из плохого в хорошее

Звон разбитого стекла резанул по тишине квартиры резче, чем я могла ожидать. Осколки бокала разлетелись по паркету веером кроваво-рубиновых брызг, и вино растеклось по светлому дереву темным пятном, как синяк. — Ты совсем с ума сошла? — я смотрела на неё, не веря своим глазам. — Это был мой любимый бокал. Мне его мама подарила. — А мне плевать! — Она стояла напротив, вся натянутая как струна, в руке все еще сжимая ножку от того, что минуту назад было целым бокалом. Глаза горели бешеным огнем, грудь под тонкой блузкой тяжело вздымалась. — Ты перешла все границы! Я не потерплю, чтобы меня унижали в моем же доме! — Я тебя унижала? — я усмехнулась, хотя внутри все кипело. — Это ты вчера умоляла меня не останавливаться, стоя на коленях. А сегодня я перешла границы? — Замолчи! — Её голос сорвался на визг. Она швырнула ножку в стену, и та разбилась вдребезги. — Не смей напоминать мне об этом! Не смей разговаривать со мной в таком тоне! Между нами повисла звенящая тишина, нарушаемая только нашим тяжелым дыханием. Она стояла, вцепившись руками в подол своей юбки — темно-синей, строгой, офисной, в которой была сегодня на работе. Странно, но я только сейчас заметила, что она даже не переоделась. Пришла с работы, и мы сразу вцепились друг в друга. Словно голодные звери. — Выметайся немедленно! — выкрикнула она, указывая дрожащей рукой на дверь. — Чтобы духу твоего здесь не было! Никогда! Слышишь?! Я смотрела на неё и видела не ту уверенную женщину, которая еще час назад пила со мной чай на этой кухне. Я видела растерянную, злую, обиженную — и бесконечно красивую в своей ярости. Её губы дрожали, в глазах блестели непролитые слезы, пальцы судорожно комкали подол юбки. — Ты правда хочешь, чтобы я ушла? — спросила я тихо. — Правда! — выкрикнула она, но в голосе проскользнула едва уловимая нотка сомнения. Я сделала шаг к ней. Она отшатнулась, уперлась спиной в стену. — Не подходи! Я подошла. И опустилась перед ней на колени. Её глаза расширились от неожиданности. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я не дала ей этой возможности. Мои руки рванули подол юбки вверх, оголяя длинные стройные ноги, обтянутые тонкими колготками. Я рванула их в сторону — с треском, не церемонясь, обнажая её целиком. Она ахнула, попыталась оттолкнуть меня, но я уже впилась ртом в неё. Грубо. Жестко. Без предупреждения. Я вторглась в неё языком с такой силой, словно хотела наказать, разорвать, сделать больно. Я врывалась в неё глубоко, резко, яростно, не давая опомниться. Мои руки сжали её бедра, прижимая к стене, чтобы не вырвалась. Она вскрикнула — то ли от боли, то ли от неожиданности, то ли от шока. Её пальцы вцепились в мои волосы, дернули, но я не остановилась. Я продолжала вбиваться в неё языком, жестко, ритмично, слыша, как её дыхание сбивается, как вскрики сменяются стонами. Она была мокрой. Уже тогда. Несмотря на ссору, на злость, на крики — её тело хотело меня. Оно всегда хотело меня. Я чувствовала, как напрягаются её мышцы, как она прижимается к стене, как её пальцы сжимают мои волосы уже не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Она закусила губу, сдерживая стоны, но они все равно вырывались наружу — тихие, хриплые, безнадежные. И вдруг я остановилась. Резко. Полностью. Убрала лицо, отпустила её бедра, поднялась с колен. Она смотрела на меня растерянно, тяжело дыша, с блестящими от слез и возбуждения глазами. Юбка так и осталась задранной, колготки разорваны, между ног всё влажно блестело. — Ты права, — сказала я тихо, глядя ей прямо в глаза. — Я вела себя плохо. Прости. Она молчала, только хватала ртом воздух, не в силах произнести ни слова. Я развернулась и пошла к двери. В прихожей я нащупала свою куртку, начала надевать, слыша за спиной только тишину. Такую громкую, что в ушах звенело. Я уже взялась за ручку двери, когда обернулась. Она стояла в проеме кухни. Юбка все еще задранна, колготки разорваны, волосы растрепаны. Но главное — её взгляд. Растерянный, беспомощный, мечущийся по моему лицу. В нём читалось всё: страх, что я уйду, отчаяние, невысказанная мольба. Она не