушей.  Альтфёдов обводит тёмными руками всё чужое тело и прижимается сильно, входя всем своим размером и лишь аккуратно иногда двигаясь, чтобы не лишать любимого движения внутри, ведь это то, ради чего они вели так долго эту игру и эти прелюдия. Он оставляет короткую дорожку влажных поцелуев на чужой спине, прежде чем услышать некоторую невнятную просьбу и, пусть не расслышав её, толкнуться грубо и повторить несколько раз. Судя по громкому вздоху — он попал в точку. Войдмен сжал простынь в ладонях сильнее, еле ощутимо дёргая бёдрами и толкаясь членом об простыни. Он на грани и вот-вот всплеск бурных чувств выльется наружу и держать себя в здравом уме он уже не сможет, как бы не хотелось. Альт читает эту реакцию и решает закончить детские игры в дразнилки, наконец набирая стабильный умеренный темп, что ранее вызывал у Войдмена самую яркую и приятную реакцию. Он вновь навязчиво трётся около простаты, держит крепко за шею и талию, вжимая парня в постель.  Войдмен хватает чужую руку на шее, дёргая в один момент бёдрами, вновь толкаясь членом о ткань. Ноги подкосились и задрожали, всё тело забило непривычное подобие судороги, веки прикрылись и наконец бурлящие чувства внизу живота унялись. Простынь, потом, конечно придётся убрать, выстирать, а самого Войда вымыть старательно чистейшей водой… Яркими отметинами ощущалось то, как сильно Альт давит на талию и на шею, но в действиях своих тотчас начинает сомневаться, когда видит такую реакцию со стороны своего любимого. Правда, очень быстро в его голову приходит мысль, что после оргазма тело гораздо чувствительнее и он этим пользуется, доводя себя до желаемого предела также скоро.  — Вот видишь, нарушенные правила совсем не значат что-то плохое, а ты так хватался за свою правильность. — Хорошо, что у Альта ещё есть силы после секса нечто бормотать. — Войди, мой мальчик, для меня всегда останешься правильным и, теперь, сытым. Тебе к лицу больше переизбыток, чем недостаток.