Его методы.

Корбин возник на пороге агентства во вторник, ровно в половине одиннадцатого. Давид как раз заканчивал священнодействие над третьей кружкой кофе и мысленно молил всех известных демонов о спокойном, рутинном дне. Молитва, как водится, осталась без ответа. — Знакомьтесь, — Микаэль пригласил незнакомца войти широким, почти театральным жестом. — Корбин. Следующие две недели он будет работать в паре с Одри. Давид поперхнулся, и горячая жидкость обожгла нёбо. — В каком смысле — в паре? — голос прозвучал глухо, перекрывая шум в ушах. — В самом что ни на есть прямом, — отрезал Микаэль, не удостоив его и взгляда. — У Корбина авторские методики выслеживания. Для Одри это бесценный опыт, будет перенимать. Новый гость уже не терял времени. Высокий, уверенный в каждом движении, с ленивой усмешкой, намертво приклеенной к лицу, он пересек приемную и остановился у ее стола. Оперся ладонью о столешницу, нависнув над ней с фамильярностью, выходившей далеко за рамки служебного этикета. — Оценщик, значит, — протянул он, изучая Одри с бесцеремонностью оценщика, в руках которого оказался редкий лот. — Микаэль рассказывал, ты здесь лучшая. — Микаэль вообще красноречив, — Одри подняла подбородок, даря ему дежурную, но твердую улыбку. — Будем надеяться, на этот раз он не преувеличивает. Корбин хмыкнул, оценив колкость. — Мне импонирует твой боевой настрой. Давид, застывший у кофемашины, наблюдал за этой сценой с растущим чувством иррациональной ярости. Как этот выскочка наклоняется к ее лицу, задерживая взгляд на губах дольше дозволенного. Как улыбается — расслабленно, по-хозяйски, будто все вокруг принадлежит ему по праву сильного. — Вы экскурсию по лицу заказывали или отчеты будем сдавать? — подал голос Давид, и его собственный тон показался ему чужим, наполненным звенящим металлом. — Они, между прочим, горят. — Горят? — Корбин медленно, с достоинством хищника, обернулся. Взгляд его скользнул по Давиду, оценивая потенциальную угрозу. — А, так ты и есть тот самый Давид. Много о тебе наслышан. — Отрадно, что моя скромная персона служит темой для светских бесед. — Я бы не назвал эти беседы светскими, — Корбин пожал плечами. — Скорее, производственными. Пальцы Давида сжались на керамической кружке с такой силой, что побелели костяшки. — Ладно, хватит, — вмешался Микаэль, срезая напряжение голосом, не терпящим возражений. — Любезности отложим на потом. Через час у вас выезд. Корбин, введи ее в курс дела. — Уже приступил, — Корбин снова развернулся к Одри, отрезая Давида от поля зрения. — Перекусим по дороге? За круассаном расскажу основную фабулу. — Она обедает по расписанию, — выпалил Давид, чувствуя, как глупо и по-детски это звучит. — И чем же она занята сейчас? — бровь Корбина изогнулась в издевательском удивлении. — Отчетами, которые горят? Микаэль, подтверди, у нее критичный дедлайн по документам? Микаэль перевел на Давида взгляд, полный свинцовой укоризны. — Документация подождет. Идите. Давид стоял и смотрел, как они уходят вдвоем. Как Одри что-то увлеченно втолковывает новому напарнику, как Корбин, якобы чтобы расслышать ее слова сквозь уличный гул, склоняется почти к самому ее виску, и как она — о, это резануло больнее всего — отвечает ему коротким, но искренним смешком. Кружка в его пальцах пошла тонкой паутиной трещин и с тихим звоном лопнула. — Ты бы с инвентарем поаккуратнее, — прошелестело откуда-то сбоку. Фелония материализовалась за его спиной с грацией призрака, присела на край его стола, заглядывая снизу вверх в его окаменевшее лицо. — Сейчас лопнешь от злости, а мне потом убирай осколки. — Я в полном порядке. — Ты позеленел. — Я демон. Мы не зеленеем. — Сегодня ты исключение. — Она усмехнулась, и в ее кошачьих глазах заплясали бесенята. — Послушай, всего две недели. Это не вечность. Переживешь. — А если мое терпение лопнет раньше? — Тогда будешь выяснять отношения с ней вечером, — Фелония подмигнула. — У тебя это всегда выходит весьма... убедительно. Давид перевел тяжелый взгляд на дверь, за которой скрылась Одри. — Две недели, — повторил он, смакуя каждое слово как проклятие. — Я это запомню.

