17th of February

Непонятное единение снизошло на каждого. Те, кто всегда проявлял заботу о ближнем, стали более беспокойными. Те, кто выражал поддержку присутствием, а не словами, стали более внимательными.

      Минхо никогда не думал, что будет отмечать свой день рождения на поминках. Он ожидал чего угодно, кроме того, что в действительности принес ему новый день. Он не сразу осознал, что что-то не так. Сознание, объятое сном, никак не реагировало на новый сигнал, не собиралось бить тревогу. А экран продолжал светиться, показывая входящий звонок.       Часы показывали половину восьмого утра. До будильника оставался час, но пробуждение от мелодии звонка не казалось чем-то неправильным, не таким. Звук маленькими шажочками пробирался до мозга, нежными поглаживаниями просил проснуться. И он проснулся, ведомый знакомым мотивом мелодии, совершенно противоположной той, что обычно играет на будильнике.       — Он умер, — доносится из трубки голос, чуть хрипловатый и готовый сорваться в любой момент. — Ночью сердце остановилось, врачи утром позвонили, рассказали.       Семь тридцать на часах. До будильника час. Глаза даже не пытались открыться.       — Что за шутки?       Только уши ловили, как за дверью разносятся глухие шаги соседей по общежитию. Пол еле слышно поскрипывал, а может, это кот закапывал неприятный запах у себя в лотке. Нужно понизить голос, чтобы не мешать, не выдать себя.       — Какие шутки? — голос в конце концов срывается, и плач заполняет комнату, все ещё окутанную тенью ночи. — Сможешь приехать?       «Приехать», — простое слово, но на часах уже без двадцати минут восемь. Мозг, словно мотор, начинает набирать обороты, подкидывая различные варианты.       — Если получится, то мы тебя встретим.       «Если получится», — фраза, словно конфета с начинкой под названием «надежда». Вроде и не обязывает, но невидимыми веревками обвязывает. Мозг включил первую передачу.       — На работе ведь три дня дают, да?       — Да, — всхлипов наконец становится меньше. — Напиши, как решишь. Я пока другим сообщу.       — Хорошо, — но слово остаётся висеть в воздухе.       На другом конце провода закончили вызов, и телефон, предупредительно издав пиликанье, выключился, оставив без возможности капитуляции. Одна за другой мысли нападали без перерыва, заставляя задуматься: «Стоит ли ехать на другой конец страны ради этого? Что делать с работой, которую нельзя так просто оставить недоделанной? Как сказать другим, что придется уехать на пару дней, когда они спят? Есть ли транспорт? А как же печеньки на день рождения?»       Пальцы проводят по экрану, и он вновь загорается, ожидая следующих действий. Быстрое тапанье, беглый просмотр, поиск свободных рейсов. Глаза щурятся из-за яркого света в темной комнате, стараясь уменьшить боль. Мелькает мысль: впредь чаще пользоваться компьютерными очками. Но что-то горячее скользит по щеке, забирая на себя все внимание, скатывается по подбородку и размазывают символы на экране. Затем ещё и ещё. Мокрых дорожек становится все больше. Они заливают лицо, капают на одежду, оставляя темные разводы; некоторые солёным привкусом оседают на губах, попадают на язык.       Подрагивающие руки, движимые не до конца осознающим ситуацию мозгом, резкими движениями вытирают слезы. Часы показывали без семнадцати восемь и ненавязчиво требовали ускориться в поиске транспорта, но точно ли стоит? Слишком абсурдно, слишком выбивающе из привычного уклада жизни.       Рюкзак падает на кровать и принимает в себя вещи первой необходимости. Три дня — срок небольшой, главное — ничего не забыть. Интернет не даёт внятных ответов по наличию транспорта, и приходится лишь быстро запихивать вещи, что-то убирая, что-то добавляя. Пока мысли путаются, тело привычными движениями делает все необходимое. Не сразу приходит осознание, что зубы уже почищены, а зубная щётка, спрятанная в футляр, уже внутри рюкзака. Пара мандаринок отправляются следом. Рядом ставится бутылка воды и недавно начатая книга. Нельзя ведь будет все время предаваться горю, нужно чем-то себя отвлечь. Поэтому следом летит шоколадка, чтобы в миг наиболее сильной грусти была возможность успокоиться.       