Забытый

Ты был моим первым другом. Ты стал моей первой любовью. Ты заполнил пустоту в моем сердце, но оставил меня с дырой, пуще, чем была прежде. А я всё также скучаю по тебе, Данил. [...] Началось всё несуразно. Он свалился на мою голову, словно снег посреди лета. Хотя не то что бы снег, скорее, это как если бы пустыню Сахара обратили в ледники, с землетрясениями, вулканами и тектоническими разрывами. И всем этим для меня был Данил Самарский. Не то взрыв, не то ураган. Он стал моим личным катаклизмом. Стал моим и только моим катарсисом. Взрывной мальчишка, с таким же, как и всё его поведение, дурацким образом. Совершенно "дурацкий", по другому не напишешь. Всякий раз его "Серёжа", произнёсенное с такой нежностью, пробивало меня насквозь, сначала касаясь кожи, стягивая и содрогая мышцы, доходя до самых костей, обращая их в колкие, хлипкие щепки. Он делал меня таким слабым... Но лишь ради него я готов был и жертвовать, и терпеть, и рисковать. Рисковать всем, что до этого считал самым ценным. Я жалею, что так долго не считал его даже другом. Моё достигаторство, желание быть лучшим для своего отца, не подвести всех, оправдать ожидания, достичь невозможного... Всё это и отговоривало меня, нашёптывало, что такой как он, не то что в друзья, во враги не годится. Несуразный, несерьёзный, нелепый. Как такой вообще может быть рядом? А он может. Медленно, незаметно, он стал для меня как азот в воздухе. И вроде, так необходим именно кислород, но без азота от него лишь задохнёшься. И я задыхался. Всё, что осталось без него, всё, что строило меня стало таким пресным. Я так скучаю по ощущению, как сбивается от бега дыхание, как больше нельзя сделать вдох из-за давления в груди, а он держит крепко. Запястье болит, ноги из-за сбитых веток и камней ноют, он бежит даже быстрее, чем я, оттягивая руку, но я так не хочу чтобы он отпускал. Он нервно, но так красиво смеётся. В глазах то темнеет, то светлеет, но хочется лишь улыбаться. «Проклятье моё и подарок небес». Когда мы в конце-концов отрываемся от погони, он падает в траву, утягивая за собой. Я лежу в его ногах, пока он обрывисто дышит, не в силах восстановить воздух в лёгких. А я не могу даже вдохнуть, так сильно им заворожённый. Он смеется, хватая мое лицо в ладони. Пристально смотрит и от нахлынувшей от адреналина эйфории, звонко целует в лоб. Обнимает, сжимая шею, его руки трясутся от усталости, я громко выдыхаю, выдох больше был похож на скрежет, но уже давно ничего не волнует. Он со мной здесь, рядом, опять в какой-то западне, из которой мы в очередной раз точно выберемся. Эти приключения стали такой необходимостью. Столько эйфории, столько эмоций, впечатлений, голову кружит. Но так не может продолжаться вечно, просто не может, как меня однажды покинула она, исчез и он. В один день просто не стало. Он не пришел в школу. Про него будто никто и не знал никогда. Пропал из списков. Остался только в моей голове. Ни следа. Больше не было написано в закромах С+Д. Ни-че-го. Я словно сумасшедший. Сам себе придумал идола, лучик света. Но для чего? Чтобы сейчас страдать? Чтобы в груди всё скрежетало несмазанным, ржавым металлом? Так не хотел признавать, но... Скучаю по тебе, Дань. Я всё пытался казаться «обычным», как все они. Но смотрел в эти лица и не мог им простить того, что у них нет тебя и они могут жить. Бродил по коридорам, таким тихим без тебя,а, может, я просто не слышал всего этого шума из-за настолько громких мыслей о своём несчастье. Казалось, что в черепной коробке отныне не мозг, со сплетениями нейронов, мышц и нервов - а колкие сталактиты. Всё не могут откапать своё, глаза ведь должны плакать, но всё так