Весовая категория.

      — Оу, — произносит Джейс.       Вернее, роняет — хамить-то он не собирался, просто растерялся чуток. Ну и, наверное, разволновался.       В хорошем смысле разволновался, разумеется; хотя говорить так крайне, крайне дурно.       «Хорошо — дурно». Парадокс, ха.       С другой стороны, не могло же обойтись без подвоха, верно?       Анкета огромна — написана сухим, ломким канцеляритом, путающим окончания предложений и согласование безликих падежей — и правлена-переправлена целой тысячей зануд из отдела охраны труда; в конце — самое интересное. «С инструктажем ТБ ознакомлен: Имя: Джейс Т. Талис. Возраст: 24 года. Пол: мужской. Статус: альфа. Подпись и расшифровка: прилагаются».       — Опасаетесь, мистер Талис, каких-либо проблем? — Голос мягкий, вкрадчивый, преступно-деликатный, таящий в себе необъяснимую — необъятную — силу; взгляд ровный, ясный, с искоркой смеха на дне.       Вызов. Сплошной и неприкрытый — даже, наверное, оголенный — вызов.       В каждом взмахе ресниц. В каждом жесте. В каждом слове. «С инструктажем ТБ ознакомлен: Имя: Виктор —. Возраст: 25 (26) лет. Пол: мужской. Статус: омега. Подпись и расшифровка: прилагаются».       — Что вы, партнер, — слово еще новое, блеклое, безвкусное; Джейс, качая его на языке, старается звучать нейтрально-вежливо, демонстрирует ровную, белозубую улыбку. — Откуда бы в наш просвещенный век им взяться?       Виктор — воздушно в начале, рычаще-остро в конце — отвечает ему галантным кивком и быстрой, как вспышка, ухмылкой; потом драматично вздыхает и нарочито медленно склоняет голову сперва к левому, а после к правому плечу, изображая великосветскую утомленность и — будто бы между прочим — демонстрируя тонкую, ладную, гибкую шею.       — Приятно работать с воспитанными людьми, — и смотрит с такой неприкрытой провокацией, что у Джейса пересыхает в глотке.       Нет, глазища эти вовсе не золотые — канареечно-желтые. Безумные, хищные, опасные глазища.       И родинки — аккуратные, трогательные, обманчиво невинные родинки. Вот что за человек, а — ловушка на ловушке.       — Взаимно, — Джейс расправляет плечи и выпрямляется во весь рост: это тот редкий случай, когда собственные габариты ему на руку. — Но, разумеется, некоторые правила установить все же придется.       Виктор, не скрываясь, разглядывает его, словно свежевыловленного лосося на рыбном прилавке; после скрещивает ноги, чуть наклоняет вперед корпус и запрокидывает лицо, очаровательно — красная карточка, красная карточка, где судья? — округляя пухлые губы.       — Какие же, партнер?       Не говорит — выговаривает. Голос низкий, мягкий, ударения соскальзывают с гласных, словно шелковое белье со стройных колен куртизанок; «п» взрывная, сильная, иноземная, шипящие шуршат сухой травой и выжженными степями, сонорные громоздятся, как обглоданные ветром утесы, интонации — неизменно восходящие. И все же…       Партнер. Хорошо звучит. Не друг, не товарищ, не напарник.       Виктор — воздушно в начале, рычаще-остро в конце; партнер — тот же принцип.       Хорошо, очень хорошо.       — Обсудим, когда придет время, — вновь улыбается — ска-ли-тся — Джейс.       Протягивает ладонь. Виктор, опираясь на трость, подымается, делает шаг и крепко жмет ему руку — глаза в глаза, глаза в глаза, глаза в глаза.       — Само собой.

      

***

      Они не друзья.       Два, три, три с половиной года бок о бок, и не друзья.       Хотя Джейс пытался. Хотел, чтоб все было честно, по правилам, как полагается: сперва — беззаботное приятельство, после — бескорыстная крепкая дружба, затем… ну, что уж тут.       Виктор кривит губы, морщит нос, недовольно щурится.       — Глупости, — и желтушные глаза прохладно, прозрачно мерцают. — Будь ты мне другом, был бы ты моим партнером?       И ставит шах что на игральной доске, что в разговоре — Джейсу остается только беспомощно вздыхать.       Виктор… это противоречие. Излюбленный Джейсом Парадокс. Упрямство, вызов, подстава — Виктор. Скепсис, вспыльчивость, гордыня — опять Виктор. Вдохновение, страсть, ум, грация, отвага, доброта, щедрость, поддержка, искушение — Виктор, Виктор, Виктор.       Сложная, требующая времени, сил и концентрации ловушка-головоломка; живой, импульсивный, неповторимый в своем «я» гений с ломано-плавным акцентом, привычкой заламывать уголки страниц и медовым — когда еще не совсем проснулся — взглядом.       А Джейс о-бо-жа-ет и головоломки, и мед — ну так, для справки.       Виктор мало на кого похож, во многом благодаря врожденному дару текучести: самого себя, что уж там, изо дня в день переиначивает, перекраивает и перевоспитывает, отрицая прошлую версию как несусветную ересь.       Это не та непостоянность, какая вызывает дискомфорт; это признак быстрого ума и адаптивности, ставшей залогом выживания.       — Не мог я этого сказать, — и звонко, почти надменно щелкает языком, возмущенно вскидывая тонкие, вразлет, брови.       — Да вот буквально вчера, шутишь, что ли?       — Не было такого, и все тут.       Характер мысли — да и настроения — у Виктора амплитудный: восходящий в неописуемые выси по утрам, когда его угощают крепким кофе, кремовыми пирожными и дают единолично разнести в пух и прах несчастный поток с третьего курса, проваливающий лабораторную за лабораторной, и ниспадающий, как пенные гребни прибрежных волн, когда ему дурно, зябко, гадко на душе.       В одном лишь он убежден незыблемо и горячо: великосветский балаган, где, за неимением другой роли, он исполняет соло одноногого канатоходца, есть величайшее зло на всем белом свете.       — Дрянные лицемеры, — ворчит Виктор под нос, растирая ноющее колено: на аудиенции он проигнорировал стул и стоял, вытянувшись по струночке, как оловянный солдатик, несколько часов кряду, — пустолобые златозубые фарисеи! Чтоб я еще раз к этому Совету сунулся!       — Согласен, припозднились, — Джейс зевает и устало потягивается: приталенная шелковая рубашка выскальзывает из-под пояса брюк и бессовестно задирается, обнажая полоску темных, курчавых волос на животе. — Но ты тоже хорош — почему не присел, когда предложили?       Виктор возмущенно вскидывается и пилит Джейса укоризненным, жгучим взглядом — а тот, забывшись, лениво почесывает вспотевшую кожу пресса.       — Потому что Господам Советникам хотелось, чтобы хромой калека-омега восседал на бархатной подушечке и беззаботно хлопал глазками, как и положено всем воспитанным, умненьким, славненьким мальчикам, — Виктор, явно кого-то цитируя, кривится, словно проглотил дольку лимона. — Так бы они ощутили себя щедрыми и благовоспитанными хозяевами, поухаживавшими за несчастным плебеем — а я, как ты понимаешь, костьми лягу, но не доставлю мерзким толстосумам подобного удовольствия.       — Но теперь тебе больно, — замечает Джейс. — Разве сложно было просто подыграть?       — Вот! — Виктор победно вскидывает руку и тычет в партнера пальцем. — Вот он — корень всех проблем! Знаешь, почему мы торчали с этими чванливыми придурками больше трех часов? Потому что ты им подыгрывал, Джейс!       Довольный собой до невозможности, он падает на жесткую софу, сползает по спинке и с блаженным видом вытягивает длинные стройные ноги — на чувственных губах блуждает озорная улыбка.       Джейс, тяжело вздыхая, опускается на стул и кладет локти на спинку:       — Я лишь следовал правилам этикета, Вик.       — Шметикета, — издевательски хмыкает Виктор, забавно морща нос. — Признайся, ты попусту терял время. Казалось бы: зашли, показали чертежи, услышали «да» или «нет», вышли — готово. Тридцать минут, максимум — час, и мы свободны.       — Так не положено.       — О, не положено, ха. Как я мог забыть: куда же мы без всех этих расшаркиваний, лобзаний, любезностей, легких бесед, взаимных реверансов, обсуждения текущего театрального сезона, наигранных охов и ахов, нелепого обморока мадам Сиси, десятиминутного проветривания, пышной подачи десерта, ведь что вы, — он принимается тоненько пищать, — омеги же такие сластены, они совсем-совсем не могут без сахара, нет-нет, а потом никак не обойтись без прогулки в розовом саду, повтора десерта, а еще…       — Звучит как приятный вечер, — чисто из желания подразнить ухмыляется Джейс.       — Звучит как кошмар, — безапелляционно заявляет Виктор, закатывая глаза. — Вы, топсайдеры, абсолютно не знаете цену времени — вам бы лишь потрепаться, лишь бы пособирать сплетни, лишь бы ножкой по дорогущему паркету повозюкать…       — У любого общества свои законы и порядки. Глупо ими пренебрегать.       — Они нелепы и вредоносны, — взгляд исподлобья строгий, упрямый, желчный, — разжижают мозги и подрывают стойкость духа. Ты только задумайся, Джейс: как можно все земное делить по критериям «правильно» и «неправильно»? Это же безумие!       — Ну, многие с тобой не согласятся. Черно-белое существование проще, чем любое иное, — откликается Джейс, невольно любуясь тонкими, по-лебединому грациозными кистями партнера. — Такой мир удобен лишь для тех, кто им командует, — Виктор возбужденно жестикулирует. — Ведь как приятно управлять массами через стыд и общественное порицание! Ты альфа, но невысок, некрепок, небогат? Позор! Ты омега, но смеешь открывать рот, иметь мнение и предпочитать семье карьеру? В топку! Ты не посещаешь игры в крокет, не владеешь тремя скаковыми лошадьми и не жертвуешь на благотворительность годовой заработок шахтера? Ужас, кошмар, безобразие!       Джейс, расфыркавшись, смеется; Виктор бросает на него веселый горящий шафранный взгляд.       — Я серьезно, вообще-то.       — В самом деле? Тогда вы, мой дорогой партнер, законченный пессимист, — Джейс, изображая неодобрение, качает головой. — Напомню, что презренное «правильно/неправильно» обеспечивает между делом этому городу покой и процветание. И мы с тобой, к слову, трудимся над тем же — получается, с «златозубыми фарисеями» у нас общая цель.       — Но почему же мы должны страдать из-за чужой зашоренности?! — негодующе взрывается Виктор. — Торчать весь вечер в душной зале, выслушивать унизительные замечания, ждать, пока богатые дурни наболтаются, отпихиваться от второго десерта, открещиваться от «душечек», «ласточек», «конфеток»?!       — Таковы правила игры, — произносит Джейс. Соображает. Хмурится. — Это кто тебя так приласкал, м?       — Уточню: это правила здешних игр, — не обращая внимания на вопрос, запальчиво произносит Виктор. — В Зауне такого ширпотреба и в помине нет.       — Однако ты не в Нижнем Городе.       — Верно, не в Зауне, — с нажимом — и легкой угрозой — поправляет Виктор, — но плясать под чужую дуду я не намерен.       И снова чистый, искрящийся, кипучий ихор в глазах, и снова вызов, и снова провокация, и снова шальная, варварская дерзость — Джейсу требуется время, чтобы собрать разбегающиеся буквы в связный ответ.       — И что же — один против всех? Жертвуя коленями, репутацией и будущим хекстека?       — Возможно, — Виктор, скользнув кончиком языка по губам, задумчиво склоняет голову к плечу, — впрочем, у меня есть партнер. Быть может, он будет на моей стороне.       Не друг. Не товарищ. Не побратим. Партнер — воздушно в начале, рычаще-остро в конце.       Хорошее, хорошее слово.       — А если, — голос низкий, глубокий, обволакивающий, заполняющий собой все пространство, — послушания от тебя потребует именно партнер?       Что-то в лице Виктора неуловимо меняется — он всем телом подается вперед, закидывает ногу на ногу, опускает буйную голову на сложенные в замок руки.       — Ха. Жду не дождусь, — и приподнимает уголок бедовых губ.       Ловушка. Ловушка. Ловушка.       Виктор.       Омега, но альфы не боится; на него рычишь, а он, любопытный, только ближе подходит. Такого не перевоспитаешь, не подчинишь, не выдрессируешь — все себе на уме.       А следовало бы.       

