Ожог

Вечер в Призрачном городе всегда казался бесконечным, но в покоях Дома Блаженства время и вовсе замирало. Хуа Чэн отставил в сторону кисть — его успехи в каллиграфии всё ещё оставляли желать лучшего, но сейчас его внимание было поглощено совсем другим «произведением искусства». — Гэгэ, — негромко позвал он. Голос звучал низко, с той самой бархатистой хрипотцой, от которой у Се Ляня по привычке теплели кончики ушей. Се Лянь поднял взгляд от свитка: — Сан Лан? Ты закончил практиковаться? Хуа Чэн поднялся, его красные одежды скользнули по ковру, и через мгновение он уже сидел у ног принца, не нарушая границ, но создавая ощущение абсолютной близости. Его единственный глаз сиял мягким, почти дьявольским светом. — Гэгэ, я тут подумал... Помнишь наше знакомство в паланкине? — Он на мгновение коснулся пальцами края белого рукава Се Ляня. — Тот алый наряд невероятно тебе шел. Но мне всегда было жаль, что в тот день я не мог видеть твоего лица под вуалью так долго, как хотел. Се Лянь неловко кашлянул, уже предчувствуя, куда клонит этот непревзойденный демон. — Сан Лан, это было... вынужденно. К чему вспоминать об этом сейчас? — К тому, что сегодня особенная ночь, — Хуа Чэн поймал ладонь принца и прижал её к своей щеке, глядя снизу вверх — поза преданного пса, скрывающая натуру хищника. — Я подготовил для тебя подарок. Новое платье. Оно из шелка, который соткали призрачные пауки в глубинах горы Тунлу. Оно легче воздуха. Он сделал паузу, его губы тронула едва заметная усмешка. — Я бы очень хотел, чтобы гэгэ примерил его. Только для меня. Ты ведь знаешь, как Сан Лану нравится открывать новые грани твоего совершенства? Если гэгэ примет облик той прекрасной госпожи... я обещаю быть самым покорным из твоих слуг этой ночью. Се Лянь почувствовал, как лицо заливает румянец. — Ты... ты просто хочешь снова подразнить меня, не так ли? — Разве я посмею? — Хуа Чэн выудил из воздуха изящный гребень с коралловой подвеской. — Я лишь хочу воспеть твою красоту в той форме, которая когда-то позволила мне украсть тебя из этого мира. Позволь мне расчесать твои волосы? Против этого тона — смеси искреннего обожания и невысказанного обещания — у Се Ляня не было никакой защиты. Он вздохнул, чувствуя, как внутри расцветает смирение, смешанное с предвкушением. — Только на одну ночь, Сан Лан. — Как прикажет моё Божество, — прошептал Хуа Чэн, и в его глазу вспыхнул торжествующий огонек. Се Лянь замер перед высоким зеркалом из темной бронзы. С тихим вздохом он использовал магическое превращение, но результат... результат заставил его щеки вспыхнуть еще ярче. Внешне почти ничего не изменилось. Те же мягкие черты лица, тот же изящный разворот плеч. Разве что волосы стали чуть длиннее, укладываясь тяжелыми волнами на поясницу, а фигура приобрела едва уловимую, обманчивую хрупкость. — Сан Лан... — прошептал он, кутаясь в тончайший красный шелк, который казался скорее дымкой, чем тканью. — Это почти то же самое. Я чувствую себя... нелепо. Хуа Чэн возник за его спиной бесшумно, словно сотканный из теней и лунного света. Его руки не коснулись Се Ляня, но принц кожей почувствовал исходящее от него тепло. В зеркале отразился единственный глаз демона — и в нем не было насмешки, только запредельное, почти религиозное благоговение. — Гэгэ ошибается, — выдохнул Хуа Чэн, склонившись к самому его уху. — Ты сейчас — само совершенство. Эта едва заметная перемена... она как последний штрих мастера. Ты кажешься таким беззащитным, что у меня внутри всё переворачивается. Се Лянь неловко поправил ворот, который всё равно соскальзывал с плеча. — Но это... слишком открыто. Я не знаю, куда деть руки. Хуа Чэн выждал паузу, любуясь тем, как дрожат ресницы его божества. Затем он медленно вытянул из рукава длинную ленту — не белую Жое, а тяжелую, атласную нить насыщенного алого цвета. — Если гэгэ так неловко... если ты не знаешь, что делать с руками... позволь мне позаботиться об этом? Се Лянь вздрогнул, глядя на ленту в его длинных пальцах. — Сан Лан? Ты хочешь... — Я хочу, чтобы гэгэ не нужно было ни о чем беспокоиться, — голос Хуа Чэна стал вкрадчивым, как шелест листвы. — Позволь мне связать твои запястья. Всего лишь легкий узел. Это поможет тебе расслабиться и просто... чувствовать. Я буду вести тебя. Он сделал шаг ближе, обволакивая Се Ляня своим присутствием. — Красное на белом... Тебе не нужно ничего делать. Только доверься мне. Разве Сан Лан когда-нибудь причинял тебе боль? Принц посмотрел на свои ладони, затем в зеркало на демона, который ждал его согласия с поистине дьявольским терпением. Смущение никуда не делось, но к нему примешалось сладкое, тягучее чувство капитуляции. — Хорошо, — едва слышно ответил Се Лянь, медленно протягивая руки вперед, запястье к запястью. — Свяжи, если... если это порадует тебя. Серебряные бабочки под потолком затрепетали крыльями, когда Хуа Чэн, едва сдерживая торжествующий вздох, накинул первую петлю алого шелка на нежную кожу своего Бога. Они легли на кровать. Алые ленты легли на запястья Се Ляня мягко, но надежно. Хуа Чэн затянул узлы с пугающей ловкостью, оставляя между руками принца лишь короткий отрезок шелка. Теперь Се Лянь не мог даже закрыться ладонями от этого