Шёлк и пепел

Всю эту абсурдную идею балов-маскарадов Дэвид не выносил. Однако он ничего не мог с этим поделать. Ему всё равно пришлось бы прийти на этот бал. Не появиться там означало бы проявить неуважение к императору. И вот он здесь, в этой душной толпе, прислонившись к колонне, потягивая слишком сладкое шампанское и мечтая только об одном — о тишине своего кабинета. Зал гремел, словно живое существо, раздутое тщеславием. Хрустальные люстры, заливая всё жёлтым светом, отражались в тысячах стразов на платьях и блестели на позолоте карнизов. Воздух был густым и тяжёлым — сладкий парфюм дам смешивался с запахом воска, винных паров и человеческого жара. Люди были подобны роскошным марионеткам. Вот проплывает, как каравелла, графиня Рейнольдс в маске в виде павлиньего хвоста, усыпанной настоящими опалами — каждый её жест рассчитан на восхищение. Рядом с ней суетится стайка молодых людей в масках волков и фавнов, их нарочито грубый смех — такая же часть костюма, как и рога. Через толпу протискивается толстый советник в маске добродушного Плутоса, бога богатства, но его маленькие глазки за прорезями бегают, высчитывая выгоду. В углу, словно тени, замерли две девицы в одинаковых масках-полумесяцах — их вывезли «в свет», и они, испуганные и заворожённые, не смеют шелохнуться. В галерее играл оркестр, но его едва было слышно за шумом голосов, звоном бокалов и шелестом шёлковых платьев. Всё здесь казалось притворством: улыбки, комплименты, даже складки на бархате. Проявление искренности в этом обществе было бы неуместно. И среди этого хаоса он заметил у окна одинокую женщину. Она была словно глоток свежего ночного воздуха, случайно залетевший в оранжерею. Её неподвижность была не робкостью, а скорее… сосредоточенностью. Пока все вокруг кричали, она молчала. Пока все старались быть в центре внимания, она словно растворялась в тени. У неё были прекрасные тёмные волосы, а из-под маски сверкали изумрудные глаза. Дэвид Ваймак ловко лавировал между гостями, ловя обрывки разговоров: сплетни о чьём-то карточном проигрыше, тонкие намёки на политику, восторженные, но поверхностные возгласы о красоте бала. Наконец он оказался рядом, приблизившись, сделал то, чего никогда бы не позволил себе даже в разговоре со знакомой дамой — заговорил без церемоний, слегка наклонившись к её уху, чтобы перекричать шум этого карнавала. — Прошу прощения за прямоту, но вы, кажется, единственный человек в этой комнате, кому так же скучно, как и мне. Или вы просто наслаждаетесь своим отражением в оконном стекле и находите его более привлекательным, чем наше общество? — Ваша светлость, вам скучно настолько, что вместо юных и неопытных дебютанток вы решили удостоить вниманием меня? — она скривила губы, оборачиваясь к собеседнику. На её вопрос он не ответил сразу. Вместо этого позволил себе короткий, оценивающий взгляд — снизу вверх и обратно. Зелёное платье оттенка лесной глубины контрастировало с бледностью ее кожи. Изумруды на шее и в ушах горели холодным огнем, словно слезы, превращенные в драгоценности. Маска, закрывающая верхнюю часть лица, была из темного бархата, расшитого серебряной нитью — не для веселья, а для тайны. Или для защиты. Ваймак сделал легкий, почти насмешливый поклон, не отрывая глаз от ее лица. Свет софитов ложился на ее скулы, подчеркивая точёный профиль. Горечь в углах губ. Опыт в глубине взгляда, который проглядывал даже сквозь прорези маски. Она была не похожа на других — не на этих переливающихся дебютанток, что порхали по залу, как мотыльки. — Что до возраста и неопытности… Юность — это переоцененная валюта, госпожа. Она легко тратится и редко приносит дивиденды, кроме разочарований. А вот умение смотреть прямо и говорить то, что думаешь… Это гораздо более редкий товар. Особенно здесь. На маскараде, где все стараются кем-то казаться, найти того, кто не боится