пусто, и плачу я будто не из глаз, а внутрь них. Всё болят, отдавая колючей тревогой внутрь, в сгусток боли, оставшийся от мозга, но даже слезинки пустить не могу. А ведь рядом с ним я всегда был размазнёй. Чуть что, вспоминал что-нибудь не то, и плакал потом в его объятиях, таких мягких и, казалось, родных. А сейчас ни капли. Как когда мама ушла. Отец сказал «будь сильным», вот я и стал. Только с Данилом я ощущал себя настолько безопасно, что мог себе позволить такую роскошь. Мог быть таким до жалости слабым... И я всё ещё слаб, но теперь только внутри. И правда, «ад - это время, а рай - пространство». Места, где мы с ним подолгу сидели, ненадолго отогревали что-то внутри. Но... А что бы сделал он? Если бы пропал я, он бы?.. Он бы точно не был таким идиотом, как я сейчас. Не боялся бы показаться странным в поисках кого-то настолько близкого. Я хотел защитить его, но... Что вообще случилось? Я так сконцентрировался на своём несчастье, что совсем забыл спросить себя: «а в безопасности ли он?». «А жив ли он вообще?» Пуще прежнего самоненависть и вина поглотили меня, не давая здраво мыслить. Это я во всём виноват. Мне надо было, я должен был, я... Но он учил меня другому. [...] —Серёж, перестань утопать в прошлом —А? —Ты до сих пор винишь себя в чужих поступках. И всегда он смотрел такими глазами. Разбивая все маски, оставляя обезоруженным. Всегда так ясно видел, что я чувствую. Взял меня за руки, гладя костяшки, глядя будто не в глаза, а куда глубже, даже не в банальную «душу», куда дальше. —О чём ты? —Все ушедшие выбрали этот путь сами. —Но мотивом мог быть я, я мог предотвратить этот толчок... —Если ты не сделал - значит не мог, исправляй это сейчас, а не постоянно возвращайся туда, где уже всё сделано. Делай то, что ты можешь, Серёж. [...] И как я мог забыть его слова? А если я забуду его самого, как все остальные? А если раньше чем я... Хватит сомневаться. [...] Я постучал в дверь его квартиры. Открыла его бабушка. Её лицо было как у вдовы, похоронившей ни то мужа, ни то ребёнка. —Здравствуйте, вы знаете Данила Самарского? В её лице что-то переменилось, она схватила меня за плечи, словно пытаясь вытрясти всю правду, но я пришёл к ней за тем же. —Так я не сумасшедшая! Ты... Ты... —Я - Сергей Белов, его... Друг. —А, Серёжа! Серёженька, ты ведь тоже... —Я тоже знал его. —Они все говорят что я брежу, что я придумала его! Что он умер тогда... Она всхныкнула, вытираясь платком. Он? Умер? Я откинул эти мысли, со сталью в голосе спросив: —Когда? —Ну, в аварии, вместе с родителями, говорят, что и не переезжал он ко мне, и его комната - не его... Но... —Можете пустить меня? Она кивнула, а я прошёл, даже не разувшись. Его комната... Всё та же. Его кот, с причудливой кличкой «Разпутин» слонялся, в поиске хозяина, в итоге, завидев меня, грустно устроился на клавиатуре от компьютера, жалобно смеряя меня чудаковатыми глазищами. Я аккуратно провёл по его шерсти, от чего тот тихо, устало засопел. Всё здесь оставалось таким, будто Данил до сих пор здесь живет, ходит в школу, строит теории, но вот только на столе прибрано. Отсутствие бардака какой-то необъяснимой болью отдавалось в висках. Я сел на заправленную кровать, было так тихо... Обычно Самарский то копошился на кухне, то бесконечно болтал, а теперь... Теперь надо что-то делать. Но что? Перерыть комнату в его поисках...? А это идея. Первым делом я полез в компьютер, Разпутин недовольным «вяк» отозвался, когда я убрал его с клавиатуры. Он тысячу раз вводил этот пароль при мне, номер его любимого выпуска первого мистического + дата его выпуска. Разблокировав компьютер, я обнаружил открытый браузер, сотни незакрытых