Eyes That Never Lie

      Он знал, что умирает.       Чувствовал, как камни впиваются в спину, как кровь перестаёт течь из разорванной груди, и застывает вокруг него холодной лужей. Он видел низко нависшее равнодушное небо, и где-то там, за серым покрывалом, должно было быть то, что люди называют вечностью.       Но он видел другое.       Эти глаза.       Они возникли перед ним в тот момент, когда боль должна была стать невыносимой, но вдруг перестала быть вовсе. Большие, яркие — такие синие, что даже неаполитанское небо в самый солнечный день показалось бы рядом с ними бледной лужицей.       Он помнил эти глаза. Они смотрели на него много раз.

***

      Первый раз Аббаккио заглянул в них в тот вечер, когда сидел под дождём и думал, что никакая вода не смоет с него всю грязь, в которую он провалился. Он потерял всё — работу, честь, друга, который погиб из-за его трусости. Сжимая бутылку вина, Аббаккио думал, что стоит, допив, разбить её, и вот он — самый подходящий вариант для ничтожества, которым он был. Прекратить всё это безумие.       Перед глазами снова и снова прокручивался тот момент, когда Марко, его друг и напарник, закрыл Аббаккио от предназначавшейся тому пули. Аббаккио видел, как тело напарника дернулось, как брызнула кровь, заливая его самого, как Марко смотрел на него с расширенными глазами, пытаясь что-то сказать, но вместо слов изо рта выходили только алые пузыри. Аббаккио помнил, как держал его, перемазав руки в крови, как Марко вдруг обмяк, став тяжелым и чужим. И этот запах — железа, страха и смерти — он чувствовал до сих пор.       Ну же, Леоне, не будь трусом, как тогда. Допивай свою отраву, и пусть кровь растечётся последний раз…             Внезапно дождь прекратился — над ним появился зонт.       — Леоне Аббаккио?       В спокойном голосе чувствовалась та уверенная сила, которая не нуждается в повышении тона.       — Уходи. Я никого не звал.       Аббаккио вскинул голову и впервые увидел эти глаза. Большие, синие, невероятно чистые. В них не было ни осуждения, ни жалости, ни фальшивой участливости. Давно никто не смотрел на него так.       — Но я здесь, — сказал незнакомец. — Меня зовут Бруно Буччеллати и я хочу предложить тебе работу.       — Тебе нужно запороть своё задание? Иначе ты не по адресу. Я умею только портить.       — Я знаю твою историю, Аббаккио. Знаю про взятку и про то, почему ты оказался здесь. Но я вижу, что ты не такой пропащий человек, каким хочешь казаться. Да, ты оказался на дне, но я хочу помочь тебе выбраться из этой ямы.       Леоне хотел рассмеяться ему в лицо. Хотел сказать, что Буччеллати на самом деле не знает ничего. Что он, Леоне Аббаккио, гнилой внутри, что его не отмыть, что такие, как он, не заслуживают даже дождя, который льёт на них. И что это он знает, зачем он нужен Буччеллати — уж мафиози-то бывший полицейский Аббаккио всегда учует, и в его добрые намерения не поверит никогда.       Но он посмотрел в эти глаза и не смог произнести ни слова.       Они не лгали.       Буччеллати протянул ладонь.       — Пойдём со мной, Аббаккио. Не умирай здесь. Прошлое не изменить, но будущее ещё можно построить. Я помогу.       Дождь барабанил по зонту. Где-то вдали прогрохотал гром. И Аббаккио, сам не понимая, как это происходит, протянул дрожащую руку и сжал ладонь Бруно.       Он думал, что никогда не взлетит. Что его крылья обломаны, и он навсегда прикован к земле, испачканной кровью. Но этот человек посмотрел на него — и увидел то, чего не видел никто. Даже он сам.