***

      Разумеется, разноперый пилтоверский бомонд Виктора не особо жалует.       Во-первых, Виктор изумительный образчик разночинства: не богатый, не бедный, не аристократ, не простолюдин. Никому не известный в Столице Прогресса калека, в Нижнем Городе он обладает непонятно откуда взявшимися авторитетом, связями и статусом, а позже протекция семейства Талис и вовсе дарит ему уникальные для заунита возможности — естественно, топсайдерской знати такие новости приходятся не по душе.       Во-вторых, Виктора сложно поймать за хвост. Хотя дразнится тот, шкодливо сверкая глазами, непрестанно.       Виктор — омега. И Виктор себя обожает. Да, порой он недоволен выносливостью хрупкого тела или ворчит из-за капризной ноги, но никогда и ни в ком Джейс доселе не встречал столь безграничного принятия собственного «я», — выражаясь простым языком, Виктор кайфует быть. Он любит свой статус, любит свою физиологию, любит ритуалы, выбранные для него природой — и, самое главное, не стесняется эту любовь демонстрировать.       Попирая при этом все разумные — топсайдерские — правила приличия.       Омеги — пилтоверские омеги — совершенные воплощения добродетели. Они воспитаны, кротки, мягки, целомудренны и самую капельку — чтоб глаз радовался — жеманны; с ними следует обращаться ласково, аккуратно, нежно, снисходительно прощать им безобидные пустяки и безостановочно баловать, дабы поддерживать цветущий вид и безмятежное расположение духа. Их не следует погружать в ежедневные заботы и заставлять принимать тяжелые, неприятные решения; их следует катать на дорогих экипажах, кормить клубникой со сливками и водить на прогулки в благоухающие розовые сады.       А теперь — Виктор.       Пилтоверские омеги носят закрытые молочные капоты, скромно прикрывая шею, кисти, щиколотки; Виктор щеголяет в обтягивающих шелковых рубашках с провокационными — до солнечного сплетения и ниже — вырезами, выставляет напоказ острый кадык, бессовестно закатывает рукава до локтей и даже разок прогуливается по мостовой босиком, вынуждая опешившего от подобной наглости жандарма выписать штраф.       — Дурость какая-то, — ворчит он позже, имея, впрочем, невероятно довольный вид, — чем омежья ступня, спрашивается, отличается от ступни альфы? Почему тем рыбакам на пристани можно, а мне — нет?       — Потому, — бурчит Джейс, сглатывая вязкую слюну и обмахиваясь утренней газетой: волны жара захлестывают его с головой.       Пилтоверские омеги тихи, приветливы, тонкоголосы, очаровательно робки: лишний раз не заговорят, в пространные рассуждения не пустятся. Они трогательно краснеют, когда не могут залезть в седло, заискивающе просят объяснить, почему «море такое синее», стыдливо тупят взор, если собеседнику удается уловить хоть нотку их природного аромата — извиняются, тушуются, поспешно ретируются.       Они обливаются литрами парфюма, жгут благовония и ароматические свечи, начинают принимать супрессанты за две недели до «непристойной поры» вместо положенных трех дней, мучительно краснеют, когда слышат про анатомию или физиологию, и вполне серьезно могут лишиться чувств, если столкнуться с «вульгарным безобразием», будь то картина, стихотворение или даже шутка.       А теперь — Виктор.       Ночь летняя, бархатная, волшебная; они сидят на ступенях мраморной, круто уходящей вверх лестницы. Вдалеке слышен нестройный демасийский вальс: измученный пьяный оркестр играет уже одиннадцатый раз, а разгоряченные пьяные гости вновь и вновь требуют на бис, на бис, на бис. Стрекочут сверчки, одиноко пиликает серокрылая камышовка.       Джейс тоже слегка нетрезв, однако разбитую губу Виктора промывает осторожно, тщательно и нежно — вишневая кровь партнера пачкает ему пальцы и манжеты рубашки.       — Ну-ну, потерпи, — воркует он, когда Виктор, болезненно дернувшись, шипит, — ты еще легко отделался.       — Ох, вот радость-то, — ворчит партнер, морща нос, — пойду скажу «спасибо», а то что это я, в самом деле.       Джейс заглядывает в желтые, чуть мутные от выпитого шампанского глаза: вид у Виктора донельзя обиженный и оскорбленный.       — Ты же сам виноват, — замечает он, удерживая чужое лицо за подбородок, — я тебя предупреждал.       — Я ничего не сделал!       — Нет, — твердо возражает Джейс, — твое поведение сочли за флирт, а потому мадам Сиси и потребовала семейного телохранителя вывести потенциальную угрозу прочь. Ты подошел к мэтру Сиси первым, — большой палец скользит по разбитой губе и надавливает на ранку, — завязал разговор, посмел поинтересоваться текущим положением дел, принял бокал, положил на плечо чужого альфы руку.       — Лишь для того, чтобы перехватить трость!..       — Тем не менее, — Джейс приподнимается и тянет подбородок Виктора вверх, заставляя того запрокинуть голову, выгнуться. — По местным меркам ты полуголый — всю шею видно, даже эта полоска бархата не спасает, — Он недовольно косит на небрежно повязанный галстук. — Ты рискуешь дерзить, своевольничать и огрызаться, высмеиваешь потенциальных ухажеров и упрекаешь достойных граждан в почитании многовековых традиций — так чего же, если не скандала, ты добиваешься, Виктор?       Тот воинственно скалится — в глазах мечется беспокойное пламя.       — Я не хочу, — буквально выплевывает он, — становиться такой же фарфоровой куклой, как ваши омеги. Я не принадлежу вам. И подарки высокомерных павлинов мне претят.       — Я знаю, Вик. Верю. Но другие видят не силу, а невежество. Для них ты варвар, — Джейс заправляет кудрявую прядь за аккуратное ушко, — забавная диковинка, что ведет себя как портовая шлюха. Не тех противников ты выбрал. Бесполезно это.       Виктор хищно, недобро щурится.       — То есть простые мастеровые, купцы, мещане и сотрудники множества канцелярий могут понять, что я, омега, полноценная личность, а не славная потешная игрушка, — голос у него высокий, холодный, пробирающий до мурашек. — А благородные сливки общества, получившие отменное воспитание и образование — нет?       — Нет, — невозмутимо подтверждает Джейс. — Даже не попытаются. Через подлокотник перегнуть захотят, выслушать — и не мечтай.       На секунду виснет тишина.       — А ты? — Зрачки Виктора зло — опьяненно — расширяются. — Такой же, как они? Аристократ, богач, пижон? Альфа?       Джейс смеется: доведенный до белого каления партнер его неслабо будоражит.       — Ох, Вик, ну что ты, я же умнее, — и, не выдержав, обнажает ровные белоснежные клыки. — А потому в разы хуже.