Случайный взгляд в зеркало заставляет остановиться. Шапка, уже наполовину натянутая, одним движением надевается ровнее, а потом глаза находят свое отражение. Они чуть округляются. Тело кренится вперёд, и теперь Минхо ещё лучше видна краснота как вокруг глаз, так и в склере. Покрасневшие белки сравнялись по цвету с кожей, где единственным нетронутым пятном оставалась радужка.       Любопытный вопрос от соседа, предупреждение о недолгом отсутствии — и лёгкие сжимаются, дыхание вновь становится прерывистым, а глаза, только-только начавшие возвращаться к родному белому цвету, начинают жечь. Скомканное прощание, щёлканье двери, морозный воздух, обволакивающий материнскими объятиями, мигающий зелёный — все сливается в серую массу, и осознание себя происходит только в автобусе, уже далеко отъехавшем от города.       Удобно устроившись на сидении в ожидании благословенного сна, только мокрый капюшон и липкие пятна на щеках напоминают Ли о несдерживаемых порывах грусти.       Впереди долгая дорога.       В комнате царил полумрак. Это первое, что замечает Минхо, заходя в дом. Небольшой конус света давал лишь торшер, направленный лампочкой в потолок, подчеркивая все неровности, удлиняя тени предметов, стоявших поодаль. Этот свет еще больше выделял впалые щеки усопшего. Он лежал, накрытый белым покрывалом с повторяющимся узором кружевной каймы по краю и православным крестом, вышитым золотой нитью по центру. Лоб закрывала широкая лента с напечатанными словами упокоения души. Но глаз видно не было. Угол обзора не позволял их увидеть, но вместо них, закрытых навсегда, можно было посмотреть на часы, на которых остановилось время.       Это не сразу замечается, но, оказывается, это было сделано специально. Они показывали ту минуту, ставшую через пару часов причиной раннего подъема для всех. Или же это время, когда человек находился на границе, готовый вступить то ли в лодку, то ли на небеса. Врачи многое упрощают, да и на такие нюансы многие не обращают внимания. Минутой раньше, минутой позже. Все относительно. Они лишь, как по расписанию, звонят после определенного часа утром и рассказывают новость, что тяжёлым грузом ложится на каждого, кто хоть немного был знаком с некогда живым человеком.       Первый шаг к осознанию произошедшего на Минхо обрушивается во время поиска черного платка матери. В этот момент появляется ощущение, словно его жизненный путь сворачивает туда, куда, как он думал, никогда не ступит.       Прерывистые вздохи, только-только выровнявшееся дыхание — все сменяется новой волной невыносимой горечи утраты, возвращая Ли из мыслей: кто-то новый пришел. Слезы вдовы непрерывным потоком льются из глаз, и уже не понятно: это глаза сами покраснели или докрасна ободрали платком кожу. А след алыми пятнами расползается к скулам, опускается вдоль щеки и пропадает где-то в тени. Казалось, все уже было выплакано, Минхо просто сидел и слушал различные истории, но приходит следующий гость — и все начинается сначала: непрерывный цикл скорбящих, длящийся сперва сутки, а затем повторяющийся в последующие дни, только уже в одиночестве. Все сливается в кольцо уробороса.       Гроб поблескивает, привлекая внимание к своему внешнему виду: чёрное дерево, к середине градиентом переходящее в красное, с изогнутыми ручками, на которые все говорят: «Декор, нужно будет поднимать на ремни», — испытанная временем классика. Но прежде гостей ждёт бессонная ночь. Сменяя друг друга на ночной вахте, они будут до рассвета прощаться, неустанно плакать и рассказывать истории, тем самым продолжая традиции предков.       Только к полудню следующего дня приедет машина, и процессия двинется навстречу последнему прощанию. Неравнодушные, но достаточно далекие люди будут выходить из домов, выражая тем самым сожаление скорбящим. Семья и друзья будут идти за катафалком долгую сотню метров, затем заведут свои машины и двинутся следом.       Но это будет завтра. Сегодня, слишком разбитый морально, Минхо заваливается в постель, сразу же проваливаясь в сон.       