пристального, обжигающего взгляда. — Саньлан… это… — голос принца сорвался, когда он почувствовал, как прохладные пальцы коснулись застежек на его плечах. — Тише, гэгэ. Просто дыши, — прошептал Хуа Чэн. Одним плавным движением он потянул за края одеяний. Тонкая ткань, лишенная опоры, соскользнула вниз, оседая у ног Се Ляня кроваво-красным облаком. Принц невольно попытался свести колени, охваченный внезапным порывом спрятаться, но Хуа Чэн уже был там. Он опустился на колени перед своим божеством, и в этом жесте было столько же поклонения, сколько и властной воли. Его руки — сильные, бледные, украшенные серебряными наручами — легли на внутреннюю сторону бедер Се Ляня. — Посмотри на себя, — скомандовал Хуа Чэн. Голос его стал глубже, в нем проснулась первобытная сила Непревзойденного демона. — Посмотри, как ты прекрасен в этом облике. Он мягко, но неоспоримо развел его бедра в стороны, заставляя Се Ляня полностью открыться перед ним. Принц судорожно выдохнул, его пальцы в путах сжались, а по спине пробежала дрожь. Новая анатомия, дарованная магией превращения, была непривычной: линии стали мягче, кожа — чувствительнее, а само ощущение наготы — острее в сто крат. Хуа Чэн не спешил. Он изучал его так, словно читал самую ценную сутру в своей жизни. Его взгляд медленно скользил по изгибам тела, задерживаясь там, где пульсировала кровь под тонкой кожей. — Невероятно, — выдохнул демон, и его пальцы начали медленно подниматься выше, исследуя нежные складки и новые, неизведанные контуры. — Гэгэ так старался скрыть это от меня? Но теперь… теперь здесь нет ничего, что не принадлежало бы мне. Се Лянь закинул голову назад, чувствуя, как властный нажим чужих рук лишает его последней опоры. Он был связан, обнажен и полностью подчинен воле того, кто готов был сжечь мир ради одной его улыбки — и кто сейчас с такой жадностью забирал свою заслуженную награду. Се Лянь крепко зажмурился, чувствуя, как его собственные колени, разведенные в стороны сильными руками Хуа Чэна, подрагивают от напряжения. Он отчаянно пытался выровнять дыхание, чтобы не выдать того шквала чувств, что бушевал внутри, но предательский румянец уже залил не только щеки, но и шею, спускаясь к самым ключицам. — Сан Лан... пожалуйста... — выдохнул он, не зная, просит ли он остановиться или, наоборот, прекратить эту пытку ожиданием. — Гэгэ так сильно дрожит. Тебе холодно? Или ты боишься своего Сан Лана? — голос демона звучал обманчиво мягко, но в нем слышалось торжество. Хуа Чэн не спешил переходить к решительным действиям. Он начал с осторожных, почти невесомых прикосновений. Его ладони, прохладные и гладкие, медленно скользили по внутренней стороне бедер, поднимаясь всё выше к самому сокровенному. Когда его пальцы впервые коснулись новых, непривычно нежных складок плоти, Се Лянь судорожно втянул воздух, и его пальцы в путах до белизны сжали алую ленту. Это было странно. Это было... иначе. Хуа Чэн подался вперед, почти касаясь лицом его живота, и его взгляд стал пугающе сосредоточенным. Он начал изучать новую анатомию принца не как любовник, а как первооткрыватель. Его пальцы настойчиво, но аккуратно раздвигали нежные губы, исследуя их устройство, нажимая на чувствительные точки и наблюдая, как тело Се Ляня отзывается на каждое мимолетное движение. — Удивительно, — прошептал Хуа Чэн, и его горячее дыхание опалило обнаженную кожу, заставив Се Ляня мелко вздрогнуть. — Всё такое нежное. Словно лепестки камелии, которые боишься смять одним неосторожным жестом. Гэгэ, ты чувствуешь это? Здесь... так горячо. Он нажал чуть сильнее, проникая кончиком пальца в узкое, податливое лоно, которое магия создала лишь на эту ночь. Се Лянь всхлипнул, его спина выгнулась дугой, а голова бессильно откинулась на подушки. — Сан Лан, хватит... не смотри так... — взмолился он, чувствуя, как под пристальным взглядом демона он становится абсолютно прозрачным, лишенным всех тайн. — Я не могу не смотреть, — отрезал Хуа Чэн, и в его голосе прорезалась властная сталь. — Я ждал восемьсот лет, чтобы узнать тебя во всех обличиях. Позволь мне изучить каждый дюйм этого подарка. Я хочу знать, как именно ты откликаешься на мою ласку в этом теле. Он продолжал свои неспешные «исследования», то лаская жемчужный бугорок наверху, то погружая пальцы глубже, растягивая и пробуя на вкус ту влагу, что начала проступать от его манипуляций. Каждое движение было осознанным, тягучим и невыносимо интимным. Хуа Чэн подался еще ближе, так что его распущенные черные волосы коснулись бедер Се Ляня, создавая щекочущий контраст с его кожей. Он игнорировал нарастающее напряжение в собственном теле, полностью сосредоточившись на крошечном, жемчужном узле плоти, который теперь стал центром его мира. — Сан Лан... что ты... — голос Се Ляня прервался на полуслове, когда прохладный большой палец демона медленно, с легким нажимом, проскользил по самому кончику клитора. Хуа Чэн не торопился. Он не делал резких движений, не пытался довести принца до исступления ритмичными ласками. Вместо этого он просто... изучал. Он слегка сжимал его двумя пальцами, проверяя чувствительность, оттягивал край плоти, обнажая розовую головку, и замирал, наблюдая, как она мгновенно наливается кровью от