быть собой — пусть даже этим «собой» будет усталая княжна — уже само по себе событие. Дэвид сделал шаг ближе, так что запах ее духов — что-то горьковатое, вроде полыни и кедра — перебил сладковатую атмосферу зала. — Ваша светлость, не слишком ли вы молоды для таких суждений? — на её лице появилась лёгкая улыбка, которую она поспешно спрятала за веером. — Вы сами не старше выпускниц женских пансионов, — усмехнулась она и покачала головой. — Юн? Возможно, — согласился Дэвид. — Но суждения, госпожа, рождаются не из прожитых лет, а из увиденного. А я, поверьте, видел достаточно, чтобы отличить искусственную позолоту от настоящего золота. Даже если это золото грусти и потерь. Женщина закатила глаза. — Могу я предложить вам прогулку? Галерея, что ведет в зимний сад, почти пуста. Там можно дышать. И говорить. Без этих масок, — мужчина кивнул на толпу, — которые, как мне кажется, вы носите не только на лице. Или я ошибаюсь, и вам интереснее наблюдать, как старики-джентльмены охотятся за свежим мясом? Она кивнула, и Дэвид, взяв её под руку, направился в сад. — Жизнь — это бесконечный карнавал, — мягко улыбнулась дама. — Вы ошибаетесь. Самые настоящие старики-джентльмены ухаживают за молодыми вдовами, которые уже подарили своему покойному супругу наследника, или за теми леди, которые по своей глупости забеременели от какого-то кучера. Они миновали пару влюбленных, прильнувших друг к другу в тени колонны, и вышли в длинную, слабо освещенную галерею. Здесь было прохладно, воздух пахнет пылью, воском и засохшими цветами из стоящих в нишах ваз. Лунный свет лился сквозь высокие стрельчатые окна, серебря наши силуэты на темном паркете. — Вы говорите о стариках-джентльменах и их охоте, — продолжил Ваймак, слегка замедляя шаг, чтобы она могла идти в своем темпе. — Но позволю себе заметить: самая ценная добыча на любом карнавале — та, что не желает быть добычей. Та, что наблюдает за охотниками с холодным любопытством биолога, препарирующего редкий вид жука. Как вы, например. Он остановился у одного из окон, выпустил ее руку и жестом пригласил посмотреть вниз, на темные сады, утопающие в ночи. — Вы не ищете возлюбленного. Вы ищете… что? Спасения от одиночества? Или просто тихое место, где можно, наконец, снять маску и перевести дух? Мужчина обернулся к ней, прислонившись спиной к холодному каменному откосу окна. Свет луны падал на его лицо, оставляя его половину в тени, делая его собственную маску — простую черную полумаску из лакированной кожи — похожей на часть его естества. — Вы ошиблись в одном, госпожа. Я не старый джентльмен. И мне не нужен наследник. Мне интересна история. А у вас, я чувствую, их — целый сундук. И мне любопытно, какую из них вы решите рассказать первому незнакомцу. Если, конечно, решитесь. — Биолог? — женский смех наполнил помещение, и княжна, прикрыв рот рукой, слегка размазала помаду. На её пальцах остался след от кровавой мази, и она прислонила их к щеке собеседника. — Я не ищу спасения, ваша светлость. Мне оно не нужно, а вот развлечения... Она покачала головой, опираясь руками о перила балкона. Её взгляд был устремлён в небо, на звёзды. Видимо, они были ей по душе. — Истории? Боюсь, вы обратились не по адресу, ваша светлость. Вы, вероятно, перепутали меня с путешественником, — с улыбкой произнесла она. — Единственное, о чём я могу вам рассказать, — это о том, как сохранить японский шёлк в условиях нашей погоды. — Вы ошибаетесь, — мягко возразил темноволосый, следя, как лунный свет играет в изумрудах на её шее. — К путешественнику я бы обратился с вопросами о дорогах и картах. К женщине, чей взгляд знает цену вещам и молчанию — с вопросами о людях. Но раз уж вы настаиваете на шёлке… Он сделал шаг, чтобы встать рядом с ней у парапета, плечом к плечу. Их тени слились в одну на каменной кладке. — Сохранить японский шёлк в наших условиях? Хранить