***

      Правила в общей лаборатории действительно появляются. И, к слову, довольно быстро.       Омега и альфа в рабочей связке, слава Джанне, давно не нонсенс, а потому можно полагаться на чужой опыт и не опасаться совершить непристойнейшую грубость: правда, подобные мысли посещают Джейса лишь до той поры, пока он не узнает Виктора получше.       Ведь в итоге все равно выходит какая-то… порнография, да простит его мироздание.       На заре партнерства, стремясь соблюсти приличия и не задеть чужих чувств, Джейс заводит небольшой календарь, где отмечает примерные даты своего гона, и оставляет картонку у Виктора на столе — понимает, что некоторым омегам тяжело говорить о подобном вслух. Но Виктор оказывается не из робкого десятка: едва обнаружив на рабочем месте что-то новенькое, он через всю лабораторию кричит:       — Почему ты собираешься отсутствовать целую неделю? Обычно же не больше трех дней!       — Чтобы наверняка соблюсти меры предосторожности и никоим образом не опорочить твою честь, — отчего-то предательски краснея, глухо объясняет Джейс. — Что скажут люди, если увидят нас рядом?       — А какая, к чертовой матери, разница? — искренне изумляется Виктор. — Или мне что, тоже прикажешь семь дней взаперти сидеть? Мы же так никогда к срокам не поспеем!       — Ну, — щеки пылают, во рту пересыхает: они что, правда обсуждают?.. — Возможно, если мы оба заблаговременно начнем пить супрессанты…       — О, и не мечтай, — тут же одергивает его Виктор. — Я этой дрянью никогда не травился и начинать не собираюсь. И тебе, кстати, не советую.       Повисает тягучая, напряженная тишина; у Джейса, кажется, вот-вот пар из ушей пойдет.       — Но как же… А запах…       — Не стесняюсь и не прячу, — беспечно пожимает плечами Виктор. — Это естественные омежьи флюиды, их не стоит стыдиться. С выделениями, конечно, сложнее, но так и быть — три дня я могу поработать из дома, хотя это тоже ужасное расточительство.       Джейсу требуется несколько минут, чтобы прийти в себя. Осознание, насколько бесстыж его партнер, нехило заводит — ему неловко и очень, очень хорошо одновременно.       — Ты ведь за три дня до течки пахнуть начинаешь, — внизу живота приятно тянет, член медленно твердеет. — И потом — еще столько же. Неужели по улицам так разгуливаешь?       — Если нужно, то да, — Виктор задумчиво накручивает локон на палец, — в Зауне это никогда не было проблемой. А здесь даже безопаснее: сомневаюсь, что какой-нибудь лавочник рискнет меня в кусты затащить, — и весело Джейсу подмигивает.

***

      Безопаснее, ха. Бестолочь.       Самое смешное, Виктор и правда не понимает; сражается с другими, далекими и эфемерными, бравирует и бахвалится, а настоящей опасности не замечает. Ему вроде и намекаешь, и зубы показываешь, а он, доверчивый, все равно в объятия хищника идет — еще и думает, что под контролем все держит.       Мыслями делится, переживаниями. Привыкает к совместному досугу. Позволяет делать легкий массаж, шнуровать высокую обувь, подавать руку, когда из кареты выходит; становится вхожим в дом Талисов и нехотя, сквозь зубы, про свою родню рассказывает. Засыпает, перепивши, на плече и разрешает изучить свою медицинскую карту; сам в глаза заглядывает без страха и малейшей настороженности, а в ответ смотрит ласково, сыто, сонно.       Партнер — воздушно в начале, рычаще-остро в конце. Его партнер.       Его Виктор.

***

      Прикрываясь закостенелыми пилтоверскими устоями, Джейс пропихивает компромисс: течку Виктор проводит дома, а остальное время, пока бушуют гормоны и слышен запах, безвылазно сидит в лаборатории, добираясь до квартиры в закрытом экипаже. Единожды «непристойная пора» выпадает на гала-ужин, и Джейс, сжираемый страхом и ревностью, уговаривает Виктора принять лекарства — того рвет и штормит весь вечер, и Джейс клянется себе больше никогда, никогда, никогда.       Его гон синхронизируется с течками партнера: стоит только Виктору вырваться из заточения, как сам Джейс отправляется бездумно втрахивать собственное тело в перепачканный семенем матрас, выстанывая на одной ноте до боли знакомое имя. Разумеется, Виктор закономерность замечает, но благоразумно оставляет без комментариев: несколько дней по возвращении Джейса он, как правило, говорит только о работе, но потом неизменно оттаивает.       Не стоит даже заикаться, что однажды в этой худо-бедно налаженной схеме должен случиться тотальный сбой — и он, само собой, случается.       Три дня перед течкой Виктора становятся для Джейса, обнаружившего себя извращенцем-мазохистом, самой настоящей пыткой: желанной, излюбленной, сладострастной пыткой. В присутствии партнера ему постоянно дурно, жарко, тесно в одежде и в рамках приличий: голова туманная, кровь кипит, член, унизительно подтекая, почти не опадает. Но в то июльское утро сладкий, пряно-острый запах едва не сбивает его с ног — мысли разбегаются, рот полнится слюной, голова пьяно, медленно кружится.       Джейс приваливается к дверному косяку и жадно, голодно тянет воздух; Виктор, склонившийся над чертежом, поднимает осоловевший, масляный взгляд.       — Ты чего?       Джейс смотрит на него. На календарь. Снова на него. Сражается с мыслью. Сглатывает слюну. До боли пережимает пальцами переносицу — соберись, соберись, соберись.       — У тебя течка, — голос хрипит и срывается, слова весят сотню тонн.       Виктор удивленно приоткрывает рот.       — Рано же. Какое сегодня?.. — подслеповато щурясь, он с минуту вглядывается в календарь, а потом досадливо цокает: — Черт, и правда. Перепутал. Прости.              Виктор утомленно откидывается на спинку стула и зарывается руками в спутанные волосы; тянет сонливо, чуть невнятно:       — Хотя это, ха, многое объясняет. Нам нужно закончить проект как можно скорее, и я слегка… Душно тут, — и Виктор доверчиво расстегивает воротник рубашки. — А у тебя хороший парфюм. Давно сказать хотел. Дай?       И тянет свою цыплячью ладонь к Джейсу, фривольно подманивая пальцем; в голове бьет набат — тот, едва соображая, делает нетвердый шаг и выдыхает:       — Я не пользуюсь духами.       — Оу, — огорченно роняет Виктор и вдруг понимает, что ляпнул; смущенно прикрывает глаза, покачивает головой. — Черт. Извини. Двусмысленно прозвучало. За тобой всегда такой приятный шлейф, и я почему-то решил… Так, стоп. Не слушай меня, — он раздраженно растирает виски. — Это все течка. Открой окно и вызови мне экипаж. Что-то я… не в форме.       