1
26 февраля 2026 г., 22:42
В студии Бан Чана не было окон. Только светодиоды на процессорах эффектов горели красным, как сигнал тревоги, который никто не включил.
Чан сидел в кресле с высокой спинкой. Перед ним стоял синтезатор Juno-106. Пыль на клавишах лежала ровным слоем — значит, не играл месяца два. На столе, рядом с потухшей свечой, валялся шприц. Пустой. Кровь в нём засохла ещё неделю назад, превратившись в чёрный налёт на стенках пластика.
Он не спал. Он просто смотрел на стену, где висела карта Вены XVIII века. Там, где когда-то была его первая квартира, теперь был какой-то хостел для туристов. Чан знал это из интернета. Он всё знал из интернета. И в этом была проблема.
Телефон завибрировал в сотый раз. Феликс.
Чан отключил звук.
Он не чувствовал жажды. Не чувствовал голода. Не чувствовал даже того мерзкого привкуса усталости, который преследовал его последние лет сто. Была только пустота. Идеальная, стерильная пустота, как в операционной.
Когда-то он писал музыку для соборов. Органные прелюдии, от которых у прихожан начиналась истерика — так им становилось страшно и стыдно одновременно. Теперь он писал саундтреки для рекламы кофе, и никто не замечал разницы.
Он поднял руку и посмотрел на неё. Кожа серая, ногти чистые. За двести лет он привык, что это не его тело, а просто носитель. Контейнер для сознания, которое слишком долго смотрело в одну точку.
На компьютере мигал курсор в звуковом редакторе. Последний проект назывался «Victoria Market Nocturne #3». Там было три минуты тишины и один звук — шаги пьяного, который упал в лужу.
Чан удалил файл.
В дверь позвонили. Он не пошевелился. Потом заскрежетал замок — у Феликса были ключи, которые Чан когда-то дал ему, чтобы тот приносил кровь, когда сам Чан не мог встать с кресла.
— Чан, — голос Феликса звучал глухо из-за двери. — Я знаю, что ты там. Твой поставщик сказал, что ты отказался от партии. Это что, шутка?
Чан молчал.
— У тебя есть тридцать секунд, или я выламываю дверь.
Чан посмотрел на дверь. Дуб, восемнадцатый век, привезли из Англии. Жалко.
— Заходи, — сказал он тихо.
Феликс вошёл. На нём была чёрная куртка, мокрая от дождя. В руке — термосумка. Он замер на пороге, глядя на пустой шприц, на пыльные клавиши, на карту Вены.
— Ты не брал кровь неделю.
— Я не хочу есть, — ответил Чан.
— Ты не хочешь жить.
Чан пожал плечами. Жест вышел деревянным.
Феликс подошёл к столу, вытащил из сумки пакет с красной жидкостью. Чистая, донорская, обработанная. Никакого риска, никаких трупов на совести. Всё стерильно. Всё безопасно. Всё бессмысленно.
— Выпей, — Феликс протянул пакет.
— Зачем?
— Затем, что я летел сюда одиннадцать часов, чтобы посмотреть, как ты подыхаешь в позе эмбриона.
Чан усмехнулся. Сухо, беззвучно.
— Садись, — сказал он. — Расскажи, что там в Сеуле. Люди ещё бегают за автобусами? Снимают себя на телефоны? Влюбляются?
Феликс сел на пол, прислонившись спиной к динамику, который не играл лет десять.
— Бегают. Снимают. Влюбляются.
— И ты всё ещё находишь в этом смысл?
Феликс посмотрел на потолок, где трещина тянулась от угла до угла, как русло высохшей реки.
— Я нахожу в этом звук. Ты забыл, как это — слушать город? Ты здесь запечатал себя, как консервы. А там... там каждый переулок поёт.
Чан закрыл глаза.
— Город поёт. Люди поют. Всё поёт. А я устал от этой какофонии.
— Ты просто перестал различать музыку. Для тебя теперь всё шум.
Чан не ответил.
Феликс встал, подошёл к синтезатору. Провёл пальцем по клавишам. Раздался грязный, расстроенный аккорд.
— Я останусь здесь, — сказал Феликс. — На пару дней. Посмотрим, что можно сделать с этим хламом.
— Это не хлам, — Чан открыл глаза. — Это моя жизнь.
— Твоя жизнь — пыль на клавишах и пустые шприцы. Давай, я хотя бы проветрю здесь.
Он подошёл к тяжёлой шторе, отдёрнул её. За ней оказалось кирпичная стена соседнего дома. В щель между зданиями пробивался серый мельбурнский свет.
Чан зажмурился.
— Закрой.
— Привыкай, — сказал Феликс. — Мы выходим сегодня ночью. Я хочу показать тебе кое-что.
— Я не выходил на улицу два года.
— Значит, выйдешь. Ноги помнят, как ходить?
Чан посмотрел на свои ботинки, стоящие у двери. Лакированные, ни разу не надёванные в этом веке.
— Не знаю, — честно ответил он.
Феликс достал из кармана диктофон — старый, кассетный, с микрофоном, торчащим, как антенна у жука. Нажал запись.
— Скажи что-нибудь.
— Зачем?
— Для архива. Если ты решишь сдохнуть сегодня ночью, у меня останется твой голос. Не тот, которым ты говоришь сейчас, а тот, которым ты пел в Вене.
Чан долго смотрел на диктофон. Потом наклонился к микрофону.
— Я не помню, как это было.
И это была чистая правда.