***

      Потом была комната. Зажигалка от странного большого человека, шелестящие тени. Аббаккио понятия не имел, что с ним будет, когда Буччеллати сказал, что это испытание. Он вообще ничего не знал — ни про стенды, ни про то, что его ждёт. Он знал только одно: человек с синими глазами верит в него.       — Что бы ни случилось, я буду рядом, — сказал Буччеллати перед тем, как задуть пламя зажигалки.       И когда с новым огнём появилась закутанная в тёмное фигура и пронзила Аббаккио стрелой, когда боль разорвала грудь, когда он умер и родился заново в одной бесконечной секунде — он почему-то продолжал верить, что Буччеллати не обманет.       В этой тьме его глаза стали для Аббаккио маяком, на свет которого он шёл, не позволяя себе упасть. Голова раскалывалась, тело не слушалось, но он продолжал цепляться за образ Буччеллати. И когда всё внезапно кончилось, этот образ остался с ним. Проморгавшись, Леоне увидел обеспокоенное лицо, на котором вспыхнуло облегчение.       — Всё хорошо, Аббаккио, — Буччеллати улыбнулся и убрал волосы с его мокрого лба. — Ты справился. Скоро ты сможешь дать имя своему стенду.       — Стенду? Имя? Не говори мне, что я кого-то родил.       Буччеллати распахнул глаза, окатив Леоне синевой, издал короткий смешок.       — Твоей силе. Твоему второму «я». Я всё тебе объясню.       Аббаккио тогда не понял, но раз Буччеллати сказал…       А потом он впервые призвал Moody Blues.       Moody Blues не был похож на другие стенды. Он не убивал, не защищал, не калечил и не лечил. Его способность была в другом — молчаливый стенд воспроизводил прошлое.       И конечно, Аббаккио попытался это прошлое изменить.       Он пришёл в тот дом, смотрел, как Марко врывается и закрывает его собой. Раз за разом он напрягал силы, взывал к Moody Blues, ко всем богам, но оставался только наблюдателем. Это был не сам Марко, а его образ. Запись, которая не знала, что её смотрят, и которая не могла ответить.       Аббаккио кричал ему, пытался схватить, но Марко даже не оборачивался. Он смотрел сквозь Леоне, и в этом взгляде не было ничего, кроме решимости. А нынешний Леоне мог только смотреть и чувствовать, как его собственная душа разрывается на части от бессилия. Он не мог защитить Марко.       После этого эксперимента он провалялся несколько дней в состоянии, похожем на похмелье, и поклялся себе: Moody Blues будет использоваться только для миссий. Никаких личных экскурсий в прошлое.       Но прошлое само находило его.

***

      Время шло и вокруг Буччеллати собралась команда таких же неприкаянных: Фуго, Наранча, Миста… выскочка Джованна. Но только для Буччеллати Аббаккио варил кофе, потому что однажды заметил, как тот чуть заметно улыбнулся, когда он поставил перед ним такую чашку. С тех пор это стало ритуалом.       Бруно пил и смотрел на него с благодарностью. А Леоне смотрел в эти глаза и чувствовал то, что не умел назвать словами. Бруно был его причиной существовать. Песней, которую он никогда не мог спеть вслух, и боевым кличем. Его раем и — когда шептался о чём-то с Джованной — его адом.       Иногда Аббаккио просыпался ночью. Кошмары из прошлого всегда были с ним — лицо Марко, выстрел, крик, запах крови. Он подскакивал в кровати, мокрый от пота, и первое, что он видел в темноте — фигуру в светлом. Буччеллати часто не спал. Сидел в кресле, смотрел в окно. Но стоило Аббаккио пошевелиться, как он оборачивался.       — Кошмар?       — Да.       — Поспи. Я рядом.       Аббаккио знал это. Он всегда это знал. Даже когда мир рушился, Буччеллати был рядом.       И больше ничего не нужно было.

***

      В башне на острове Сан-Джорджо-Маджоре всё рухнуло.       Когда Буччеллати отправился передать Триш её отцу, остальные дожидались в лодке, и что произошло, Аббаккио не видел. Почувствовал смутную тревогу, но остался на месте. Стервец Джованна же нарушил правила — и, возможно, это было к лучшему. Потому что Буччеллати вернулся только с его помощью.       И сказал им, что предал Passione и идёт против Босса.       Он больше не дышал.       Аббаккио не знал, как он это понял. Может быть, потому что слишком хорошо знал, как поднимается и опускается грудь Бруно, когда тот спит. Может, потому что он слишком часто ловил себя на том, что следит за каждым его движением.       — Тот, кто останется со мной, разделит предательство, — сказал Буччеллати. — Я никого не держу.       Фуго отшатнулся. Аббаккио видел страх в его глазах, видел, как он делает шаг назад. Он не винил Фуго. Каждый имел право выбирать.       Но Леоне знал, что выберет, и шагнул в лодку.       — Во всех своих начинаниях, — сказал он, и голос его звучал отрешённо, — я чувствую покой, только когда я с тобой, Буччеллати.       Бруно посмотрел на него. Его глаза — всё те же, чистые, правдивые, синие-синие — смотрели с благодарностью. Леоне знал это выражение, а сейчас оно было во много раз сильнее.       Аббаккио отвернулся, чтобы никто не увидел, как дрогнули его губы.