Серый кругляк отправляется в рот. Такой же противный вкус, как и запах. Приходится заткнуть нос, чтобы инстинктивно не выплюнуть обратно. Казалось бы, на второй день должно быть проще, но осознание утраты накрывает по новой. Гости по одному возвращаются: кому-то удается переступить порог, оказавшись в комнате с мертвым; кто-то, слишком сломленный потерей, остаётся стоять, просто наблюдая или задумавшись о чем-то своем, далёком, светлом, возможно, делая все возможное, чтобы не зарыдать. День, совершенно новый для одних, ничем не отличается для других.       Иногда, чтобы отвлечь себя, они вновь возвращаются к рассказам историй: иногда об усопшем, иногда о живых. Люди, еще недавно никак не контактировавшие друг с другом, узнают друг друга лучше, начинают старое новое общение. Одна за другой они сменяются темы, но одна история, повествующая о начале конца, повторяется сотни раз, как в первый.       Первый день прошел. Наступил второй, и пришло полное осознание: не верится совершенно. Не складывается в голове, как такое могло произойти. Ещё недавно сидели, смеялись вместе, обнимались и обещались встретиться, и вот обещание сбывается, но вместо радости встречи — горечь потери. И стоишь, смотришь на это лицо, совершенно лишённое краски и напоминающее восковую фигуру. На шее только начали проступать синие пятна, делая знакомое лицо незнакомым. В этот раз полоска на лбу видна более различимо, и, чтобы немного отвлечься, появляются вопросы: чем ее прикрепили? Взрослые же отвечают, что таким его доставили из морга. Отвечают со слезами на глазах. Стараются тоже поддерживать тонкую грань между водопадом слез и ясностью ума.       «Слезы — это не стыдно», — говорят они. Так почему никто не плачет? Почему мне хочется их спрятать?       Одна все-таки прорывается, сбегая вниз под ворот. А затем подъезжает катафалк, и начинается последний этап прощания.       Недолго процессия длилась. Они быстро прошлись, еще быстрее Минхо шел обратно за машиной, пряча слезы от случайных зевак в изгибе шарфа. Глаза явно покраснели: это чувствовалось, а затем подтвердилось зеркалом. Машина, предусмотрительно оставленная с включенным мотором, была готова двинуться в любой момент, но Ли сидел. Ждал чего-то, сам не зная чего, а когда это ощущение пропало, тронулся. А затем за руль село более старшее поколение, Минхо был и не против. Лишь удобно устроился на соседнем сидении.       Кладбище встретило сугробами по пояс и узкой колеей, любезно созданной органами власти. Сидя в машине, все было в порядке, но чтобы дойти до могилы, нужно было пролазить сквозь сугробы. Некоторых они удерживали, а некоторые падали по колено, и все, кто был рядом, силились им помочь.       Катафалк был первым в колонне. Гроб давно вытащили, поставив на два стула, и работники бюро совершали последние приготовления перед захоронением. Священника не было, поэтому, когда все добрались, роль координатора взял мужчина и начал свою речь. Она не была чем-то великим, не являлась синонимом к великим прозам и произведениям. Она содержала в себе простой порядок действий и парочку просьб:       — Подходите, целуете в лоб, целуете в крест, но руки не трогаете, и, если хотите, можете сказать речь, — коротко и четко.       И люди начали подходить. По одному останавливались, целовали в лоб, крест, что-то говорили и уходили. Минхо тоже подошел. Запомнить, как могут выглядеть мертвые, и забыть, как они могут выглядеть.       — Я не буду целовать, — тихо произнес он.       — И не надо тебе это, — также тихо ответил ему работник бюро.       Ли еще немного постоял, прощаясь с родным человеком, и отошел, предоставляя это право следующему.       Очередь не была длинной. Может, Минхо показалось, но подходили попрощаться только самые родные. Остальные, глубоко оплакивающие потерю в доме, здесь же словно были простыми зрителями.       — Все? — спросил мужчина, когда никто не подошел больше. — Тогда начинается процесс погребения. Голову накрываем покрывалом или оставляем так?       Вопрос больше предназначался вдове, но она, слишком поглощенная горем, не могла сразу сообразить, что обращаются к ней.       — Так пусть будет, а то приснится еще, что задыхается, — спустя секунды ответила она.       — Хорошо, — проговорил мужчина и, лишь убрав с рук платочек в нагрудный карман, вместе с помощником начал прибивать крышку гроба. — Возьмите монетки и киньте их в могилу прежде, чем мы начнем опускать... Все, кто хотел, кинули? Тогда сейчас будем опускать.       