этого нехитрого внимания. Се Лянь чувствовал, как внутри него сворачивается тугой узел. Это не было похоже на то, к чему он привык в своем обычном облике. Ощущения были точечными, острыми, пугающе яркими. — Гэгэ, посмотри, как он отзывается на мой холод, — прошептал Хуа Чэн, не отрывая взгляда от дела своих рук. — Такой крохотный, но в нем сейчас сосредоточена вся твоя воля. Он чуть раздвинул складки свободными пальцами и, склонив голову, мягко выдохнул струю прохладного воздуха прямо на влажный, горячий бугорок. Се Ляня буквально подбросило. Глухой всхлип сорвался с его губ, а связанные руки судорожно дернулись, натягивая алые ленты. Резкий контраст между жаром его возбужденной плоти и ледяным дыханием демона ударил по нервам почище любого удара мечом. — Ах!.. Сан Лан, не надо... это слишком... — взмолился принц, чувствуя, как по бедрам пробегает неконтролируемая дрожь. — Разве? — Хуа Чэн снова подул, на этот раз чуть дольше, а затем едва заметно коснулся кончиком языка самого центра, тут же отстраняясь. — Я ведь ничего не делаю, гэгэ. Я просто смотрю. Просто трогаю. Почему же ты так сладко стонешь? Он продолжал свою медленную пытку: то «лапал» податливую плоть, перекатывая её между пальцами, то вновь обдавал холодом своего дыхания, заставляя Се Ляня метаться по простыням. Хуа Чэн намеренно не давал ему того ритма, который принес бы разрядку. Он держал его на грани, заставляя каждую клеточку тела Се Ляня кричать от невозможности ни сбежать, ни получить желаемое. — Твоё тело такое честное, — заметил демон, вновь касаясь пальцем пульсирующей точки. — Ты пытаешься не краснеть, но здесь... здесь ты весь пылаешь для меня. Се Лянь, всё ещё тяжело дыша от недавних прикосновений и прохладного дыхания демона, попытался приподняться на локтях, насколько позволяли связанные запястья. Но звук, донесшийся снизу, заставил его замереть. Глухой стук дерева об пол, а затем характерный металлический лязг. Хуа Чэн выудил из-под кровати тяжелую кожаную сумку. Когда он развернул её на простынях, в тусклом свете призрачных огней блеснуло то, чему явно не было места в спальне. Тонкие стальные зажимы с зубчатыми захватами, кисти с жестким ворсом, катушки тончайшей шелковой нити и... иглы. Длинные, безупречно острые, они покоились в бархатных гнездах, словно затаившиеся змеи. — Сан Лан?.. — голос Се Ляня дрогнул. Он инстинктивно попытался свести бедра, но Хуа Чэн одним коротким, властным движением придавил его колено к матрасу. — Лежи тихо, — бросил Хуа Чэн. Его тон изменился. В нем больше не было уговоров или мягкой хрипотцы — только холодная, непреклонная уверенность. Он не смотрел Се Ляню в глаза, его внимание было приковано к содержимому сумки. Пальцы демона, украшенные серебряными кольцами, медленно прошлись по ряду инструментов, выбирая первый. Раздался резкий щелчок — Хуа Чэн проверил механизм медицинского зажима. Металл хищно лязгнул в тишине комнаты. — Сан Лан, зачем это? — Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал настоящий холод, не имеющий отношения к магии. — Мы ведь... ты ведь обещал... — Я обещал, что буду твоим слугой, — Хуа Чэн наконец поднял на него взгляд. Его единственный глаз горел фанатичным, почти безумным блеском. — А слуга должен заботиться о том, чтобы его Господин чувствовал каждую крупицу своего существования. Гэгэ, ты ведь небожитель. Твоё тело способно вынести невероятное. Так давай проверим, как быстро ты привыкнешь к этому. Он взял одну из длинных игл и поднес её к лицу Се Ляня, давая тому рассмотреть безупречную заточку, а затем медленно опустил руку ниже, к пылающей, беззащитной плоти, которую только что ласкал дыханием. — Не двигайся, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала такая властная мощь, что Се Лянь, вопреки кричащему инстинкту самосохранения, послушно замер, вжимаясь лопатками в подушки и чувствуя, как ледяная сталь зажима коснулась его бедра. Се Лянь дернулся, когда холодный металл зажима коснулся нежной кожи. Инстинкт воина, веками спасавший ему жизнь, взревел внутри, требуя разорвать путы и отбросить угрозу. — Сан Лан, нет! Это уже слишком… — он попытался свести ноги, но Хуа Чэн среагировал мгновенно. Одним мощным, текучим движением демон переместился, оказываясь сверху. Он навалился всем весом, вдавливая бедра Се Ляня в мягкий матрас тяжестью своего тела. Его колени жестко зафиксировали ноги принца, лишая того малейшей возможности к сопротивлению. — Я сказал: лежи тихо, — голос Хуа Чэна прозвучал низко, с пугающим резонансом силы. Это был уже не ласковый юноша, а градоначальник Призрачного города, чье слово — закон. Се Лянь замер, прижатый к постели. Его грудь лихорадочно вздымалась, а связанные над головой руки натянулись до предела. Он смотрел снизу вверх на это бледное, прекрасное и сейчас абсолютно чужое лицо. Хуа Чэн взял длинную, тонкую иглу. Свет призрачных огней заплясал на её острие. Он не спешил колоть; он начал медленно вести кончиком иглы по животу Се Ляня, спускаясь всё ниже, к самому краю раскрытой, беззащитной плоти. — Посмотри на неё, гэгэ, — приказал Хуа Чэн, слегка надавливая острием на кожу, так что та прогнулась, но еще не порвалась. — Видишь, как она блестит? Одна капля твоей золотой