Джейс машинально кивает, стеклянными глазами пялясь на тонкую шею — он не услышал ни слова. Виктор тоже очень, очень хорошо пахнет, просто изумительно, прекрасно, невероятно, сочно и терпко пахнет. Раньше Джейсу доставались только отголоски, жалкие крупицы, а теперь аромат патокой течет по горлу, сладко-солеными каплями оседает на языке, щекочет нос и синевато-красными искрами тока будоражит полыхающее возбужденное тело — пьяно, шало, хорошо.       Хорошо. Волшебно. Восхитительно. И все — для него.       Никому больше не достанется.       — Нет, — слышит он себя будто со стороны. Встряхивается. Ревнивая мысль, что кто-то другой, возница или случайный сосед, украдет у него хоть толику Виктора, отрезвляет. — Я сам тебя отвезу.       — Зачем? — Виктор, несколько сползший по спинке стула, хмурится. — Тебе надо работать.       Джейс едва сдерживает оскал: омега не слушается. Еле сидит, бесстыдно раздвинув ноги, ни черта не соображает, и все равно, упрямец, не слушается.       — Не спорь, — глаза от чужого паха отвести не выходит: собственный член дергается. — Ты никакущий. Тебя не должны таким видеть.       — А тебя? — Вдруг спрашивает Виктор. Облизывает губы, обнажая клыки. — Ты сейчас слюной пол закапаешь, альфа. Что, давно не было?       Джейс замирает, а потом кривится в безрадостной ухмылке и со стоном прячет лицо в ладонях, с силой растирая кожу.       — Ты настоящее наказание, — перед глазами пляшут звезды.       — Не разводи лирику, — Виктор фыркает и вытирает рукавом взмокший лоб. — Проблемы еще не начались. Вызови мне экипаж, а сам ступай в бордель и потрахайся от души.       — Нет.       — Ох, Джанна! Сам вызову, дай пройти!       — Нет.       Тишина. Тяжелое, сбивающееся, влажное дыхание — как у медленно теряющего контроль Виктора, так и у Джейса, наконец-то загнавшего добычу в угол.       — Что тогда?       — Поедешь со мной.       — Ни в жизнь. — Значит, остаемся здесь. Хотел работать — работай, — Джейс самодовольно скалится. — Ассистенты принесут все, что потребуется. У дверей положат. На улице.       — Сволочь, — Виктора потряхивает от злобы, пальцы вцепляются в столешницу до побелевших костяшек. — Я считал, мы партнеры! А ты, тварь, такой же, как…       — Цыц. Думай, что говоришь.       Джейс подходит ближе. Нависает. Виктор ощетинивается, но, ведомый инстинктами, глубоко вдыхает, приоткрыв рот — в уголке губы влажно блестит слюна.       Взгляд омеги мгновенно плывет, голос, как и тело, слабеет.       — Ты меня…       — Пальцем не трону. Пока сам не попросишь.       — Не попрошу.       — Договорились.       Светлая, усыпанная родинками кожа идет красными пятнами; виски намокают от пота, над губой собирается испарина.       — И не подходи.       — Как пожелаешь.       — Зачем тебе это?       — Я уже говорил. Тебя таким не увидят: ни прохожие, ни извозчик, ни кто-либо еще. Никому нельзя доверять. Хочешь домой — отвезу. Не хочешь — остаемся. Но сюда ни одна душа не войдет.       — Почему?       — Я так решил.       Джейс, как и обещал, делает несколько шагов назад. С трудом добирается до мойки. Умывается холодной водой, сунув гудящую голову под тонкую струю, растирает глаза, поливает шею и затылок; пытается вспомнить, как включить промышленный кондиционер, чтобы не сгореть заживо.       Виктор все так же сидит на стуле: кажется, все это время он пялился на Джейсову задницу. Однако вид у него более осмысленный — на щеке алеет след хлесткой пощечины, с удивлением и недовольством отмечает альфа.       — Ты удерживаешь меня против воли. Я буду жаловаться.       — Попытайся, — Джейс приваливает к мойке бедром, — только я скажу, что моя течная омега по глупости пыталась себе навредить. Уверяю, все встанут на мою сторону.       — Я не твой омега, Талис.       — В глазах общественности — моя омега,— с нажимом поправил Джейс. — Я провожу с тобой течку. Как и полагается партнеру.       Виктор взбешенно выдыхает и вскидывается — злость помогает ему оставаться в сознании.       — Ты поплатишься за это, — в сердцах выплевывает он, — не знаю, чего ты добиваешься, но ничего у тебя не выйдет: мне за себя никогда стыдно не было и не будет.       — Правильно, — кивает Джейс; тонкий соблазнительный аромат вновь щекочет ноздри. — Стыдно будет мне. Возможно, я даже потеряю партнера, но это будет позже — сейчас же моя омега в безопасности. Это главное.       — В безопасности? — Виктор глумливо вскидывает брови. — С альфой, что вот-вот скатится в гон?       — Не сравнивай меня с другими, — Джейс срывается на раздраженный рык, и Виктор крупно вздрагивает: кожа его покрывается мурашками. — Уже объяснял ведь: я умнее, следовательно, серьезнее как оппонент. Я ручаюсь за себя, и скорее добровольно вскроюсь, чем причиню тебе боль, а потому ты действительно в безопасности. Я способен подавить инстинкты и действовать с холодной головой. Не веришь?       Виктор ничего не отвечает; лицо его бесстрастно.       — Я говорил тебе, — заканчивает мысль Джейс, — ты не умеешь выбирать противников. Не они, а я твоя весовая категория, Виктор, — он заглядывает в мутные медовые глаза. — Хочешь свободы, мятежная омега — справься со мной, достойным тебя альфой.       Он отходит к бюро, оставив потрясенного партнера в одиночестве. Быстро набрасывает записку: не беспокоить, принести воды, пищи, анальгетиков, несколько пар сменного белья для обоих. Подсовывает под дверь. Состояние странное, будто с жуткого похмелья — сознание почти чистое, а вот тело предательски подрагивает, покачивается на поворотах, словно до сих пор плавает в хмельном дурмане.       Джейс не лукавит: свободолюбивому Виктору придется за себя бороться. Джейс выбрал его не только животной частью, но и разумом — и завоевывать готов не штурмом, а осадой, подкопом, подрывом, измором. Все-таки он был альфой, и отпускать свое был не намерен. Правда, взволнованное влюбленное сердце все равно ныло от страха отказа, но отступать было поздно.       Они разбредаются по разным концам лаборатории, старательно делая вид, что второго попросту не существует: Джейс уходит крутить гайки, Виктор сидит за своим столом, перебирая бумаги. Возможно, им бы и удалось игнорировать друг друга все три дня, но середина лета играет за другую команду — солнце беспощадно жарит сквозь закрытые окна, воздух нагревается, запахи становятся ярче, удушливее, развязнее, многообещающе обволакивают с головы до пят и окончательно путают и без того куцые мысли.       