***

      Дорога до Сардинии была долгой. Буччеллати менялся. Перестал чувствовать температуру и усталость, не спал и оставлял нетронутой еду. Аббаккио старался быть рядом так долго, как мог, потому что каждая минута рядом с Буччеллати могла стать последней.       — Тебе не больно?       — Нет. Вообще ничего не ощущаю. Странное чувство. Словно я уже наполовину там.       — Не говори так.       — Это правда, Аббаккио. Но я дойду до конца. Ради Триш. Ради вас.       Аббаккио сжал его холодную ладонь в своей — горячей, живой. Буччеллати чуть повернул голову и посмотрел на него. Его глаза не лгали. Даже сейчас.       

***

      Аббаккио стоял у стелы, заставляя Moody Blues показывать то, что было шестнадцать лет назад. Он погрузился в перемотку глубоко, словно в море, и чувствовал, как время течёт сквозь него, прошивает насквозь, как пули в полицейском тире — бумажную мишень. Запахи прошлого смешивались с настоящим: море, пыль, чей-то давно растворившийся парфюм, голоса, даже эха которых уже нет.       Играющие дети отвлекли его всего на минуту. Он вынырнул из прошлого в настоящее, достал застрявший мяч, развернулся — и удар обрушился на него.       Сначала был толчок, от которого мир качнулся, затем появилось странное ощущение пустоты в груди. А потом пришла боль — чудовищная, разрывающая изнутри, гораздо мучительнее, чем при получении стенда. Аббаккио увидел кровь. Она хлестала из раны, пачкала волосы, попадала на одежду, камни, песок. Кровь была горячей, почти кипящей, и этот жар так контрастировал с ледяным дыханием смерти, что сознание начало мутиться.       Он попытался вдохнуть и захлебнулся. Лёгкие наполнились тёплым и липким. Кровь хлынула горлом, заливая подбородок, грудь, затекая за воротник. Кашель вырвался наружу вместе с фонтаном алых брызг. Руки дрожали, ноги подкашивались, но он заставил себя поднять голову.       — Moody… Blues…       Голос прозвучал как булькающий хрип. Вкус крови во рту был солёным, тошнотворно-металлическим, от него сводило челюсть.       Печальный стенд послушно выполнил последний приказ хозяина. Аббаккио смотрел, как он оставляет в камне лицо того, кто сфотографировал мать Триш тогда — и убил его сейчас. Он тянулся к этим осколкам, царапал камень, ломал ногти. Боль в разодранных пальцах была почти приятной — она отвлекала от того, что творилось в груди.       Потом он рухнул навзничь, раскинув руки. Тело била крупная дрожь, переходящая в конвульсии. Кровь растекалась под ним липкой лужей. Она была повсюду — на камнях, на его руках, на лице. Аббаккио очень хотел, чтобы эти секунды, растянувшиеся в болезненную вечность, уже оборвались, но ему было страшно, так страшно… Мир сужался, темнел по краям, и только небо оставалось таким же серым и равнодушным, плывущим куда-то вдаль.       И тут Аббаккио увидел Бруно, стоящего в золотом свете. Встретил его понимающий взгляд, увидел вновь протянутую к нему руку.       — Я найду тебя, — прозвучал голос Бруно у него в голове. — Жди меня.       Уходить в темноту оказалось не так уж и страшно.