†††

Они вернулись ближе к восьми вечера. Давид сидел в опустевшей приемной, делая вид, что погружен в изучение кипы бумаг. На самом деле он просто пялился в одну точку, прокручивая в голове десятки сценариев, один другого кровожаднее. Скрип входной двери заставил его мгновенно вскинуть голову. Одри выглядела смертельно уставшей, но спокойной, словно провела день не в погоне за неизвестным объектом, а в библиотеке. Корбин стоял чуть поодаль, в дверях кабинета Микаэля, и обсуждал с шефом какие-то детали завтрашнего выезда. — Значит, в семь утра, — донесся до Давида его бархатистый голос. — Я заеду прямо к подъезду. — Договорились. Корбин бросил короткий взгляд в сторону приемной, наткнулся на свинцовый взгляд Давида, усмехнулся краем губ и вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма. — Ну? — Давид оказался возле стола Одри в два широких шага. — Как прошел первый день великого обучения? — Вполне продуктивно, — она собирала вещи, не поднимая глаз, словно чувствовала, какая буря назревает. — Он действительно разбирается в своем деле досконально. — Я обратил внимание на то, в чем он разбирается. — И на что же? — На то, как он на тебя глазеет. Рука Одри с сумочкой замерла в воздухе. Она медленно подняла голову и встретила его взгляд — упрямый, горящий мрачным огнем. — Давид, прошу тебя, только не надо начинать эту песню. — Я не пою, я констатирую факты. — Он смотрит на меня как на сотрудника, с которым ему предстоит работать. Это нормально. — Нормально? — он сделал шаг, сокращая расстояние до опасного минимума. — А когда он «случайно» касался твоего плеча, объясняя маршрут по карте — это тоже входило в программу обучения? — Он показывал перекресток. Это было мимолетное касание. — Трижды. Я считал. — Ты вел статистику? — в ее голосе прорезались нотки усталого сарказма. — Я всегда веду статистику, когда дело касается тебя. Одри шумно выдохнула, закидывая сумку на плечо. — Я еду домой. — Я провожу. — Не стоит, я вызову машину. — Я сказал — провожу, — в его голосе не было просьбы, только спокойная, непоколебимая уверенность собственника. Она посмотрела в его глаза и увидела там нечто, что заставило ее внутренне сжаться — не страх, а острое, щемящее чувство вины за его боль. — Хорошо, — сдалась она тихо. — Пойдем.