его нужно в темноте и сухости. Завернутым в мягкую, дышащую ткань, вроде того же муслина. Подальше от солнца, которое выцветит краски, и от сырости, которая погубит волокна. Его нельзя стискивать в сундуках — он требует простора, чтобы дышать. Почти как некоторые люди. Он обернулся к ней, опершись локтем о холодный камень. Его голос стал ещё тише, интимнее, будто они делились государственной тайной. — Но вы не о шёлке, госпожа. Вы хотите знать, кто нынче в фаворе? Чья репутация трещит по швам? Кто спит с кем за спиной супруга? — Дэвид позволил себе короткую, понимающую усмешку. — Это легко. Графиня из дома Джонсон — страстная поклонница спиритизма и молодого медиума. Лорд Спиртс проиграл в карты состояние своей жены, и теперь она вынуждена продавать фамильные бриллианты через подставных лиц. А самая сочная сплетня… что принц, наш хозяин, завёл роман с женой испанского посла. Это всё — пыль. Звенящая, блестящая, но пыль. Он наклонился чуть ближе, так, что их маски почти соприкоснулись. — А вот что действительно интересно… Интересно, почему вдова японского «принца», Кейли Морияма, младшая дочь герцогства Дэй, чей траур закончился лишь сегодня, появилась на балу не в безликом чёрном, а в зелёном — цвете надежды, жизни и… новой игры. Интересно, кто тот человек, что заставил её выйти из тени, и что она намерена найти в этой толпе масок, кроме пыльных сплетен. Вот о чём хочется спрашивать. Шёлк, госпожа, — это лишь обёртка. Меня же интересует содержимое. Он отступил на шаг, дав ей пространство, но не отпуская взгляда. — Или мы всё же вернёмся к обсуждению погоды? Я слышал, к утру ожидается дождь. Женщина не переставала улыбаться, но было заметно, что она испытывает неловкость. Она старалась скрыть свою личность, но этот настойчивый незнакомец все равно её раскусил. — Вы забываетесь, ваша светлость, — уже более уверенно произнесла она, наклоняясь к его губам. — Мы на карнавале, и наши личности должны оставаться в тайне. Неужели вы хотите испытать на себе гнев императора? — Кейли с улыбкой откинула голову назад. — Самое время для прогулки, не правда ли? — спросила она, склонив голову набок. Её вздох был горячим, он коснулся его губ, как обещание. Шок в её глазах сменился азартом, тем самым, что заставляет сердце биться чаще, а разум — отключиться. Он видел, как она кусала губы, как трепетала грудь под бархатом. Она была жива — по-настоящему жива — впервые за долгое время. И это было прекраснее любой маски на этом балу. Когда она шептала ему о гневе императора, её губы снова оказались в опасной близости. Улыбка, которая скрылась за веером, была слышна в её голосе. Она играла. Наконец-то играла, а не отбивалась. И это было куда интереснее. — Вы правы. Карнавал. Тайна, — кивнул Ваймак, и его рука сама собой легла поверх её, всё ещё сжимающей веер. Он не стал её сдерживать. — Гнев императора — это слишком громко для такого тихого уголка. Давайте лучше поговорим о чем-то более личном. Например… о том, почему вы так боитесь, что вашу личность узнают? Что скрывает эта маска, кроме красивого лица? Разочарование? Страх? Или… скуку по настоящей жизни, которой так и не случилось? Мужчина не стал ждать ответа. Вместо этого мягко, но уверенно повёл её дальше по галерее, прочь от окон, в сторону тёмной арки, ведущей в зимний сад. Воздух там уже ощущался — влажный, тяжёлый, пахнущий землёй, сыростью и… свободой от посторонних глаз. — Прогулка — прекрасная идея, — сказал он уже чуть громче, но всё ещё для неё одной. — Но знаете, что на карнавале ещё интереснее, чем сохранять тайну? Это рискнуть её приоткрыть. Одному-единственному человеку. Ради азарта. Ради… возможности быть не вдовой, а просто женщиной. Хотя бы до рассвета. Или вы уже забыли, как это? Дэвид остановился на пороге сада. Из темноты доносился тихий плеск воды в фонтане и шелест листьев. Здесь их точно никто