***

      Очнулся он на заднем сиденье автобуса.       Вокруг была белая пустота: ни звуков, ни запахов, ни времени, но когда Аббаккио подошёл к двери, за ней показалась площадь. Он вышел на пустынную остановку и замер.       На скамейке сидел молодой полицейский. Увидев Аббаккио, он вскочил и расплылся в улыбке — точно такой же, как много лет назад, когда они вместе заступали на дежурство. Леоне смотрел на него и не мог пошевелиться. Горло сжало спазмом.       — Марко… — выдохнул он. — Марко, прости меня…       Марко подошёл ближе, и Аббаккио ссутулился, ожидая удара или обвинения. Но Марко просто хлопнул его ладонью по плечу — дружески, чуть грубовато, как делал всегда.       — Сколько можно себя казнить, Аббаккио!       — Но я…       — Ты ошибся, — перебил Марко, и улыбка его стала мягче. — С кем не бывает? А потом… ты столько всего сделал.       — Ты… ты не злишься? Я же всё испортил, — голос Леоне дрогнул.       — Злюсь? Испортил? — Марко закатил глаза к небу, словно призывая небеса в свидетели. — Господи, какой же ты дурак, Аббаккио! Да, ты потерялся, но в итоге нашёл свой путь. Ты пошёл против босса мафии, чтобы спасти незнакомую девчонку. Ты отдал жизнь, чтобы правда открылась. И твои друзья… они поймут твоё послание.       Марко шагнул вперёд и крепко обнял Леоне. Тепло разлилось по телу Аббаккио, смывая остатки вины, въевшейся в кости.       — Я горжусь тобой, Аббаккио, — повторил Марко ему в плечо. — Ты всё сделал правильно, дружище.       И Марко растворился в белом свете, оставив после себя только ощущение тёплой ладони на плече.

***

      Леоне остался один. Но он знал, что должен делать.       Время здесь шло иначе, тягучее, как мёд, и неуловимое, как сон, и Аббаккио не знал, сколько прошло минут, часов или лет. Окружённый белым маревом, он просто сидел на этой остановке, как сидел до него Марко, и смотрел вдаль, туда, где однажды должен был появиться свет.       И свет пришёл, и у него были бездонные синие глаза.       — Ты… — выдохнул Аббаккио, вставая со скамейки.       — Я же обещал найти тебя. Обещал быть рядом, что бы ни случилось. Помнишь?       Аббаккио помнил. Он всё помнил. Каждое слово. Бруно не обманул и сейчас.       Аббаккио шагнул вперёд и коснулся его лица.       — Я так долго ждал, — его голос сорвался.       — Я знаю, — Буччеллати поднял руку и накрыл его ладонь своей, прижимаясь щекой. — Но теперь всё закончилось. Я здесь.       Аббаккио чувствовал тепло его кожи, лёгкое покалывание от свечения, окружившего Бруно, когда тот обнял его, и Леоне уткнулся лицом в его шею. Провёл ладонью по его спине, и совсем не удивился, наткнувшись на крылья. Они оказались мягкими и чуть подрагивали от каждого движения.       — Я люблю тебя, — прошептал Леоне в умиротворяющий свет.       — И я тебя, Леоне. Всегда.       Аббаккио даже не нужно было смотреть в его глаза, чтобы понять, что и это правда.       Они стояли, обнявшись, в бесконечности — золотой ангел и бывший полицейский. Аббаккио чувствовал, как пальцы Бруно перебирают его волосы, как крылья мягко укрывают их обоих.       Над ними вдруг с громким щебетом пролетела ласточка, сделала несколько кругов.       — БУЧЧЕЛЛАТИ! АББАККИО!       Звонкий мальчишеский крик донёсся откуда-то издалека, полный такой отчаянной радости, что они оба вздрогнули.       Сквозь свет проступила зелёная стена — густые лианы, увитые белоснежными цветами, тянулись к небу. Их аромат был сладким и свежим, напоминая о весне, которой у них почти не было. И оттуда, из-за этой стены, снова донеслось:       — Я нашёл вас! Идите сюда, тут так красиво!       — Наранча, — выдохнул Бруно.       — Мелкий… — голос Леоне дрогнул, в носу защипало. — Он тоже здесь?..       Лианы мягко колыхались, словно приглашая войти. Где-то за ними слышался смех. Ласточка устремилась туда маленьким самолётиком.       Бруно взял Леоне за руку, переплёл их пальцы.       — Пойдём? — спросил он, и на морской синеве его глаз заплясали золотые искры.       — Веди меня, — улыбнулся Леоне, сморгнув слёзы.       И сквозь зелёный свет он пошёл за Бруно.