†††

В машине воздух звенел от невысказанных обвинений. В лифте они стояли по разные стороны кабины, как боксеры перед гонгом. В прихожей она сбросила плащ, прошла на кухню и налила себе стакан ледяной воды, стараясь унять дрожь в пальцах. Давид не двигался, он стоял у порога, прислонившись плечом к косяку, и просто смотрел на нее изучающим, тяжелым взглядом. — Ты планируешь так и стоять столбом до утра? — спросила она, не оборачиваясь, но чувствуя его присутствие каждой клеточкой спины. — Планирую. — И долго? — Ровно столько, сколько потребуется. Она резко развернулась, облокотилась на столешницу и скрестила руки на груди, выставляя невидимую защиту. — Давид, выкладывай, что у тебя на душе. — Что именно тебя интересует? — То, что написано на твоем лице крупными буквами. Он усмехнулся, оттолкнулся от косяка и начал медленно, крадучись, приближаться. Остановился в полушаге. — И что же, по-твоему, там написано? — Бешенство, — она смотрела прямо, не отводя глаз. — Ты весь день испепелял меня этим взглядом. — Я смотрел не на тебя. Я смотрел на него. — И каков вердикт? — Вердикт неутешителен: меня трясет от того, как он к тебе прикасается, — голос Давида сел, став низким и опасным. — Как он дышит в твоем направлении. Как смеет просто находиться рядом. — Это моя работа, пойми. — Я прекрасно понимаю. — Тогда в чем суть конфликта? — В том, что я все это вижу, — он сделал последний шаг, почти вжимая ее в столешницу. — И абсолютно беспомощен. Я не могу приказать ему не смотреть. Не могу отстранить его от задания. Я могу лишь... ждать. — Ждать чего? — Вечера, — он наклонился к самому ее уху, обдавая шею горячим дыханием. — Когда ты, наконец, вернешься домой. Ко мне. Она замерла, ощущая, как по коже бегут мурашки. — И чем же ты занимаешься по вечерам? — Тем, чем хочу заняться прямо сейчас, — он чуть отстранился, заглядывая в глубину ее зрачков. — Но не позволяю себе, потому что вижу — ты вымотана. — Я действительно устала. — Я знаю, родная. — Но все равно хочешь? — Ты еще сомневаешься? Она смотрела на него долгую минуту, вглядываясь в его напряженное лицо, в желваки, играющие на скулах. А потом просто взялась за ворот его рубашки и с силой притянула к себе. — Тогда не жди. — Совсем? — Ни секунды. Он поцеловал ее. Это был не нежный поцелуй любовника, а жадный, требовательный захват, в который он вложил всю скопившуюся за день ярость и тоску. Его ладони легли на ее бедра, сминая ткань, прижимая ее к себе так, словно он хотел врасти в нее, стать единым целым. — Ты пахнешь чужаком, — выдохнул он прямо в ее приоткрытые губы. — Я пахну уличной пылью и кофе. — И его одеколоном. Я чувствую. Она попыталась возразить, но слова застряли в горле, потому что Давид уже нетерпеливо стягивал с нее тонкий свитер — резко, почти грубо, и тот полетел в угол кухни. — Здесь? — спросил он хрипло, ища подтверждения в ее глазах. — А ты предлагаешь терять время на переход в спальню? — Нет. — Тогда действуй. Он прижал ее к прохладной гранитной столешнице, контраст холода и жара ее кожи заставил ее судорожно вздохнуть. Одной рукой он держал ее за талию, фиксируя, а второй — расстегивал пуговицу на джинсах, сражаясь с молнией. — Ты копаешься, как новобранец, — выдохнула она, нетерпеливо ерзая. — Тише, егоза. — Я хочу тебя. Немедленно. — Я в курсе. Он рывком стащил с нее джинсы вместе с бельем, усадил ее на холодный камень. Она тут же обхватила его бедра ногами, притягивая к себе, стирая последние миллиметры расстояния. — Давид… — М-м-м? — Прекрати смотреть и начни действовать. — Не могу оторвать взгляд, — он провел костяшками пальцев по внутренней стороне ее бедра, заставляя кожу покрыться мурашками. — Ты невероятно красивая. Сейчас — особенно. — Ты говоришь это каждый раз. — И буду повторять до скончания веков. Он опустился перед ней на одно колено, поцеловал сначала колено, затем — дорожку вверх по бедру, пока не добрался до самой горячей, самой чувствительной точки. Она закусила губу, чтобы не закричать, запрокинула голову, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. — Тише, — шепнул он, не отрываясь от своего занятия. — Стены здесь тонкие. — Мне плевать на соседей. Он усмехнулся, и вибрация его смеха прошла сквозь нее электрическим разрядом. Она слышала только рваный ритм своего дыхания, его дыхания, и влажные, откровенные звуки, от которых краска заливала лицо даже в полумраке кухни. Она чувствовала его язык, его пальцы, его неутолимый голод — и отвечала такой же жадностью, подаваясь навстречу каждому движению. — Я на грани, — выдохнула она, чувствуя, как мир начинает плыть. — Еще рано. Он резко поднялся, подхватил ее на руки, как пушинку, и понес в спальню. Опустил на прохладные простыни, навис сверху, заслоняя собой весь мир. — Вот теперь пора. Он вошел в нее медленно, с оттяжкой, дразня, и она зашипела сквозь стиснутые зубы. — Двигайся, Давид. — Командуешь? — Да. И побыстрее. — Слушаюсь. Он начал двигаться. Сначала тягуче, изучающе, затем — наращивая темп, входя в тот самый бешеный ритм, который сводил ее с ума, который знал только он один. — Ты только моя, — выдохнул он, и слова впечатывались в ее кожу с каждым толчком. — Навсегда. — Навсегда, — эхом отозвалась она. — Никто не смеет даже смотреть. — Никто. — Только я. — Только ты. Она кончила первой, с громким, протяжным стоном, впиваясь ногтями в его лопатки, оставляя на коже алые борозды. Он последовал за ней через несколько секунд, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи, заглушая собственный стон. Они лежали, переплетенные мокрыми от пота телами, тяжело дыша, и мир за окном постепенно обретал очертания. — Я тебя ненавижу, — выдохнула она, но в голосе не было злости, только бесконечная усталость и нежность. — Обманываешь. — Ну, совсем чуть-чуть. — И за что же такая немилость? — За то, что ты прав, — она повернула голову и посмотрела в его потемневшие глаза. — Я действительно твоя. Полностью и безоговорочно. И от этого никуда не деться. Он усмехнулся уголком губ и невесомо поцеловал ее в висок. — Терпи. — Буду терпеть. — Я тоже буду, — сказал он тихо. — Ты о чем? — О том, что каждую ночь, пока этот «уникум» рядом с тобой, я буду сходить с ума от бессильной злобы. — Это всего лишь две недели. — Я отсчитываю часы. — Выдержишь? — Куда я денусь. Она улыбнулась, закрывая глаза и чувствуя, как сон мягко накрывает ее. — Я люблю тебя, Давид, — прошептала она уже на грани яви. — Я знаю. — Просто хочу, чтобы ты помнил об этом, что бы ни случилось. — Я помню. Всегда помню.