не услышит. — Я слышал, что вам нравятся разнообразные развлечения. Позвольте предложить вам одно из самых опасных — самую скандальную сплетню этого вечера. Только между нами. Я начну первым, — он сделал паузу, чтобы его слова звучали значимо. — Я здесь не ради связей или желания угодить императору. Я пришёл сюда, потому что был уверен, что на этом балу встречу кого-то, кому, как и мне, здесь невыносимо душно. И, кажется, я нашёл её. Он слегка наклонился, чтобы его слова прозвучали как доверительный секрет, жаркий и обжигающий: — Теперь ваша очередь. Кто вы, когда никто не видит? И чего вы боитесь больше всего — что вас узнают… или что так никто и не узнает никогда? Она сделала несколько шагов вперёд. Спустя мгновение её тёмная перчатка упала на чужое плечо, а пальцы Кейли скользнули по каменной колонне. — Вы так наивны и неопытны, если думаете, что кто-то вроде меня будет откровенничать с малознакомым господином, — с улыбкой произнесла девушка, обходя своего спутника. — Вам ведь известна моя личность, не так ли? А я... Впрочем, нет. Я не хочу знать вас, — пожала плечами леди и ловким движением руки достала портсигар из его одежды. — Позволите даме? Не дожидаясь ответа, она открыла портсигар. На её лице появилась улыбка: зажигалка была встроена. Секунда — и Кейли уже сидела у фонтана, наслаждаясь курением. Однако дым, обжигая горло, вызвал у неё несколько приступов кашля. — Думаю, вам достаточно взглянуть на мою перчатку и увидеть, что портсигар пуст, чтобы понять, кто я, — произнесла Кейли с лёгкой грустью в голосе. — В этом обществе я уже никто. — Она похлопала по свободному месту рядом с собой, приглашая собеседника присесть. — Когда-то давно я была самой яркой дебютанткой сезона: прекрасное лицо, идеальные манеры и огромное желание танцевать. После первого же бала кавалеры выстраивались в очередь, чтобы записаться на танец со мной, и это было очень весело. Но теперь... Я словно невидима для окружающих. Я вдова, и ни молодые повесы, ни пожилые джентльмены не проявляют ко мне интереса. Он не остановил её, когда она вытащила портсигар. Напротив — он наблюдал. С холодным, аналитическим интересом учёного и с горячим любопытством мужчины. Её движения были резки, почти грубы, но в них сквозила отчаянная грация. Когда она закашлялась, ему вдруг захотелось вырвать у неё эту сигарету и бросить её в воду фонтана. Но он сдержался. Вместо этого Дэвид подошёл и, сняв с плеча её перчатку, медленно, чувствуя каждую нить шёлка, спрятал её во внутренний карман сюртука, прямо у сердца. — Достаточно, — тихо согласился мужчина, опускаясь рядом с ней на холодный камень. — Чтобы понять, кто вы в их глазах. Но недостаточно, чтобы понять, кто вы для себя. «Никто» в обществе — это зачастую самый интересный кто-то за его пределами. Дэвид Ваймак взял у неё из пальцев портсигар, пока она курила. Провёл по нему большим пальцем, словно читая невидимые письмена. — Прекрасная дебютантка, — начал он, глядя не на неё, а на круги, расходившиеся по воде. — Та, что сводила с ума кавалеров. Она была идеалом. Но идеалы скучны. Они как эти статуи — прекрасны, но холодны и… предсказуемы. А вот вдова, что курит у фонтана, крадя портсигары у незнакомцев… Которая носит зелёное на карнавале и знает толк в японском шёлке… Которая может одним взглядом отмерить дистанцию между людьми и одним жестом её уничтожить… Вот это уже интересно. Это живое. Это настоящее. Он обернулся к ней. Дым от её сигареты вился между ними, как призрачная ширма. — Вы не хотите меня знать, потому что боитесь разочароваться. Потому что я могу оказаться кем угодно — шпионом, авантюристом, просто скучающим аристократом. И тогда ваша маленькая ночная авантюра превратится в очередную светскую историю. Но позвольте вам кое-что сказать, госпожа «Никто». Иногда единственный способ снова стать «Кем-то» — это рискнуть рассказать