вкладок с тысячей теорий заговоров, но на последней вкладке было всего пару слов: «Исправь проблему своего рождения». Звучало так, словно его подговаривали к самоубийству, но будь это так... Разве он бы пропал почти бесследно? Были бы похороны, объявление от Ольги Владимировны заунывным тоном, наигранное соболезнование. Но Даня ведь остался только в головах своих близких, делая из них сумасшедших для общественности. И эта новость, что Данил, казалось давно умер, ещё в той аварии не дает мне покоя. Почему они стёрли только внешнее, но не подтёрли изнутри? Почему выставляют всех, кто его близко знал ненормальными? Почему они жаждут, чтобы я из раза в раз прокручивал мысль о его потере в своей голове? Стоп. А что говорил сам Данил? [...] —Знаешь, рептилоиды питаются негативными эмоциями! —Как энергетические вампиры? —Хуже! Если энергетическим вампирам достаточно злобы, обиды, раздражения, то рептилоиды куда хитрее! —Да? —Ага! Они мир под себя перестроят, лишь бы добиться своего! [...] «Мир под себя перестроят». И правда ведь! Что может быть сильнее отчаяния от потери близкого? Но почему именно он? И что делать теперь? Я стоял, гурьба мыслей не переваривалась в голове, а потому, я взял отрывные листочки со стола Дани и начал хаотично записывать. Обычно убористый почерк превратился в обрывистые аббревиатуры и сокращения. Под конец мозгового штурма, Разпутин, до этого молча наблюдавший, поластился об мою ногу. Видимо, я настолько ему напомнил его хозяина этим своим расследованием. Я перечитал и поправил все записи и наводки. Прошерстил статьи о рептилоидах, открытые на его ноутбуке. Взял даже «карманное пособие по борьбе с рептилоидами» из его шкафчика. Итак, комната не тронута, бабушке память не подтёрли, но всё внешнее, что было известно о Даниле стёрто. Одна из зацепок - место аварии.. Я расспросил у бабушки Данила всё, что мог. Конечно, мне было стыдно бередить её старые раны, но сейчас я был готов побыть «эгоистом», как он учил, ради общего блага. Место аварии она помнила точно, даже сейчас, почти голосом автоответчика она отчеканила тот маршрут, ту дорогу, какие там знаки дорожного движения были, всё, до мельчайших опознавательных знаков. Мне уже плевать было и на тренировки и на всё остальное, я, собрав всё необходимое, отправился в путь. Его бабушка на прощание дала мне его камеру и амулет. Место аварии было не слишком близко к Амурграду, я взял ближайшее такси. Водитель, слегка удивлённый местом окончания поездки, всё-таки не проронил ни звука, я, довольный этим, продолжал мозговой штурм. Что, как, почему именно так, а не эдак? Будь здесь Данил, думал бы об этом он, разжёвывая мне все свои сумбурные выводы, но сейчас занимался этим я сам, очередной раз убеждаясь, насколько же талантливым он был. Время перевалило за полдень. Ровная дорога, теперь везде огороженная, выглядела не так, словно на ней погибло почти целое семейство. Я осмотрел тротуар, разумеется, его за почти десять лет уже обновили, ни следов, ни уж тем более крови бы я там не нашел. Но на кое-чем моё внимание заострилось. Трава пожелтела так, словно на ней долго находилось что-то. Как от бочки, которая стоит, а если ее приподнять, то трава там вся пожухлая. Формой места пожухлостей наминали колёса. Словно здесь долго до этого стояла машина. Я не понимал, к чему меня это приведёт, лишь всё фиксировал, всё время вспоминая, как это делал Данил. Если здесь была машина, то как её перетащили? Ответом мне служила смятая трава. Я шёл по её следу, с каждым шагом всё больше ощущая какое-то чувство опасности. Шаг - замешательство, второй - тревога, третий - страх, четвёртый - подступающая от него