†††

Утром ее вырвал из объятий сна резкий рингтон телефона. — Одри, привет, — голос Корбина в трубке звучал до тошноты бодро и свежо. — Я стою у твоего подъезда. Ты готова к выходу? — Буду через пять минут. — Жду. Она отключилась и повернулась к Давиду. Тот лежал с открытыми глазами, неподвижно глядя в потолок. — Ты слышал? — Его слышал весь квартал. — Мне пора идти. — Иди. — Давид… — Я сказал — иди, — он повернул голову и встретил ее взгляд. В его глазах больше не было бури, только тихая, осознанная решимость. — Иди и учись. Покажи ему, что ты лучшая. — Ты странно спокоен. — Я переосмыслил кое-что за ночь, — он сел на кровати, потянувшись за ее рукой. — Две недели — это не приговор. Я справлюсь. А он… — усмехнулся, и в этой усмешке мелькнула прежняя искра превосходства. — Он всего лишь временный наставник. Инструмент. — Ты серьезно? — Абсолютно, — он поцеловал ее плечо. — Беги. Вечером расскажешь мне все, чему научилась. В мельчайших подробностях. — Со всеми техническими деталями? — С самыми сокровенными деталями, — уточнил он, прищурившись. Она тихо рассмеялась, выбираясь из постели. Уже спускаясь в лифте, она поймала свое отражение в зеркальной панели. На губах играла улыбка. Глупая, счастливая улыбка. Дурак. Ее дурак. Самый родной.