свою историю тому, кто не станет судить по прошлым титулам. Тому, кто видит не вдову, а женщину, которая до сих пор помнит, как пахнет свобода. Даже если этот запах смешан с табаком и грустью. Ваймак слегка коснулся её руки — той, что лежала на коленях, — кончиками пальцев. Нежно, почти невесомо. — Я не прошу откровений. Я предлагаю обмен. Вы даёте мне один вопрос. Всего один. На который ответите честно. А я дам вам то, чего вам сейчас не хватает больше всего. Не сплетню. Не обещание. А одну, единственную, чистую правду о самом себе. Такую, что, если бы её узнали здесь, мне пришлось бы бежать из этой страны быстрее, чем вам от семьи вашего покойного мужа. Согласны на столь опасную сделку? — Вы, наверное, замечали, как люди стараются соответствовать ожиданиям общества? Они стремятся быть идеальными, и им это нравится, — Кейли горько усмехнулась. — Им хочется быть в центре внимания, получать приглашения на балы и вечера, быть в центре восхищения публики... Но... есть люди, которым всё это нужно лишь потому, что так принято. И они это скрывают. Это так глупо, не правда ли? Я тоже хочу быть в центре внимания, но если бы я подошла к какому-нибудь джентльмену и сказала об этом, он бы покрутил пальцем у виска и подумал, что я высокомерная и самовлюблённая. Но вы не такой. Вы для меня не джентльмен. Кейли с игривой улыбкой взглянула на небольшой бугорок, образовавшийся под чужой одеждой от её перчатки. Он был настолько незначительным, что обычный человек мог бы и не заметить его, если бы не складки ткани. — Идеал, ваша светлость? — произнесла она, облизывая губы и выбрасывая сигарету под тёмный куст. — Он недостижим. Идеал создан для того, чтобы вызывать восхищение, трепет сердца и обмороки у женщин. И многие не признают этого. Глупцы, не правда ли? Она вздохнула. — Какой смысл мне верить вам? — произнесла она, — Если я скажу вам что-то, то завтра об этом узнает вся округа. Вы забываетесь, ваша светлость. Помимо того, что вы знаете меня, у вас есть ещё одно преимущество — вы мужчина. — Она горько улыбнулась. — Холостому и привлекательному юноше поверят с гораздо большей вероятностью, чем вдове, которая давно не была в обществе. Кейли с грустной улыбкой смотрела на незнакомца. Она не плакала, лишь пожирала его глазами с ног до головы. Леди протянула руку без перчатки и стёрла остатки помады с чужой щеки. — Я совру, если скажу, что не буду грустить без вашего общества, но.. — она всё же улыбнулась, — вам следовало бы порадовать дебютанток своим вниманием. Не вы ли самый завидный жених сезона? Её слеза на маске была точнее любого признания. Её слова — горькими и острыми, как осколки того хрустального мира, из которого она выпала. А её взгляд… её взгляд пожирал его с холодным, почти отчаянным голодом. Не тело, а саму суть. Когда её пальцы коснулись его щеки, чтобы стереть след помады, Дэвид почувствовал не кожей, а чем-то глубже. Это был не жест близости. Это был жест прощания. И это… нет, это его не устраивало. — Вы ошибаетесь, — сказал он, и его голос потерял все оттенки светской игры. В нём осталась только плоская, голая сталь. — Я не считаюсь завидным женихом. И я не для дебютанток. Ваймак поймал её руку, ту самую, что только что коснулась его лица, и удержал её. Нежно, но так, чтобы она не могла легко вырваться. — Причина проста. У меня нет состояния. Только титул, старый, как эти камни, и долги, которые этому титулу соответствуют. Моя фамилия — это красивая пустая раковина, которую все обсматривают, но никто не хочет поднимать, потому что знает — внутри нет жемчужины, только песок. Я здесь не для того, чтобы жениться. Я здесь, чтобы найти кого-то вроде себя. Кого-то, кого общество уже списало со счетов, но кто ещё не списал себя. Дэвид выпустил её руку и медленно, намеренно медленно, начал расстёгивать пуговицы на своём сюртуке, прямо там, где лежала её