тошнота. Ландшафт ничуть не менялся, по крайней мере в моих глазах, но... Точно! Я схватил камеру, наводя ее на воздух. Жуткая картина открылась мне в объективе камеры: смазанные силуэты ни то щупалец, ни то трубок, в тёмно-зелёном антураже. Я начал листать фото на плёнке: нечёткие снимки, похожие на лабораторные, его руки, выглядящие куда тоньше, чем обычно, всё время смазанные лица, халаты, кадры рентгенов, а в конце... Лицо. И как только я увидел его, всё пространство вокруг исказилось, раскрывая мне причину моего животного страха. Колба, где среди кучи трубок, в отключке был он, в остальных колбах находились лишь подобия жизни. Казалось, Данил почти мёртв, но я так давно его не видел... И я был отчего-то так уверен, что это точно он, и он точно жив. И точно будет в порядке. Та же рыжая копна, те же шрамы и веснушки. Прикрывала его лишь больничная роба, весь исхудавший и измучившийся он оставался таким родным, сердце сжималось на него смотреть. Я начал чувствовать слабость, но тут же схватился за все амулеты, что у меня были, оглядываясь. Всё ещё необоснованный страх, выворачивающий суставы изнутри, не дающий пошевелиться, преследовал меня. Я пытался вдохнуть, но тут же останавливал себя, чуя то, насколько тяжелее стал воздух. Клонило в сон, но я знал, что если сейчас сдамся - сам не проснусь, и ему не дам проснуться. Я, не зная, как ещё держать сознание, с силой воткнул в предплечье карандаш, лежащий в кармане рядом с блокнотом. Стержень лишь на пару сантиметров вошёл в кожу, но я скрутился от боли, раскрывая глаза шире. Пытаюсь осмыслить, что мне делать дальше, но червь паники и тревоги в моём мозге мешал здраво соображать, единственной мыслью оставалось разбить стекло и вырвать Даню отсюда силой, бежав, что есть мочи, но остатками рассудка я понимал, что мне известно слишком мало, чтобы действовать так резко. Звон тревоги в моём мозгу почти стал отбивать набатом, я сжал зубы, осматривая помещение на знак хоть каких-то зацепок. Думать, первее чем делать всё ещё оставалось моим принципом, будь у меня такие же блестящие знания и интуиция, как у него, я бы мог рискнуть, но... Сейчас я с нездоровым рвением оттянул какой-то рычаг, из-за чего во всех колбах зашевелилось что-то, я начал ругать себя, что ни черта не прочитал, но уже нажал, но... Пузырьки, кажется, воздуха стали поступать в колбы, от чего до этого, казалось бы, неживые подобия на хоть что-то гуманоидное начали жутко извиваться. Я поёжился, но вдруг увидел, как нога Дани дёрнулась. И весь мой прежний страх отчего-то испарился. Настолько моё облегчение и почти детский восторг затмили его. Данил всё ещё не раскрывал глаз, но я видел, как вздымалась его грудь, как он дышал, как его ресницы дрожали, а губы, почти синие, сжались. Я, с каким-то вторым дыханием, вновь осмотрел помещение. Крови по руке стекала уже на ладонь, пачкая все вокруг, боль притупилась, страх затмился, я с остервенением копался в бумагах и кнопках, надеясь не отключить случайно систему жизнеобеспечения. Язык был непонятен, я полез в карманный справочник о рептилоидах, расшифровка пары символов там была, а на нахзаце записка его закрученным почерком, украшенным звездочками «Если найдёшь меня, жми ∆!». Я устало протёр глаза, тут же нажимая первый попавшийся треугольник. Его колба с паром раскрылась, жидкость из нее ушла через трубки, а сам он, как тряпичная кукла, вывалился оттуда. Я подхватил его, крепко прижимая к себе. Он медленно раскрыл глаза, сжимая мою футболку. Ни слова, только усталая улыбка и трогательная благодарность во взгляде. Он протянул руку к моему лицу, чтото протирая. —У тебя всё лицо в крови. Данил расстроенно