Через какое-то время Джейс осознает, что ему напекло затылок. Он опускает плывущий взор вниз, понимая, что минут двадцать вертел в пальцах одну-единственную детальку, и видит натянутые палаткой брюки, на которых отчетливо проступает влажное пятнышко — стыд мешается с желанием, с губ срывается тихий, обреченный стон.       Вдруг за спиной гулко грохает — это Виктор, неосторожно дернувшись, роняет пресс-папье. Ему, видать, совсем тяжко: взгляд расфокусирован, губы блестят от слюны, растрепанные волосы торчат во все стороны вороньим гнездом, бусинки вставших сосков отчетливо просвечивают под тонкой тканью рубашки, — и меж тем, едва выговаривая слова, он фыркает:       — Что такое, альфа? Готов сдаться? — И в мыслях не было, — бормочет Джейс, против воли заваливаясь вперед: запах Виктора       можно языком из воздуха собирать. — Ты как?       — Полный порядок, — Виктор, пошатываясь, словно перепивший матрос, с трудом поднимается со стула; что-то влажно, оглушительно громко хлюпает, и он с мычанием скрещивает ноги. — Я… Это физиология. Ничего постыдного. Да?       — Конечно, — соглашается Джейс, прикрывая глаза и сжимая колом стоящий член сквозь ткань; щеки его пылают.       — Отлично. Нам надо… Интегралы, — Виктор плетется к доске, висящей недалеко от Джейса, и тот понимает: беда. Если омега приблизится, он не выдержит — и потому, пятясь, по стенке отползает к двери уборной.       — Я сейчас, — хрипит он, ныряет внутрь, рывком стягивает брюки, два раза проводит кулаком по малиново-лиловому стволу и щедро изливается, забрызгав весь ободок — бедра двигаются сами собой, с губ беспрерывно льются звуки.       Запах партнера догоняет даже здесь; и член предательски твердеет вновь.       Едва переведя дух — сознание после оргазма обретает некоторую ясность — Джейс возвращается в лабораторию и напарывается на мутный, плывущий, недовольный золотистый взгляд.       — Что ты там делал? — Бормочет Виктор; его слегка покачивает.       — Ну, как бы…       — О, — Виктор, приоткрыв рот, жадно тянет воздух, и зрачки его расширяются; он бессознательно расставляет ноги чуть шире и едва заметно отклячивает зад. — Нечестно. Я думал, нельзя.       — Кто запретит? — Шепотом спрашивает Джейс, пытаясь унять нарастающее возбуждение.       — Никто. Но я не хочу, — Виктор, с трудом себя переборов, поворачивается к уравнениям. — Не… не от тебя. Не заслужил. Ты просто хорошо пахнущая сволочь, и все.       — Ты так не считаешь, — Джейс подходит ближе и спотыкается на ровном месте: брюки Виктора мокрые насквозь.       — Считаю, — упрямо возражает тот, наваливаясь корпусом на исписанную мелом доску. — Я понял, что ты делал: ты тоже ухаживал. На экипаже катал, пирожными угощал… Ты со мной, как с этими, — он болезненно кривится, — а я другой!       — Другой, — негромко соглашается Джейс. Подходит ближе, встает со спины так, что остается жалкий десяток сантиметров — и вдыхает, вдыхает, вдыхает, из последних сил сдерживаясь, чтоб не вцепиться клыками в кудрявый загривок.       — Ты… хитрый, — Виктор, забывшись, трется напряженным членом о доску, пачкаясь в мелу и размазывая собственные соки по темному сланцу. — Ты все… переиначил. А я… повелся, не заметил, — он выгибается и вжимается задницей в пах Джейса, мелко содрогаясь от удовольствия, — зачем?       — Чтоб все знали, что ты мой, — клыки удлиняются, из горла вырывается низкое рычание; Джейс вдавливается бедрами в округлые ягодицы и хрипит. — Только посмотри на себя, Вик. Посмотри, до чего ты прекрасен. Я никому тебя не отдам. С первого взгляда решил, что помечу, а ты вредный, непокорный, строптивый, за тобой глаз да глаз, но я не сдамся: все равно моим будешь. Вот увидишь.       Виктор недовольно мычит и мотает головой, хнычет и кусает губы: ему хочется подчиниться, хочется перестать сражаться и отпустить себя, вот только он другого, не топсайдерского, не жеманно-ажурного покроя, и Джейс это прекрасно знает. Видя, что партнер вот-вот разрыдается от перевозбуждения, он быстро пихает между трясущихся бедер колено и позволяет обезумевшей омеге тереться о себя в таком темпе, что ножки доски надсадно скрипят, — а потом Виктор вдруг высоко, тонко стонет, и становится очень, очень мокро.       Брюки испорчены у обоих, доска уляпана, на паркете — лужа. Виктор, пьяно улыбаясь, ластится к осторожным поглаживаниям и сладко мычит, когда его настигают отголоски оргазма. Его нужно усадить и раздеть, вот только около стола картина не лучше — войлочную подкладку стула, где он работал, хоть выжимай.       — Идем, родной, идем… — Джейс подхватывает омегу под локоть и осторожно тянет за собой. Тот не сопротивляется.       — Ты… тоже, — Виктор, вдруг насупившись, опускает взгляд на пах партнера и, извернувшись, без раздумий накрывает выпирающий стояк рукой; Джейса прошибает разрядом тока.       — Да, — сипло признается он, слабовольно толкаясь в сложенную лодочкой ладонь, — но это ничего.       — В смысле — ничего? — Виктор вдруг подносит ладонь к лицу и задумчиво ее обнюхивает; Джейса разрывает от желаний его поцеловать и укусить. — Давай. Я не против.       — Это течка и гормоны не против, а вот ты — очень даже, — наплевав на последствия, Джейс помогает партнеру осторожно опуститься на вельветовую софу. — Когда очухаешься, спасибо мне скажешь.       Виктор недовольно мычит и хнычет, позволяя, однако, стянуть с себя прилипшие брюки и белье: запах стоит до того дурманящий, что Джейс, гулко рыча, чуть было не облизывает ткань.       — Говоришь, что я твой, и не хочешь, — мямлит Виктор, раздвигая ноги: между влажных бедер тянется белесая ниточка смазки.       — Хочу, — еле слышно давит Джейс, борясь с приливом головокружения: он бы весь мир отдал, лишь бы пройтись языком по усыпанной родинками коже. — Но не трону. Иначе ничего тебе не докажу.       — Невыносимый, — Виктор вдруг ловко хватает его за руку и тянет на себя, — раздражаешь.       — Не балуйся, — Джейс легонько щелкает его по лбу, — тебе надо отдохнуть, Вик.       Он ищет плед, укрывает омегу и пристраивается напротив на чистом стуле, пытаясь привести в порядок скачущие мысли, но пытливый взгляд Виктора буквально прожигает его насквозь.       — Ну чего?       — Я вот засну, а ты опять в туалет дрочить поскачешь? — Речь партнера звучит тверже: кажется, жар течки слегка отступил.       — А что, есть другие варианты?       — Да. Давай здесь, вместе. Мне снова… надо, — Виктор кривится, щеки его разгораются уже знакомым лихорадочным румянцем. — Ты слишком хорошо пахнешь, альфа.       В подтверждение своих слов он, не скидывая пледа, раздвигает ноги и опускает руку к паху. Через пару секунд слышны голодные, чавкающие звуки, а глаза омеги блаженно закатываются — чувственный рот складывается в идеальную «о». Джейс, словно завороженный, наплевав на всякие приличия, расстегивает ширинку и принимается неторопливо себя ласкать: наблюдать за извивающимся и мечущимся Виктором оказывается невероятно возбуждающе.       Он пропускает момент, когда затуманенные желтушные глаза приоткрываются, и Виктор, не прекращая работать рукой, долго и жадно изучает его налитый кровью пенис от набухшего узла до сладко поджавшихся яиц. Сухие губы растягиваются в плотоядной улыбке, на лице застывает выражение абсолютного довольства:       — Здоровый, — язык его снова не слушается, — целиком, может, и не войдет, — и Джейса накрывает: он подскакивает, пережимает пульсирующий ствол, через мгновение сдается и мчится к мойке, всхлипывая и на ходу спуская в ладонь.       Виктор злорадно хихикает, и вдруг, потянув носом, стремительно проваливается в собственный оргазм — его буквально подкидывает на софе, выкручивает и он долго, загнанно стонет, а потом с туповатым видом разглядывает перепачканную спермой ладонь. Джейс, почистившись, отходит от мойки: занятная догадка крутится на языке, но спросить он не успевает — Виктор обтирает руку о плед, устало вздыхает и тут же безмятежно отключается.       Приплыли.       До заката Джейс предоставлен самому себе: он слегка прибирается, протирает полы, забирает еду и одежду. Мыслей много, все они одна другой гаже; с партнером хочется полноценного, успокаивающего разговора, который расставит все точки над i.       Виктор просыпается несколько более вменяемым: развернуто отвечает на вопросы про самочувствие, переодевается, пьет воду и безропотно съедает порцию жаркого. Однако на лице его гуляет тень неприятных размышлений — он то и дело поглядывает сперва на Джейса, потом на свое отражение в кофейнике, и с каждой минутой становится все мрачнее и мрачнее.       А запах его, в противовес обстановке, наливается терпкими солоновато-пряными соками.       — Давай еще раз, — глухо говорит он наконец. — Ты заинтересован в партнерстве… другого толка. Со мной.       — Да.       — И не потому, что я омега.       — Потому что ты — это ты. Гений. Заносчивый заунит. Омега. Самый красивый и удивительный человек на свете.       — Довольно. Ты три года, — Виктор вновь закипает, — вел не совсем понятную мне игру: вроде ухаживал и флиртовал, а вроде… нет.       — Ты не хотел, чтобы к тебе относились как к трофею, — пожимает плечами Джейс, — но и другом мне стать не давал. Пришлось долго искать подход, который не разрушит все к чертям собачьим, и вот мы здесь.       — Но ты разрушил, — упрямо возражает Виктор, — ты все похерил.       — Тебе хорошо со мной. Как с товарищем, как с приятелем, как с коллегой, как с членом семьи, как с альфой. Ты, течная омега, заснул со мной в одном помещении — высший показатель доверия. Я уважаю тебя и ценю; там, где разрушил, я готов построить новое — так доверься мне.       — Я… — Виктор тушуется и обессиленно сжимает кулаки. — Я не смогу быть ведомым, Джейс. Я боюсь.       — Понимаю, родной, — Джейс ласково проводит пальцами по бледной щеке, — и это вовсе не обязательно: в первую очередь мы партнеры, а значит, строим равные отношения. Я тоже не могу побороть все свои собственнические замашки, — признается он. — Мне хочется тебя пометить, хочется всему миру заявить, что ты принадлежишь мне; хочется иметь круглосуточный доступ к твоему Гнезду и хочется иметь тебя в этом Гнезде так, чтоб стены тряслись, — Виктор слегка краснеет. — Мне хочется детей — много, много детей, больше, чем считается приличным; мне хочется изобрести волшебную таблетку и жить с тобой вечно. Разве становлюсь я от этих желаний как человек или как альфа хуже? Думаю, нет.       — Тебя ничто не может сделать хуже, Джейс.              — Ого. Это что, комплимент для гадкого альфы?       — Нет, просто ты уже самый отвратительный на земле. Хуже некуда.       Какое-то время они сидят в тишине, а потом Виктор, беззлобно ворча, уходит к мойке; Джейс, застелив софу пледом, разваливается поверх и устало вытягивает ноги — это был долгий тяжелый день.       Он не замечает, как воздух пряно, маслянисто густеет; не замечает, как тяжелеет дыхание, и член заинтересованно набухает; не замечает, как партнер, крутящийся около крана, попадает в ловушку собственного организма — там же, рядом с испорченным стулом, кучей свалена испачканная соками одежда, и догадка Джейса оказывается верна: запах его семени заставляет гормоны Виктора сходить с ума.       Приближающаяся походка нетвердая, шаткая, босые ступни шлепают по нагретому полу. Виктор, который сам не понял, отчего его развезло за пару секунд, задумчиво покусывает палец — говорит, спотыкаясь о слоги:       — Не знаешь, где моя трость? Весь день без нее, нога будет… — и покачивает бедрами, не в силах унять занимающийся жар; небольшой аккуратный член заманчиво проглядывает из-под ткани свежего белья. — Ауч.       Джейс скрещивает руки за головой смотрит на него, расхристанного и возбужденного, с нескрываемым удовольствием. Мурлычет:       — Понятия не имею. Может, под столом? — И, не таясь, поправляет грубым жестом затвердевший пенис — Виктор не отрывает от его паха голодного взора.       — М, что?.. А, гляну, — и неуклюже, как новорожденный олененок, наклоняется, инстинктивно — альфа же смотрит — выгнувшись и отклячив зад; светлое белье стремительно намокает, обрисовывая ладные ягодицы и мелко пульсирующее колечко мышц.       Джейс, коротко рыкнув, расстегивает ширинку и приспускает штаны вместе с бельем, обхватывая ствол рукой; Виктор его не видит, но тонкий нюх не обманешь — омега жалобно стонет, хнычет, обижаясь и требуя внимания.       — Что ж, кажется, ее там нет, — Джейс, облизав ладонь, проходится по всей длине, жмурясь, когда показывается головка, — а под софой?       Виктор, невнятно бормоча, кое-как распрямляется, поворачивается и забывает, куда шел — глаза его пьяно туманятся, юркий язык облизывает влажные губы, соски возбужденно заостряются.       — О… Джейс, а… — он тянется к своему белью и бездумно запускает руку под резинку.       