перчатка. Не до конца, лишь приоткрыв камзол и жилет под ним. — Вы говорите о преимуществах. Вот вам моё. Самая опасная правда, которую я могу вам дать. Я здесь под чужим именем. Не тем, что вписано в приглашение. Моё настоящее имя связано с одним… старым политическим скандалом. Тем, что чуть не стоил головы моему отцу. Если это станет известно, «завидный жених» в одночасье станет прокажённым, с которым не сядет за один стол даже самый отчаянный картёжник. Теперь у вас есть моя тайна. Та, что стоит репутации, а может, и больше. Он снова застегнул сюртук, скрывая признание вместе с тканью. — Теперь мы квиты. У вас — моя честь. У меня — ваша перчатка. И мы оба — «никто» в этом блестящем мире. Поэтому ваш вопрос, — он посмотрел ей прямо в глаза, — задавайте. Я обещал честный ответ. А после… после вы решите, хотите ли вы, чтобы я ушёл к «дебютанткам», или чтобы эта ночь, эта странная встреча двух призраков на карнавале, длилась ещё немного. Женщина потянулась к камзолу незнакомца, но остановилась, не коснувшись его. Она опустила руку на колено и сжала его, чувствуя приятную ткань. — Вопрос?.. Думаете, легко говорить с человеком, когда более пяти лет я общалась только с немыми стенами? — она улыбнулась. — Могу я задать вам любой вопрос? Конечно, было бы банально спрашивать, откуда вы меня знаете, не так ли? Поэтому... — она усмехнулась и взяла его руку, направив её в небо. — Вы любите наблюдать за звёздами? Мой покойный муж был страстным астрономом и обожал созвездия, а я... Постоянно уклонялась от этих бесед. Мне неинтересны звёзды сами по себе, мне нравится просто наблюдать за ними. Они же так похожи на людей! — она внезапно рассмеялась. — Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей, не так ли? Не стесняйтесь, я не обижусь. — Люблю ли я звёзды? — переспросил Ваймак. — Я ненавижу их. Ненавижу той тихой, беспомощной ненавистью, которую испытываешь к чему-то прекрасному и абсолютно безразличному. Они холодны. Они точны. Они подчиняются законам, которые мы лишь смутно понимаем. В них нет места нашим глупым страстям, нашим траурам, нашим маскарадам. Глядя на них, я чувствую себя ничтожным. И в этом есть своя… свобода. Он повернул голову к ней. В темноте сада её лицо было бледным пятном, а глаза за маской — двумя тёмными безднами, в которых, однако, теплился отблеск далёких светил. — Ваш муж, Тэцудзи, искал в них порядок, математическую гармонию. А вы… вы видите в них людей. Мерцающих, далёких, связанных невидимыми нитями созвездий-судьб. И это гораздо мудрее. Потому что, глядя на Плеяды, можно представить себе семь сестёр, сплетничающих на небесном балконе. А Орион — вечный охотник, который так и не догнал свою добычу. Как и многие здесь, внизу. Дэвид Ваймак наклонился чуть ближе. — Вы не уходили от бесед. Вы просто говорили на другом языке. Он — на языке чисел и траекторий. Вы — на языке историй и душ. И сейчас, — его голос стал совсем тихим, — я бы отдал всё своё мнимое состояние, всё своё прошлое и будущее, чтобы услышать, какую историю вы видите в этих звёздах сегодня. Какую историю… о нас двоих, двух призраках у фонтана. Не для астронома. Для того, кто умеет просто смотреть и чувствовать. — Вы думаете, что наша история достойна того, чтобы существовать? Ах, ваша честь, какова вероятность, что мы встретимся вновь? — с улыбкой спросила она, нежно поглаживая его щеку. — Вы здесь под другим именем, а я даже не знаю вашего. И нет надежды, что меня пригласят куда-то ещё, — покачала она головой. Её тонкие пальцы проникли под ткань маски. — Вы позволите? Всё равно вы мне неизвестны. Её пальцы под маской были холоднее звёзд, но касание обжигало, как пламя. Она искала под тканью не лицо — а правду. Последнюю грань между игрой и реальностью. И он позволил. Позволил, потому что сам уже давно перестал понимать, где в этом вечере заканчивается его роль и