выдохнул. —Не вреди так себе, пожалуйста. И тут я не выдержал. Расплакался, крепко его прижимая, он улыбался, успокаивая меня, гладил слабыми руками по спине, ни слова не возражая. Я хотел вытащить его, бежать, забрать с собой и больше никогда не отпускать, но сижу, как тряпка весь в слезах. —И ведь даже от крови не заплакал. —Помолчи... Я уткнулся ему носом в волосы, они почти не пахли, на воздухе эта жижа из колбы высохла моментально. Едва вытерев слёзы, я подхватил его на руки, он указал мне на одну из дверей, ловко вводя код. Мы оказались не снаружи, а в какой-то жуткой лаборатории, с кучей чертежей и колб. Я обомлел. —Ты... —Серёж, одно фото! Я не находил слов. Просто не мог себе вообразить вообще реальность происходящего. Но самое главное, Данил оставался Данилом. Я, повинуясь всё сфотографировал, вопрошая у него взглядом следующие шаги. Он довольно кивнул мне, указывая на ещё одну дверь. —Ну, хоть эта домой?.. —Ага, щас прям, знаешь сколько я пробыл во временной петле? Мои руки ослабели, едва не выронив Данила, но я тут же подхватил его, прижимая крепче к себе. —Ты предлагаешь...? —С тобой я точно больше не пропаду. Данил улыбнулся мне. Так бесстрашно и искренне. Все мои подвиги стоили улыбки этого идиота. Я кивнул, проносив его по всем этим коридорам, он воодушевлённо комментировал, как где сфотографировать лучше, я, с кровоточащей рукой, стёртыми по самый не балуй кроссовками, тысячью пропущенных на телефоне, молча носил его, как трёхлетку к аттракционам с динозаврами. Когда рука совсем онемела я спросил: —А как выбраться ты знаешь? Он почти радостно воскликнул: —Нет, конечно, я б тогда здесь и не застрял бы! Тревога вновь подступила к моему мозгу, но он продолжил: —Зря я тебя что ли водил по всем этим лабораториям? Сейчас разберёмся! Только после всего пережитого я осознал, насколько же у него стальные нервы. Я аккуратно опустил его на пол, не противясь возникшему желанию расцеловать его в лоб. Он немного удивлённо посмотрел на меня, но затем улыбнулся, начав разгадывать, как нам выбраться из этой западни. Я решил всё таки перевязать руку, отрывая кусок футболки. Кофта вся пропиталась кровью и чем-то ещё из лаборатории, так что я оставил ее болтаться на поясе. Данил продолжал копошиться. —Ну, как успехи? —Чем дольше копаюсь - тем больше путаюсь! Я уселся рядом, взяв его за руку. Раз снимок камеры меня сюда привёл, значит и выведет... Я вновь начал листать фотоплёнку, она не поменялась, вот только последнее фото оказалось не смазанным лицом, а уже гримасой, при том на фоне комнаты Данила. Я содрогнулся всем телом, моргнул и оказался... У себя в комнате. Я тут же набрал номер Данила. —Ало, 4 утра, ты мои привычки копируешь? —Лаборатория, ты... В колбе, я... —Серёж, давай утром. Не успел я ничего сказать, как он повесил трубку. Он был в порядке. И плевать, что не помнил, я был доволен. Я потянулся в кровати, но, черт меня дёрнул... Я потрогал место, где пырнул себя карандашом. Там остался шрам. Я гулко взглотнул. На следующий день, в школе, всё было по-прежнему, даже то, что стёрлось, оказалось на местах. Обычно я с ним задерживались после уроков на крыше. Сейчас я просто не мог себе позволить его отпустить. Хватал руки, гладил, целовал, пытался тактильно запечатлеть весь его образ у себя в голове, чтобы никогда не забыть, чтобы никогда не сомневаться, что могу забыть. Поцелуй, второй, он таял в моих руках, а я не мог насытиться, я так скучал... И только зеленый свет, в отражении чужих солнцезащитных очков, вновь пробуждали тот страх. А к камере Данила я даже прикасаться боялся. Я ни за что больше не хочу им рисковать. Ни за что больше не отпущу.