Но Джейс строго рыкает:       — Трость, Вик. Ты должен ее найти, — на головке его члена проступает капля, и Виктор сглатывает, — будь умницей, посмотри под софой.       Виктор заторможенно кивает. Покачиваясь, подходит ближе, падает на колени — Джейс грозно шипит — и шарит рукой между мебельных ножек. Теперь его симпатичный зад совсем близко, и Джейс, облизав большой палец, мягко давит ему на анус через мокрое белье всей подушечкой — Виктор вскидывается, ерзает и хрипит:       — Джейс!       — Трость, омега, — голос у Джейса властный и мрачный, — будь хорошим мальчиком и не отвлекайся.       Виктор недовольно мычит, но продолжает поиски; наконец, вскрикнув, вытаскивает на свет божий пыльную находку — и тут же, требуя награды, чуть ли не насаживается на палец альфы.       — Вик, ну что ты, — Джейс убирает руку, — куда так спешить? Ты же еще даже не разделся, дурень.       Устроившийся на полу Виктор глядит на него плывущим, сальным и полным непонимания взглядом; лицо его идет красными пятнами, грудь ходит ходуном.       — Я… Джейс, что со мной? — Он принимается неуклюже расстегивать пуговицы рубашки. — Все такое… Дай мне его, — и жалобно заламывает брови.       — Кого, родной?       — Не заставляй… говорить это вслух, — бросив пуговицы на полпути, он подползает ближе к партнеру и трется лицом о ладонь. — Ты вкусный. Тебя много. Ты большой. Мне… мне надо, альфа.       Джейс чуть приподнимается.       — Вик, на коленках сидеть нельзя, помнишь? — Но омега, окончательно одурев, задирает его рубашку и зарывается лицом в волосы на животе, надсадно стонет. — Виктор, прекрати. Ты слышишь меня? Мне что, тебя наказать?       Виктор вскидывается, демонстрируя пылающие щеки и заплаканные глаза.       — Наказать? — Тупо переспрашивает он.       — Именно. Не будешь слушаться — выпорю. Оу, — выдыхает Джейс, когда на искусанных губах партнера расплывается мечтательная улыбка. — А тебе такое нравится. Буду знать. Но сейчас — вставай. Немедленно.       Виктор обиженно хнычет и ворчит, но пытается неуклюже подняться — правда, ничего у него не выходит, и Джейсу приходится сделать все самому.       — Перекидывай через меня ногу, — он усаживает подтормаживающего партнера себе на живот, — вот так. Ну, смотри-ка — другое дело. Ох, как ты соскучился, родной, — добавляет Джейс, ощущая, как полностью вымокшее белье влажно холодит кожу.       Но Виктор отчего-то выглядит недовольным.       — М… Далеко, — сообщает омега, потешно морща нос. Джейс оттягивает его трусы, освобождая набухший член, и гладит мокрую головку — Виктора выгибает. — Мгмх, Джейс!       — Да? — Джейс медленно, грубо надрачивает. — Говори, как хочешь.       Виктор, изнемогая и ерзая, прикусывает губу — и бросает жалобный взгляд за спину.       — Там пахнет… хорошо, — спотыкаясь и захлебываясь словами, давит он. Краснеет. Хнычет. — Можно я…       — Можно, — Джейс приподнимая хрупкое тело и сжимает небольшую ягодицу, широко оглаживая. — Но я тоже хочу. Давай так: снимай белье и опускайся мне на лицо. Идет?       Виктор борется с собой меньше секунды, быстро кивает; Джейс помогает ему стянуть промокшую ткань, развернуться и устроиться поудобнее, принимая его вес на руки так, чтоб больная нога не сгибалась. Он едва не захлебывается слюной: упругие светлые бедра перепачканы смазкой, красивый член с ярко-красной головкой истекает предсеменем, аккуратные яички стыдливо поджимаются, ровное колечко мышц, влажное и упругое, призывно пульсирует — Джейс низко рычит и проходится по нему языком, дурея от ощущений.       Виктор чувственно, надрывно стонет; смазки становится больше, колечко чавкает и хлюпает. Омега обессиленно утыкается носом Джейсу в пах и исступленно вылизывает, докуда дотянется: самый низ живота, основание члена, мошонку, темную головку с набухшим узлом. Джейс осознает, что партнера надолго не хватит — анус у того пульсирует все сильнее, член краснеет, дергается и течет почти струйно, — а потому сипло спрашивает:       — Так или внутрь?       И тут же получает хриплое:       — В меня, — и не может противиться воле омеги.       Интенсивные ласки и всплеск гормонов доводят Виктора до состояния безвольного киселя: Джейс осторожно помогает ему подняться и опереться локтями о спинку софы, мягко поддерживая под коленями и широко разводя ноги. Плед тут же оказывается запачкан чужими соками, Виктор слабо стонет, откидывается ему на плечо, несколько смущенный откровенностью позы; едва слышно просит:       — Поцелуй, — и Джейс остервенело переплетает их языки, улавливая собственный вкус на чужих губах.       Он входит плавным, единым движением, и тут же зажмуривается до мушек перед глазами — Виктор невероятно узкий. Наверное, следовало бы его растянуть — в следующий раз с этого и начнут, — но сейчас счет идет на минуты: Виктор воет, изгибается, придушенно булькает и мычит, его член качается и шлепает по взмокшему животу, природная смазка пенится от частоты толчков, аккуратные стопы натягиваются, как у танцовщиц, он гнет красивую тонкую шею, которую Джейс тут же украшает пятнами засосов, стонет, облизывает истерзанные губы, заполошно целует в уголок челюсти, срывается в придушенное:       — В меня, в меня, в меня, — а потом сотрясается всем телом, пульсирует изнутри и…       И Джейс, не выдержав, вгрызается в кудрявый затылок, ставя метку.       Виктора начинает колотить: глаза закатываются, грудь вздымается, с губ срывается хриплый стон — он кончает, забрызгивая спинку софы и плед, а потом по члену Джейса катится густая теплая волна, стекающая к яйцам, к анусу, и дальше по ногам, к полу. Узел на головке вдруг разбухает, и Джейс, обезумев, загоняет его плотнее, глубже, выплескиваясь так, как никогда прежде; а Виктор, вскрикнув, быстро себе надрачивает и опустошается вновь — сила оргазма выбивает из него глухие рыдания и вой.       А потом он затихает.       Джейс обессиленно опускается на спину, бережно кладя на себя отключившегося от переизбытка чувств партнера — узел и не думает сдуваться, так что они тут надолго. В воздухе стоит густой запах пота, секса, семени и того секрета, что навеки привязывает альфу к омегам: сцепка происходит только у тех пар, которые подходят друг другу идеально.       «Может, — вяло подумал Джейс, целуя Виктора в вымокший висок, — следует поразмышлять не о «неприличном», а о «вопиюще непристойном» количестве детей».       И его даже не собиравшийся падать член заинтересованно дергается.