Они осторожно приподняли гроб на ремнях и перетащили его к яме. В одной руке один из них держал плед.       — Это... — мужчина приподнял плед так, чтобы мог увидеть каждый, — ... лицевая сторона. Сейчас мы кладем «лицо» к «лицу» и начинаем опускать.       Все лишь молча наблюдали. Кому-то эти традиции были в новинку, а кто-то просто не хотел вмешиваться в «решения семьи». После же каждый — Минхо в этот раз точно видел — кинул горсть земли на гроб, а когда люди перестали, они начали закапывать. Вместе с этим в носу что-то начало щипать, глаза жечь, и уже знакомое «что-то» мокрой дорожкой скатывалось под воротник. Чертова таблетка не помогла.       Не позволяя самому себе отвести взгляд, Минхо старался отвести свои мысли в другую степь, но и здесь проиграл.       Время — беспощадная штука, которая ставит все на место. В детстве есть ощущение, что все крутится на одной и той же пластинке: школа, дом, каникулы в деревне. В этом нет ничего необычного. Детство за тебя планируют родители. Странно же другое: будучи ребенком, принимаешь все как данное и ни о чем не задумываешься, а будучи взрослым — задумываешься слишком о многом. В сравнении с большинством собравшихся, Минхо с дедушкой познакомился не так давно и бо́льшую часть знакомства был ребенком, который радовался, когда на летних каникулах мог подольше остаться дома.       Детские воспоминания — сумбурная штука: основная часть осталась в коротковременной памяти, а то, что перенеслось в долговременную и создавалось в этот период, смешалось с подростковым бунтом. В детстве ведь не особо зацикливаешься на запоминании моментов, про сам факт смерти узнаешь позже, и когда только начинаешь осознанно запоминать моменты, проведенные с человеком, его уже и нет, и запоминать уже больше нечего.       Это как когда приходится открывать ту самую комнату с воспоминаниями, которые не специально, но хранил, случайно запомнил и отложил. Лезть на самую высокую полку. Тянуться за фолиантом, столько лет бережно хранимым, который ещё с трудом спускаешь, а пыли от него хватит, чтобы покрыть заново всю комнату. И в этот момент думаешь: «Вот сейчас как получу самые важные знания, которые не мог!», открываешь его, а он весь съеден. Остались только кусочки.       В этот момент на ум приходит фраза: «Человек живёт ровно столько, сколько живёт память о нем». С одной стороны — прекрасная, а с другой — режущая без анестезии ножом по сердцу.       Гроб уже скрылся под землей, а земля, до этого лежавшая рядом, вернулась на свое место. На крест успели прибить фотографию, но ее почти не видно под венками. Один за другим они накрывали друг друга, пока не закрыли собой холмик. Потом венки закончились, и все потянулись к машинам.       А Минхо остался. В какой-то момент холод в ногах исчез. Подобно тому, как тело адаптируется к окружающей температуре, психика возводит барьеры, чтобы не сломаться под тяжестью утраты. Но он все равно продолжал наблюдать. Смотрел за последними движениями работников поминального бюро под звучным названием «Вечность». Он понимал, что для них это всего лишь работа, но, как часто такое бывает, в ней была своя, пусть и горькая, красота. Бесполезная, ни к кому не проявляющая сочувствие. И именно в этой сцене одна мысль пустила свои корни глубоко внутри Минхо. Может, не сразу, может, эта мысль будет крутиться на протяжении нескольких недель, пока с ювелирной точностью подбираются слова, пока делается все, чтобы заложить новый мост в будущее на фундаменте воспоминаний.       Скорбь — не статичное состояние. Это процесс. Вероятно, она не скоро отпустит, а в некоторые моменты будет ощущаться ударом мяча по лицу. Но она будет изменяться, обретать новые формы, и именно в этих ощущениях кроется возможность исцеления. Компас, до этого точно показывающий путь, не сломался. Он лишь спрятался под слоем пыли и теперь ждет, когда у вас появятся силы его найти.       — Я не умею правильно прощаться, — негромко говорит Минхо, оставшись один на один перед могилой, — но теперь знаю, что буду звонить родным чаще, больше интересоваться, чаще навещать, — голос в конце дрожит, дыхание замирает до боли в легких, а глаза непроизвольно начинает щипать. — Потому что тишина потом становится совершенно с иным звучанием.