крови на этой стали… Разве это не будет высшим проявлением твоей милости к своему верному верующему? Се Лянь зажмурился, чувствуя, как по телу пробегает волна за волной лихорадочная дрожь. Страх смешивался с безумным, постыдным возбуждением. Он чувствовал каждое мимолетное движение иглы — она дразнила его, скользила по складкам, едва задевая чувствительный клитор, заставляя задерживать дыхание в ожидании боли, которая всё не приходила. Затем последовал резкий, сухой щелчок. Хуа Чэн раскрыл медицинский зажим прямо перед его глазами. — А если я закреплю это здесь? — Демон поднес холодные стальные «челюсти» инструмента к набухшей жемчужине плоти, едва касаясь её, но не смыкая захват. — Ты будешь чувствовать этот холод каждую секунду. Каждое твоё движение будет напоминать о том, что я владею тобой целиком. — Сан Лан… пожалуйста… — простонал Се Лянь, его пальцы в алых путах судорожно сжались. — Не надо… я боюсь… — Бойся, — почти нежно ответил Хуа Чэн, прижимаясь своим лицом к его уху, в то время как рука с зажимом продолжала опасно заигрывать с его телом. — Бойся и помни: ты здесь, в моих руках. И я не отпущу тебя, пока не изучу каждый твой вздох. Он намеренно клацнул зажимом в паре миллиметров от кожи, наслаждаясь тем, как Се Лянь судорожно вздрогнул под ним, полностью подчиненный этой жестокой и прекрасной игре. Щелчок зажима прозвучал в тишине спальни подобно грому. Се Лянь вскрикнул, его тело выгнулось дугой, когда холодные стальные зубцы сомкнулись на пульсирующей, запредельно чувствительной головке клитора. Это не была нестерпимая боль — скорее шокирующее, всепоглощающее давление, которое мгновенно вытеснило все остальные мысли. Каждое движение, каждый вдох теперь отзывался внизу тяжелым, металлическим звоном в нервных окончаниях. — Сан Лан! Сними... прошу тебя, сними это сейчас же! — голос Се Ляня сорвался на хриплый мольбу. Его связанные руки в отчаянии рванулись вверх, натягивая путы до хруста в суставах. — Пожалуйста... я больше не могу... это слишком... Но Хуа Чэн оставался неподвижен. Он сидел сверху, его тяжелые бедра надежно фиксировали принца, превращая его сопротивление в бесполезную трату сил. Его лицо оставалось маской холодного, сосредоточенного восхищения. — Тише, гэгэ. Ты же знаешь, я никогда не слушаю, когда ты просишь о пощаде в такие моменты, — прошептал он, и в его единственном глазу вспыхнул алый огонь. Он протянул руку и взял ту самую иглу. Се Лянь, заметив это движение, затрясся всем телом. Он увидел, как кончик иглы, тонкий и безжалостный, медленно приближается к специальному отверстию в зажиме — каналу, предназначенному именно для того, чтобы сталь прошла сквозь плоть. — Нет... Сан Лан, нет! Не делай этого! — Се Лянь уже не просто просил, он умолял, в его глазах стояли слезы от невыносимого напряжения и страха. — Я сделаю всё, что хочешь... только убери иглу... пожалуйста! — Ты и так делаешь всё, что я хочу, — вкрадчиво ответил Хуа Чэн. Он поднес иглу к самому отверстию, едва касаясь его краев. — Ты даришь мне свою чистоту. Свою слабость. Своё доверие. Он замер, давая Се Ляню прочувствовать этот момент — когда кончик стали уже коснулся входа в зажим, но еще не проколол кожу. Принц чувствовал, как металл холодит его разгоряченное тело, и это ожидание было страшнее самого прокола. — Смотри на меня, Се Лянь, — властно произнес демон, заставляя принца открыть глаза и встретиться с ним взглядом. — Смотри и помни: эту боль, как и это наслаждение, даю тебе я. Твой самый преданный верующий. Твой единственный господин. Хуа Чэн надавил на иглу. Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы Се Лянь почувствовал острый, как укус пчелы, укол в самую сердцевину своего существа. Принц захлебнулся собственным криком, его пальцы судорожно вцепились в путы, а по бедрам прошла финальная, сокрушительная дрожь подчинения. Демон был неумолим. Его рука была тверда, как скала, а взгляд — полон темного, торжествующего обожания. Воздух в спальне, казалось, загустел, став горячим и наэлектризованным. Се Лянь всхлипнул, его пальцы судорожно впились в алые путы, когда он почувствовал, как острие иглы вошло в плоть. Это была мгновенная, острая вспышка боли, которая тут же сменилась пульсирующим, распирающим жаром. — Сан Лан... ах!.. — Его голос сорвался на высокий, дрожащий стон. Хуа Чэн не дрогнул. Его рука была пугающе стабильной. Он медленно провёл иглу сквозь отверстия зажима, прошивая чувствительную головку насквозь. Се Лянь закинул голову, его спина выгнулась так сильно, что между лопатками и матрасом можно было просунуть ладонь. Слезы наконец покатились из-под плотно зажмуренных век, смачивая виски. — Тише, гэгэ. Всё уже почти закончилось, — прошептал Хуа Чэн, но в его голосе не было жалости, только темное, густое торжество. Он аккуратно вытянул иглу, оставляя в плоти тончайшую серебряную проволоку. Одним ловким движением он закрутил концы металла, превращая их в изящное кольцо с крохотной подвеской в виде бабочки. Раздался тихий щелчок — Хуа Чэн снял зажим. Се Лянь выдохнул с хрипом, ожидая облегчения, но его не последовало. Напротив, теперь каждое сокращение его мышц, каждая попытка свести бедра отдавались резким, звенящим натяжением серебра в