начинается он. — Достойны ли мы истории? — прошептал он, чувствуя, как её кончики пальцев скользят по его коже. — Каждая встреча — это история. Даже если её никто не запишет. Даже если она длится лишь от одного вальса до рассвета. А встреча двух людей, которые друг для друга — единственные настоящие лица на всём этом маскараде… Это уже легенда. Дэвид не отстранился, когда она затеяла свою опасную игру. Наоборот, его рука поднялась и накрыла её ладонь, прижимая её сильнее к своей щеке, будто запечатывая этот миг. — Вероятность нашей новой встречи… — Ваймак усмехнулся, и звук вышел горьковатым. — Если бы я верил в вероятности и расчёты, я бы сейчас торговал акциями, а не воровал минуты у чужой вдовы в тёмном саду. Но я верю в другое. В то, что когда две одинокие души находят друг друга в кромешной тьме этого карнавала… они уже не могут просто разойтись, как незнакомцы. Потому что теперь они знают, что они оба существуют. Что есть кто-то, кто дышит тем же воздухом отчаяния и надежды. Это знание… оно меняет всё. Оно либо становится якорем, либо раной. Но оно уже не отпустит. Мужчина медленно, давая ей время отпрянуть, сам поднял руку к её маске. Не к завязкам, а к бархатной поверхности, повторяя её жест. — Вы говорите, не знаете меня. Но знаете самое главное. Вы знаете, что я вижу вас. Не титул, не траур, не зелёное платье. А ту самую женщину, что может испугаться и тут же полезет снимать маску с незнакомца. Которая курит, кашляет и всё равно затягивается снова. Которая ненавидит звёзды за их безразличие, но всё равно ищет в них человеческие истории. Разве этого мало? Разве это — не самое настоящее лицо, какое только может быть? Его пальцы замерли у края её маски, не сдвигая её, просто ощущая фактуру. — А теперь ответьте. Вы действительно хотите снять её? Увидеть ещё одно лицо, которое завтра может оказаться пустым местом в светской хронике? Или… может, оставить маски на месте? Чтобы этот миг, эта ночь остались совершенными и законченными, как стихотворение, которое нельзя дописывать. Чтобы мы навсегда остались для друг друга тайной у фонтана, а не ещё одним разочарованием в череде утренних реалий. Он замолчал, дав тишине сада вступить в переговоры. Плеск воды, шепот листьев, далёкая музыка — всё это было теперь частью их странной, хрупкой вселенной. И в этой вселенной он предложил ей самый опасный и самый честный выбор из всех возможных. Кейли провела языком по небу, а затем по верхней губе. Ей было очень любопытно. Она с нетерпением ждала, когда наконец узнает правду о таинственном незнакомце, и её сердце трепетало от предвкушения. Однако в глубине души она хотела сохранить эту тайну. Пусть они навсегда останутся незнакомцем и незнакомкой на этом балу. Но можно ли считать Кейли незнакомкой? Ведь её личность была известна незнакомцу, и не только её личность, но и вся история, пусть и без подробностей. Внезапно Кейли захотелось сплести их руки и рассказать всё: как её заставили выйти замуж за Тецудзи, как они не любили друг друга, как она отравила его и как оказалась в плену у брата мужа, где провела около пяти с половиной лет. Хоть и светское общество не знало, что именно она убила своего мужа, но его брат Кенго знал об этом и поэтому издевался над ней и держал взаперти. — Ещё одно слово, и я отдам вам всё своё приданное, — с грустью произнесла Кейли. — Я начинаю вас жалеть. Отдам деньги, чтобы вы смогли построить семью и вспоминать меня поздними вечерами, когда ваша супруга задерживается на балу. — Кейли усмехнулась. — Возможно, только так я смогу искупить все свои грехи и стать свободной. Она поднялась с края фонтана, обошла небольшие скульптуры в округе, а затем вернулась к нему. Нежно проведя кончиками пальцев по его руке, она с улыбкой произнесла: — Прощайте, ваша светлость, — сказала она, делая реверанс. — Время пришло. Надеюсь, вы полюбите звёзды.