могла произнести это вслух, но её глаза кричали: «Не уходи. Пожалуйста. Не заканчивай это. Я не выдержу, если ты сейчас уйдешь». Я смотрела на неё и видела ту самую женщину, которая минуту назад кричала на меня, швыряла бокалы, требовала убираться вон. И ту, которая на коленях умоляла меня не останавливаться прошлой ночью. И ту, которая сейчас стояла, разорванная, мокрая, готовая взорваться от неудовлетворенности, и боялась сделать шаг. Зрелище было слишком красноречивым. Слишком честным. Слишком уязвимым. Я медленно сняла куртку, повесила обратно на крючок. Сделала шаг к ней. Потом еще один. Она смотрела на меня, не веря своим глазам. В её взгляде мелькнуло облегчение, смешанное с надеждой и всё ещё тлеющей обидой. Я подошла вплотную, взяла её лицо в ладони. Провела большими пальцами по скулам, стирая дорожки слез, которые она даже не заметила. — Я дура, — прошептала я. — Прости меня. Она всхлипнула и уткнулась лицом мне в плечо. Я обняла её, чувствуя, как дрожит её тело, как бьется сердце. Мы стояли так посреди прихожей, и постепенно её дрожь успокаивалась, дыхание выравнивалось. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — прошептала она мне в шею так тихо, что я едва расслышала. — Я знаю, — ответила я, целуя её в висок. — Я никуда не уйду. Я отстранилась, заглядывая в её глаза. Теперь в них не было растерянности — только желание. Голодное, темное, бездонное. — Продолжим? — спросила я хрипло. Она кивнула, облизывая пересохшие губы. Я подхватила её на руки — она охнула, обвивая мою шею руками — и понесла в спальню. Юбка совсем задралась, оголяя длинные ноги, разорванные колготки болтались лохмотьями. Мой член давно напрягся, упираясь в ткань джинсов, причиняя почти боль. В спальне я опустила её на кровать, накрывая своим телом сверху. Она тянулась ко мне, целовала жадно, исступленно, будто пытаясь наверстать упущенное время, забыть ссору, раствориться в этом. — Я тоже виновата, — прошептала она между поцелуями. — Я не должна была кричать. И бокал твой… прости… — Потом, — оборвала я её. — Всё потом. Мои руки расстегивали пуговицы на её блузке, нетерпеливо, срывая, не церемонясь. Ткань разошлась, открывая кружево бюстгальтера. Я рванула его вниз, освобождая грудь — тяжелую, красивую, с твердыми сосками, уже набухшими от возбуждения. Я наклонилась и взяла сосок в рот. Она выгнулась, вцепившись в мои волосы. Я кусала, посасывала, переключаясь с одной груди на другую, оставляя влажные следы, засосы, метки. Она стонала громко, уже не сдерживаясь, выгибаясь подо мной. Моя рука скользнула вниз, между её ног. Она была мокрой, готовой, текущей. Я провела пальцами по складочкам, дразня, не входя. — Пожалуйста… — выдохнула она. — Что пожалуйста? — Войди в меня. Пальцами. Языком. Членом. Всем, чем хочешь. Только войди. Я усмехнулась и опустилась вниз, снова оказываясь между её ног. Теперь я не была грубой. Я была медленной, тщательной, мучительной. Я вылизывала её со всех сторон, входила языком глубоко, выходила, обводила клитор, снова входила. Она металась по кровати, хватая ртом воздух, сжимая простыни. — Пожалуйста… не мучай… я хочу кончить… — Кончай, — разрешила я, ускоряясь. Она вскрикнула, выгнулась, и я почувствовала, как её пульсации бьются о мой язык. Я вылизала её до конца, до последней дрожи, пока она не обмякла, тяжело дыша. Я поднялась наверх, целуя её в губы, давая почувствовать свой вкус. Она обвила меня руками, притягивая ближе, и я почувствовала, как её рука скользнула вниз, к моим джинсам. Она расстегнула пуговицу, молнию, запустила руку внутрь, сжимая мой член. — Я хочу тебя, — прошептала она. — Внутри. — Ты уверена? — спросила я, хотя знала ответ. — Да. Пожалуйста. Я быстро избавилась от джинсов и белья, оставаясь полностью обнаженной. Мой член стоял твердо, готовый. Она смотрела на него с жадностью, облизывая губы. — Иди ко мне, — позвала она, раздвигая ноги. **Миссионерская поза** Я нависла над ней, раздвинула её ноги шире коленями, приставила головку к влажному входу. Медленно, глядя в глаза, я вошла. Она выдохнула, зажмурилась, принимая меня. Я входила медленно, глубоко, до