Draping

— Нет.       Вот это — оно не в физическом. Не в механике. Не во фрикциях, не в трении, не в толчках.       Оно во взгляде. Шалом, масляном, оголодавшем взгляде — и легком изгибе пухлых чувственных губ. — Почему?       Подходит ближе, попирает все грани приличия. Загоняет в угол. От природы наглый и дерзкий, с недавнего времени — властный. Искушающий. Сразу бросает в жар: то ли потому, что тело напротив пышет силой, молодостью и красотой, то ли потому, что голоса вокруг тише не становятся — в бальной зале душно и тесно, горячий воск падает с монструозных подвесных канделябров, безвкусное золото и камни слепят фальшивыми теплыми бликами, взопревшие ноги местного бомонда отбивают бойкий ритм заморской польки — а они, словно школьники, прячутся за бархатной портьерой.       Очень, очень мало воздуха. Жарко. Шея липкая от пота, между ягодиц — влажно.       Как же хорошо он пахнет. — Почему? — Мы не одни. — Могу всех прогнать, только пожелай. — Не дури.       У него большая, широкая, горячая ладонь, и на промежность она ложится так правильно, что ноги мгновенно подкашиваются; тело прошибает дрожью, разум пустеет, голоса совести и здравого смысла слабеют до жалкого, нуждающегося хныканья — и он взаправду хнычет, требовательно о партнера потираясь и выгибая — по мере возможностей — больную спину.       Больше. Нельзя, но нужно. Пусть услышат, пусть знают — еще. Еще. Еще.       Ближе.       От жара голова идет кругом, волосы липнут к шее и ко лбу, глаза закатываются. На красивом, лощеном лице визави расцветает самодовольная ухмылка, а после звонко лязгает расстегиваемая пряжка — и последняя, неуклюжая, наигранно-отчаянная попытка: — Постой, мы не… Мхмх!       Он злится, а потому целует грубо, глубоко, нетерпеливо; язык влажный, гибкий, жадный, дыхание отдает сладким шампанским, обыкновенно нежные касания причиняют боль и распаляют до черных мушек перед глазами — все плывет, все тает, живот сладко тянет, в штанах очень, очень тесно.       Пульсации. По всему телу — от влюбленного сердца до взбухшей головки члена — пульсации. Хорошо. Приятно. Жарко.       А глаза у него темные-темные, почти незнакомые. — Идиоты, — хрипит он, и ловкие пальцы соскальзывают под пояс брюк, — все вокруг — идиоты. Я от них устал. Плевать, что скажут — ты мой. И никуда от меня не денешься. Пускай наблюдают — и пускай подавятся.       Сухая обжигающая ладонь обхватывает колом стоящий член, и унизительно-тягучий стон приходится прятать в чужом плече; большой палец скользит по головке, прямо по щели, размазывая смазку и предэякулят, и перед глазами взрывается фейерверк — нужно жестче-жестче-жестче; в одно движение он оказывается лицом к стене, чувствует, как штаны стягивают вместе с позорно промокшим бельем, покорно посасывает поднесенные ко рту пальцы и вновь пытается соблазнительно выгнуться, но получает хлесткий шлепок по заднице. — А ну-ка, — голос позади надтреснутый и сиплый, будто простуженный, — кто разрешал?       Это он несерьезно — это из-за спины. И ноги. И общей утомляемости. Это вид заботы — через ругань и приказы. Но он такой не всегда — лишь когда устает и взволнован.       Сердце сладко-сладко ноет. — Тогда не дразнись, — чуть распрямиться, и чувствительная головка упирается в свежевыкрашенную стену, бесстыдно ее пачкая; он хнычет и ерзает, забывшись, даже притирается: — Ты мне нужен.       Сзади резко, голодно выдыхают, и через мгновение горячие влажные пальцы — когда успел? — мягко растягивают вход. Звуки будоражат: он полон с прошлой ночи, а потому пошло хлюпает и чавкает, и ноги мелко подрагивают от осознания собственного блядского бесстыдства — хорошо, хорошо, хорошо. Другая рука многообещающе скользит по животу — он жалобно стонет и дергано подмахивает бедрами, насаживаясь на пальцы, — но застывает где-то в районе пупка. Ювелирно-деликатно расстегивает перламутровые пуговицы рубашки и нежно, почти благоговейно касается окапанной потом кожи груди — очерчивает пластины корсета, дразнит коротким ногтем возбужденный сосок, широко накрывает слабые мышцы и собственнически сжимает несколько раз. На ухо низко, измученно рычат: — Вот же, — ласкающие руки разбиты лихорадочной дрожью, — чтоб тебя.       Со спины наваливаются ненасытно, требовательно, одичало; пижонские штаны, судя по приглушенной ругани, сдирают резко и неуклюже, так, что те сползают до колен, но плевать на нелепый вид. Крупная малиново-алая головка раздвигает податливые мышцы, и член входит глубоко, до упора, до мокрого, пошлого шлепка яиц; стон прячут в покрытой мурашками шее — и тут же ее кусают, принимаясь двигаться рвано, быстро, алчно, по-звериному исступленно; мощные руки стискивают хрупкое тело и слегка приподнимают, принимая на себя весь вес, и на крупный, увитый взбухшими синеватыми венами член его буквально нанизывают — голова приятно тяжелеет, откидывается на чужое плечо, рот растягивается в блаженной, одурелой, сытой улыбке.       Жарко. Мокро. Громко. Еще-еще-еще.       Пахнет свежим потом, пахнет семенем и сексом; больную ногу бережно сгибают, держат на сгибе локтя, отчего толчки становятся глубже и ощутимее, из груди вырываются бессвязные всхлипы и бестолковое мычание; требующий внимания член унизительно-сладко течет и покачивается в такт рывкам, но сил помочь себе нет — да и, наверное, не нужно.       Он и так… Еще немного… Больше, больше, больше… — Мой хороший, — ухо липко, хищно облизывают. — Мой послушный. Давай, детка, покажи, что хочешь — потрогай себя. — Дж... Дже… — Тише, родной, тише, — толчки чуть замедляются, и он недовольно пищит. — Это только для нас. Ты и я. Не стесняйся.       Рука тяжелая, словно весит несколько тонн, но он все равно неуклюже обхватывает покрасневший ствол кулаком и, откинувшись на широкую горячую грудь, медленно себе ласкает; партнер выцеловывает ему шею, обжигая покрасневшую кожу влажным дыханием, а потом нетерпеливо накрывает ладонь своей — шепчет: — Сейчас, радость моя, — и буквально за пару фрикций доводит до оргазма: волна удовольствия затапливает все тело, член пульсирует, пальцы подгибаются, голова одурманено пустеет.       Он громко выдыхает, смакуя накатившую негу; чуть расслабляется и понимает, что партнер еще не закончил, но близко. — В меня, — слабо требует и сжимается, когда толчки пульсирующей плоти становятся совсем уж рваными; партнер хрипло рычит и загоняет член до упора, утыкается мокрым лицом в его макушку и обильно изливается — важное хлюпанье сопровождает затихающие движения.       Тяжело. Жарко. Мокро. Сыто. — Люблю тебя. — Я тоже.       С места не сдвинуться. Ноги трясутся у обоих. Одежда изгваздана в хлам. — Гости… — К черту.       Поцелуй — сытый, полный принятия и взаимного обожания. Усталый. Нежный. — Домой? — Домой.       Осталось только выбраться из этой поганой портьеры.