самой чувствительной точке. — Посмотри, что я сделал, — приказал Хуа Чэн, не позволяя принцу закрыться. Он всё так же сидел сверху, его тяжесть была неоспоримой, а руки продолжали властно удерживать колени Се Ляня разведенными. Демон склонился ниже, почти касаясь губами свежего прокола. Маленькая серебряная бабочка теперь дрожала на нежной плоти принца при каждом его вдохе. — Теперь ты не забудешь обо мне ни на секунду, — выдохнул Хуа Чэн прямо в раскрытое лоно. — Каждое твоё движение будет напоминать тебе, чья рука коснулась тебя здесь. Чьё клеймо ты носишь. Се Лянь попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Он чувствовал себя полностью раздавленным и в то же время вознесенным на пьедестал. Он был связан, проколот и выставлен напоказ. — Ты... ты чудовище, Саньлан... — прошептал он, изнемогая от смеси боли и запредельного, пульсирующего возбуждения. — Я твой верный пес, — поправил его Хуа Чэн, и в его глазу промелькнула опасная искра. — И я еще не закончил. Ты думал, я отпущу тебя сейчас, когда ты так прекрасно украшен? Нет, гэгэ. Ночь только начинается. И теперь, когда ты не можешь даже пошевелиться, не чувствуя моего серебра... я покажу тебе, на что еще способен твой преданный слуга. Хуа Чэн не дал Се Ляню и секунды, чтобы привыкнуть к инородному телу внутри его плоти. Он снова запустил руку в сумку и выудил оттуда гладкий, тяжелый стержень из темного нефрита — устройство, наполненное призрачной энергией, способное вибрировать от малейшего вливания магических сил. — Сан Лан... что это? — Се Лянь в ужасе уставился на предмет, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. — Это поможет тебе прочувствовать мой подарок до самого основания, — спокойно ответил Хуа Чэн. Он нажал на едва заметный символ на основании нефрита. Устройство отозвалось низким, утробным гулом, который ощущался даже кожей бедер. Как только вибрирующий конец коснулся серебряного кольца с бабочкой, Се Лянь буквально зашелся в крике. Каждое колебание нефрита передавалось на свежую рану. Металл дрожал внутри прокола, раздирая края, превращая каждое мимолетное касание в электрический разряд боли. Чем сильнее Хуа Чэн увеличивал поток энергии, тем невыносимее становилось истязание. — А-а-ах! Стой! Слишком... слишком больно! — Се Лянь метался под ним, его связанные руки в слепом порыве пытались оттолкнуть демона, но лишь беспомощно дергали алые ленты. — Боли ровно столько, сколько ты можешь вынести, гэгэ, — шептал Хуа Чэн, прижимая вибрирующий нефрит плотнее к клитору, заставляя серебро звенеть о кость. — Ты чувствуешь, как оно дрожит внутри тебя? Это мой голос. Это моя страсть, прошивающая тебя насквозь. Се Лянь уже не мог связно мыслить. Его мир сузился до этой точки внизу живота, где боль и экстаз сплелись в неразрывный узел. Он захлебывался собственными стонами, его тело было натянуто, как струна циня, готовая лопнуть в любой момент. Каждая секунда этой вибрации казалась вечностью, выжигающей его изнутри. Наконец, когда принц был уже на грани обморока от перенапряжения, Хуа Чэн резко выключил устройство и отложил его в сторону. Тишина, наступившая в комнате, показалась оглушительной. Се Лянь обмяк, его дыхание было рваным и свистящим, а по внутренней стороне бедер стекали капли пота вперемешку с редкими слезинками. Но мука еще не закончилась. Хуа Чэн достал небольшой флакон из темного стекла. — А теперь — ещё одно, — произнес он почти буднично. Он направил струю холодного антисептика прямо на свежий, измученный вибрацией прокол. Резкая, химическая вспышка боли заставила Се Ляня в последний раз судорожно дернуться и замереть, широко распахнув глаза. Жжение было мгновенным и яростным, словно в рану плеснули расплавленным свинцом, но следом пришла странная, пугающая чистота ощущений. — Вот так, — Хуа Чэн аккуратно промакнул излишки жидкости краем своего алого рукава, не заботясь о том, что пачкает дорогую ткань. — Теперь рана заживет правильно. И ты будешь носить это столько, сколько я пожелаю. Он склонился и запечатлел на лбу Се Ляня долгий, почтительный поцелуй, в то время как его рука всё еще властно удерживала разведенные бедра своего божества. Се Лянь больше не мог кричать. Его голос охрип, превратившись в прерывистое, влажное дыхание, которое толкало его грудную клетку вверх-вниз. Слезы катились по вискам, пропитывая шелк подушек. Он выглядел абсолютно сломленным, беззащитным и таким невыносимо прекрасным в своем страдании, что даже в груди Непревзойденного демона что-то дрогнуло. — Сан Лан... — сорвалось с губ принца, почти беззвучно, как мольба умирающего от жажды. — Пожалуйста... убери... я больше... не выдержу... Хуа Чэн замер. Его единственный глаз, только что горевший холодным торжеством, вдруг смягчился. Он увидел, как мелко дрожат пальцы Се Ляня в путах, как судорожно сжимаются его бедра, пытаясь уйти от боли, которую он сам же и причинил. — Хорошо, гэгэ, — выдохнул Хуа Чэн, и в его голос вернулась та самая безграничная нежность, которая всегда принадлежала только одному человеку во всех трех мирах. Он отложил в сторону пустую склянку из-под антисептика и снова склонился над распростертым телом. Его пальцы, теперь удивительно мягкие и осторожные, коснулись