самого основания. Ощущение — как возвращение домой. Как будто я всегда должна была быть здесь, внутри неё. — Смотри на меня, — попросила я тихо. Она открыла глаза. В них было всё — доверие, желание, любовь, боль от ссоры и счастье от примирения. Я начала двигаться. Медленно, глубоко, ритмично. Каждый толчок — до самого конца, почти выходя, и снова погружаясь. Её стоны стали ритмом, её дыхание — музыкой. — Ты моя, — шептала я. — Только моя. Никогда больше не ссорься со мной. — Не буду, — выдыхала она. — Только не уходи. Я наклонялась, кусала её шею, оставляла засосы на груди, вбирала соски в рот, не прекращая движений. Она обвивала меня ногами, прижимая ближе, глубже, сильнее. — Я так близко, — выдохнула она. — Пожалуйста, не останавливайся. Я ускорилась, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг меня. Она кончила с криком, выгибаясь, и я замедлилась, продлевая её наслаждение. Но она не дала мне выйти. — Еще, — прошептала она хрипло. — Я хочу еще. — Что ты хочешь? — спросила я, замерев внутри неё. — Хочу сверху. Хочу控制ровать. **Поза наездницы** Я перевернулась на спину, и она тут же оседлала меня, нависая сверху. Её грудь качалась перед моими глазами, волосы рассыпались по плечам. Она смотрела на меня сверху вниз — властная, красивая, моя. — Я люблю тебя, — сказала она вдруг. У меня перехватило дыхание. Мы никогда не говорили этого раньше. — Я тоже, — ответила я хрипло. — Очень. Она наклонилась, целуя меня долго, глубоко, и начала двигаться. Сверху, ритмично, глубоко. Она контролировала темп, глубину, угол. Она брала то, что хотела, и я отдавала ей всё. — Какая ты красивая, — шептала я, сжимая её грудь, мня соски пальцами. — Моя красивая девочка. Она двигалась все быстрее, дыхание сбивалось, стоны становились громче. Я чувствовала, что сама близка — напряжение нарастало, пульсировало внизу живота. — Я сейчас кончу, — выдохнула я. — Подожди, я выйду. Я попыталась приподнять её, чтобы выйти и кончить на неё, как обычно, но она вдруг с силой сжала мои бедра своими ногами. Крепко, не позволяя мне пошевелиться. — Нет, — выдохнула она, глядя мне в глаза. Её ноги обхватили мою талию, прижимая меня к себе еще сильнее. — Не смей выходить. — Но я… — Кончи в меня, — перебила она. Её голос был хриплым, но твердым. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Всю. Полностью. Кончи в меня. Она прижалась ко мне вплотную, насаживаясь до самого основания, и замерла, сжимая меня внутри. — Пожалуйста, — шепнула она, и в этом «пожалуйста» было всё: доверие, желание, любовь, прощение. Я закрыла глаза и отпустила контроль. Оргазм накрыл меня волной — горячей, глубокой, выматывающей. Я кончала в неё, чувствуя, как горячие толчки заполняют её изнутри, как она принимает это, сжимаясь вокруг меня в ответном оргазме. Мы кончили вместе, слившись в одно целое, и замерли, тяжело дыша. Она упала на меня, утыкаясь лицом в мою шею. Я обнимала её, гладила по спине, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с моим. Мы лежали так долго. Молча. Только дыхание и сердцебиение нарушали тишину. Потом она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза красные, опухшие, но счастливые. — Прости меня за бокал, — прошептала она. — Купишь новый, — усмехнулась я. — Куплю сто. И маме твоей тоже. Я засмеялась, притягивая её для поцелуя. — Дурочка. — Знаю. Твоя дурочка. Мы целовались долго, нежно, забыв про ссору, про битое стекло, про всё на свете. Были только мы, наше дыхание и тепло тел, все еще соединенных самым интимным образом. — Я правда тебя люблю, — сказала я, когда отстранилась. — И я тебя, — ответила она. — И никогда больше не буду кричать. — Будешь, — усмехнулась я. — Но мы будем мириться. Вот так. Она улыбнулась, целуя меня в кончик носа. — Договорились. Мы уснули под утро, переплетенные, уставшие, счастливые. И когда я просыпалась через несколько часов от солнечного света, бьющего в окно, она все еще лежала в моих объятиях, тихо посапывая во сне. Я смотрела на неё и думала, что готова разбить еще сотню бокалов, только бы снова мириться вот так. Потому что она — моя. И я — её. И это главное.