горячей, измученной плоти. Се Лянь вздрогнул от этого касания, ожидая новой вспышки боли, но Хуа Чэн лишь аккуратно подцепил пальцами серебряное кольцо. Он действовал медленно, с филигранной точностью. Сначала он раскрутил тонкую проволоку, стараясь не задеть края свежей раны, а затем... — Дыши, — прошептал он. Хуа Чэн начал вытягивать серебро. Сантиметр за сантиметром металл скользил сквозь прокол. Се Лянь почувствовал странное, тягучее ощущение — это была не та острая боль, что раньше, а скорее освобождающее давление. Когда последний миллиметр серебра покинул его тело, принц издал долгий, дрожащий выдох, и его голова бессильно упала на сторону. Инородного тела больше не было. Резонанс прекратился. Хуа Чэн отбросил окровавленное серебро на ковер и приник губами к тому самому месту, где только что была сталь. Его поцелуи были целебными, успокаивающими. Он слизывал остатки антисептика и редкие капли крови с такой преданностью, словно искупал величайший грех. Се Лянь едва успел перевести дух, чувствуя, как фантомная боль от извлеченного серебра сменяется благословенной пустотой. Он уже потянулся к Хуа Чэну, ища утешения, но замер, заметив, что демон вовсе не собирается откладывать сумку. — Гэгэ так настойчиво просил снять кольцо... — Хуа Чэн поднял взгляд, и в его глазу плясали искры холодного лукавства. — Я не могу отказать своему Богу. Но раз ты не хочешь носить мое серебро внутри, тебе придется носить мое золото снаружи. В его пальцах блеснула миниатюрная вещица, похожая на изящный наперсток или продолговатый бутон тюльпана. Сделанный из матового темного металла, он был испещрен тончайшей вязью проклятых символов, которые едва заметно мерцали алым. — Сан Лан? Что это... — Се Лянь не успел договорить. Хуа Чэн с пугающей нежностью вновь развел его бедра. Одним точным движением он надел этот металлический «чехол» прямо на головку клитора. Внутренняя поверхность устройства была выстлана чем-то мягким, но захват был плотным, герметичным, лишающим плоть малейшего доступа воздуха. Се Лянь замер, недоуменно прислушиваясь к ощущениям. Это было не больно. Просто... странно. Тяжелый, холодный металл сковывал его, превращая самую чувствительную точку в пленного в крошечной броне. — Это «Кокон Феникса», — прошептал Хуа Чэн, устраиваясь между ног принца и кладя ладони ему на талию. — Он питается духовной энергией. И чем больше ты волнуешься, тем активнее он работает. Прошло несколько секунд. Се Лянь почувствовал первое изменение. Холод металла начал исчезать, сменяясь приятным теплом. Но тепло не останавливалось. Оно становилось всё более отчетливым, глубоким, проникающим в самую суть нервных окончаний. — Оно... оно греется? — Се Лянь попытался дернуться, но чехол сидел как влитой. — Оно нагревается, гэгэ, — поправил его Хуа Чэн. — Медленно. Неотвратимо. С каждой секундой температура внутри «кокона» росла. Это не был ожог, который можно было бы просто перетерпеть. Это был нарастающий, изнуряющий жар, который заставлял кровь внизу живота закипать. Металлическая оболочка удерживала это тепло внутри, не давая ему рассеяться, концентрируя всё возбуждение и весь ужас в одной-единственной точке. — Сан Лан, стой! Оно становится слишком горячим! — Се Лянь в панике уставился на демона. Жар стал пульсирующим. Принц чувствовал, как его плоть внутри чехла набухает, расширяется, пытаясь найти выход из тесной клетки, но натыкается лишь на раскаленные стенки металла. Ужас охватил его: он был заперт в собственном возбуждении, которое теперь подпитывалось этим искусственным, магическим пламенем. — Ты ведь не любишь острые иглы, верно? Хуа Чэн склонился и прикусил мочку его уха, пока рука демона медленно скользнула по животу принца вниз, дразняще лаская кожу вокруг раскаленного устройства. — Тогда привыкай к теплу. Пока ты не научишься принимать мои подарки без споров, этот Феникс будет жечь тебя изнутри. Се Лянь застонал, выгибаясь, чувствуя, как чехол пульсирует в такт его бешено бьющемуся сердцу. Он был во власти этого жара, и чем сильнее он паниковал, тем жарче становилась его маленькая золотая тюрьма. Хуа Чэн сменил позу. Он не нависал теперь всей тяжестью, а устроился на бедрах Се Ляня с пугающим изяществом, перенеся вес на голени. Его руки, украшенные серебряными наручами, покойно легли на его собственные колени. Он выглядел как монарх на троне, созерцающий гибель и возрождение целого мира в одном-единственном теле под ним. — Сан Лан... сними... умоляю... — голос Се Ляня сорвался на хрип. Его пальцы, слепо и беспомощно скребли по простыням. Жар внутри «Кокона Феникса» перестал быть терпимым. Он перешагнул ту грань, где удовольствие граничит с мукой, и превратился в чистое, концентрированное пламя. Тонкий металл раскалился настолько, что кожа вокруг него покраснела, а нежная головка внутри, казалось, вот-вот закипит. — Посмотри на меня, гэгэ, — голос Хуа Чэна был тихим и пугающе ровным. — Твои глаза затуманены. Ты видишь только этот жар, верно? Се Лянь судорожно мотнул головой, его тело непроизвольно подбрасывало на матрасе от каждого пульсирующего удара жара. Он чувствовал, как пот застилает глаза, как сердце бьется в самое горло. — Он... он обжигает... Сан Лан, я сгорю... Но Хуа Чэн продолжал наблюдать. Его единственный глаз не отрывался от лица Се Ляня, жадно впитывая каждую гримасу боли, каждый ломаный выдох и то, как зрачки принца расширились, заполняя почти всю радужку. Хуа Чэн видел, как жилка на шее Се Ляня бьется в бешеном ритме, и это зрелище, казалось, доставляло ему высшее, почти болезненное наслаждение. — Посмотри, как ты откликаешься на этот огонь, — прошептал Хуа Чэн, чуть наклонившись вперед. — Твоё тело само вырабатывает этот жар. Ты боишься, ты желаешь, ты сопротивляешься — и всё это лишь раздувает пламя. Разве это не прекрасно? Ты сам — источник своей пытки. Се Лянь закричал, когда очередная волна жара, усиленная его собственным страхом, захлестнула его. Это было похоже на клеймение, затянувшееся на вечность. Он умолял, он звал его по имени, он обещал всё, что угодно, но Хуа Чэн оставался неумолим. Демон лишь протянул руку и медленно, почти нежно, убрал влажную прядь волос со лба принца. — Еще немного, гэгэ, — его пальцы были ледяными по сравнению с пылающим телом Се Ляня, и этот мимолетный контраст заставил принца вскрикнуть от шока. — Ты должен запомнить этот урок. Когда Сан Лан предлагает тебе серебро, не стоит заставлять его использовать золото. Хуа Чэн продолжал сидеть на его бедрах, совершенно спокойный, в то время как под ним Се Лянь буквально сгорал заживо в экстазе и муке, не в силах ни сбежать, ни прекратить этот медленный, прекрасный пожар. Мир Се Ляня окончательно рассыпался на куски, когда реальность дала трещину. Тот, кто только что с ледяным спокойствием взирал на его муки, вдруг с глухим рыком отлетел в сторону, врезавшись в тяжелую ширму. Сквозь пелену слез и пульсирующий в висках жар Се Лянь увидел невозможную картину: Хуа Чэн... избивал Хуа Чэна. Один — яростный, с пылающим от гнева глазом, другой — исказившийся, теряющий четкие черты под градом ударов Эмина. — Гэгэ! — Крик настоящего Сан Лана прорезал тишину комнаты, но для Се Ляня этот голос сейчас был лишь продолжением кошмара. Получив свободу в ногах, принц в агонии попытался сжаться, спрятаться, но раскаленный «Кокон» тут же впился в обожженные складки плоти. Се Лянь выгнулся дугой, его крик перешел в нечеловеческий хрип. Он развел ноги снова, не в силах выносить соприкосновение металла с живым мясом. Настоящий Хуа Чэн бросился к кровати. Его лицо было белее мела. — Гэгэ, тише, я здесь! Я сейчас... Он потянулся к золотому чехлу, но тут же отдернул руку — металл был настолько раскален, что на пальцах Непревзойденного демона мгновенно вздулись волдыри. — Проклятье! Не теряя ни секунды, Хуа Чэн схватил с простыни брошенный самозванцем медицинский зажим. Сталь лязгнула, подцепив край устройства. С резким рывком он сорвал «Кокон» и отшвырнул его в угол, где тот с шипением прожег ковер. То, что открылось взору, заставило руки Хуа Чэна задрожать. Нежная кожа, складки и сама головка были не просто воспаленными — они стали багрово-бордовыми, припухшими от тяжелого, глубокого ожога. — Блять... Гэгэ... всё хорошо, сейчас пройдет... — Хуа Чэн лихорадочно начал распутывать алые ленты на его запястьях, его голос срывался от боли и ярости на самого себя. — Давай тебя развяжем... Господи, Гэгэ, прости, что меня не было! Я убил его, я уничтожил эту тварь, не бойся больше, я здесь... Как только последняя лента упала, Хуа Чэн попытался притянуть принца к себе, чтобы укрыть, защитить, спрятать от этого ужаса. Но Се Лянь, едва почувствовав свободу, с диким, захлебывающимся криком отпрянул. Он отполз на другой край кровати, волоча за собой тяжелые простыни, и забился в угол, прижимая колени к груди. Каждое движение причиняло невыносимую боль обожженной плоти, но страх был сильнее. — Нет! Не трогай! Уйди! — рыдал он, закрывая лицо руками. Его тело сотрясала крупная, неконтролируемая дрожь. — Уходи, пожалуйста, уходи... Он свернулся клубком, спрятав голову в коленях, и его рыдания — громкие, надрывные, полные абсолютного отчаяния — заполнили комнату. Он больше не различал, кто перед ним. Для него любой Хуа Чэн сейчас был тем, кто только что смотрел, как он сгорает заживо. Настоящий Сан Лан замер на краю постели, протянув руку, которую не смел опустить на плечо своего бога. В его единственном глазу застыло такое страдание, будто это его самого только что сожгли заживо. Каждый всхлип Се Ляня вонзался в него острее, чем тысячи мечей. Он видел этот первобытный ужас в глазах своего Бога и понимал: сейчас он для него — монстр. Неважно, настоящий он или нет, его лицо — это лицо боли. — Гэгэ... — его голос надломился. — Пожалуйста, посмотри на меня. Это я. Се Лянь лишь сильнее вжался в угол, задыхаясь от рыданий. Его обожженная плоть пульсировала, напоминая о каждой секунде того ада, через который его провел двойник. Тогда Хуа Чэн закрыл глаза. Волна призрачной энергии окутала его, и через мгновение на месте грозного демона оказался юноша в простых одеждах, с волосами, завязанными в небрежный хвост. Исчезла тяжелая аура власти, исчезли серебряные наручи. Остался только Сан Лань — тот самый, который когда-то делил с принцем лепешку и спал на соломе. — Гэгэ... — позвал он снова. Теперь его голос звучал выше, мягче, в нем не было ни капли той пугающей статичности. — Это просто Сан Лань. Посмотри на меня. Твой Сан Лань вернулся. Се Лянь медленно, через силу, отнял ладони от лица. Его глаза были красными, опухшими от слез, а взгляд — затравленным. Он увидел перед собой знакомого юношу. Тот сидел в самой покорной позе, его руки были раскрыты, показывая, что в них нет ни зажимов, ни игл, ни магии. — Сань... Лан? — прошептал принц, и его голос сорвался на всхлип. — Правда ты? — Правда я. Клянусь тебе всем, что у меня есть. Я никогда бы... никогда в жизни... — Юноша медленно, почти незаметно, придвинулся ближе. — Позволь мне помочь. Ты ранен, тебе очень больно. Я только хочу, чтобы перестало болеть. Се Лянь еще мгновение смотрел на него с сомнением, его тело всё еще сотрясала дрожь, но в какой-то момент плотина рухнула. С тихим, жалобным звуком он подался вперед, буквально рухнув в руки юноши. Сан Лань подхватил его, обнимая так бережно, словно Се Лянь был сделан из тончайшего фарфора, готового рассыпаться от одного лишнего вздоха. Он прижал голову принца к своей груди, позволяя ему выплакаться в плечо. — Чш-ш-ш... Всё закончилось. Больше никто не тронет тебя. Сан Лань здесь. Я сожгу весь мир, если это поможет тебе забыть эту ночь, — шептал он, гладя Се Ляня по волосам, пока тот содрогался в его руках, наконец-то чувствуя знакомое, родное тепло, в котором не было обжигающего жара той проклятой клетки. Но даже в этих объятиях Се Лянь не мог расслабиться до конца — багровый ожог внизу живота продолжал невыносимо гореть, напоминая о том, что реальность всё еще жестока. Комната погрузилась в мягкий, приглушенный свет, лишенный того зловещего блеска, что был при самозванце. Юный Саньлан сидел на краю измятой постели, прислонившись спиной к резному изголовью, и бережно, словно величайшую святыню, устроил Се Ляня у себя на коленях. Принц всё еще содрогался в рыданиях. Его тело, измученное жаром «Кокона», было натянуто, как струна. Когда Саньлан попытался осторожно развести его бедра, чтобы осмотреть страшный бордовый ожог, Се Лянь вскрикнул, вцепляясь пальцами в его плечи. — Нет... нет, Сан Лан, не надо... пожалуйста, не трогай там... — Его голос, охрипший от криков, перешел в жалобный шепот. — Тсс, Гэгэ, мой милый, мой единственный... — Хуа Чэн прижал его к себе, целуя в висок, в лоб, в соленые от слез веки. — Моё сокровище, я никогда, слышишь, никогда больше не причиню тебе боли. Я только хочу забрать этот жар. Позволь мне, душа моя. Позволь твоему преданному Сан Лану облегчить твои страдания. Он говорил непрерывно, вплетая в свою речь самые ласковые слова, какие только знал. Он называл его своим божеством, своей жизнью, своим ясным солнцем, своим хрупким цветком. Каждое слово было как прохладный бальзам. Медленно, с бесконечным терпением, он всё же раздвинул колени принца. Вид обожженной, воспаленной кожи заставил сердце Хуа Чэна облиться кровью, но он не подал виду, чтобы не напугать Се Ляня своей яростью. Он взял прохладную мазь, пахнущую лотосами и снегом, и коснулся края раны. Се Лянь снова закричал, пытаясь вырваться, его ноги судорожно дернулись. Хуа Чэну пришлось мягко, но уверенно перехватить его бедра, удерживая их раскрытыми. — Больно! Саньлан, убери руки, больно! — рыдал принц, закидывая голову назад. — Знаю, Гэгэ, знаю, радость моя... Потерпи еще мгновение. — Хуа Чэн склонился к самому ожогу. Он не просто мазал — он начал нежно, прерывисто дуть на воспаленную плоть. Прохлада его дыхания на мгновение заглушала адский жар. Одновременно с этим его свободная рука ласково поглаживала внутреннюю сторону бедер Се Ляня, успокаивая взвинченные нервы, рисуя на коже невидимые узоры любви. — Ты мой самый сильный, мой самый смелый... Почти всё, Гэгэ. Смотри на меня, золото моё, дыши вместе со мной. — Он продолжал дуть, остужая багровую кожу, и его голос лился тихой, убаюкивающей песней. — Ты — всё, что у меня есть. Весь мир не стоит одной твоей слезинки. Прости своего непутевого слугу, что не уберег... Когда мазь была нанесена, Хуа Чэн призвал своих серебряных бабочек. Они не кружили в вихре, как в бою, а опускались медленно, как лепестки вишни. Крохотные существа облепили место ожога, их крылья вибрировали на сверхвысокой частоте, испуская мягкое сияние, которое проникало вглубь тканей, восстанавливая каждую клетку. Се Лянь почувствовал, как дикая, рвущая боль сменяется странным, покалывающим онемением, а затем — блаженной прохладой. Его рыдания начали затихать, сменяясь редкими, судорожными вздохами. Он обмяк в руках юноши, полностью опустошенный. Сан Лан тут же убрал руки от его бедер, чтобы не создавать ощущения плена, и просто крепко обнял принца, укрывая его своими одеждами. — Всё, Гэгэ. Боль ушла. Теперь только сон. — Он укачивал его, как ребенка. — Мой драгоценный принц, мой самый любимый... Засыпай. Я буду здесь. Я буду охранять твой покой каждую секунду. Ни одна тень не посмеет приблизиться к тебе, пока Сан Лан рядом. Се Лянь, уткнувшись носом в его шею, почувствовал знакомый запах клена и благовоний Дома Блаженства. Настоящий Сан Лан. Теперь он был в этом уверен. Его рука слабо сжала край красной одежды юноши, и, окончательно измотанный, он погрузился в тяжелый, но спасительный сон под звучный шепот бесконечных признаний в любви.