Пролог
3 марта 2026 г., 23:53
Пробуждение началось не с приятного чая, а с раздражающе яркого луча солнца, бесцеремонно пробившегося сквозь щель в занавесках прямо на лицо. Единорожка недовольно зажмурилась, натягивая одеяло на самые уши, и глухо пробормотала сквозь сон:
— Проклятое солнце... ни минуты покоя...
Она перевернулась на другой бок, пытаясь спрятаться в спасительной тени подушки. Но хрупкая магия сна уже была разрушена этим навязчивым, вездесущим светом Селестии. Лежать с закрытыми глазами теперь было лишь упрямой, жалкой попыткой оттянуть неизбежное — утро вторглось в её квартиру, не спрашивая разрешения.
Со вздохом, полным искреннего раздражения, она откинула одеяло и села на краю кровати, потирая передним копыто свой левый висок. Взгляд мутных со сна глаз инстинктивно метнулся к тумбочке, где был будильник. Половина девятого!
В груди привычно, словно по щелчку тумблера, вспыхнула паника исполнительной секретарши. Почему не сработал этот треклятый будильник? Опоздание на работу — это выговор, лишнее внимание, крах всего...
Резко вскочив на копыта, она бросила напряженный взгляд на настенный календарь над столом. Дата была обведена красным маркером.
Единорожка замерла, а затем с глухим шлепком приложила копыто ко лбу. Фейсхуф вышел на редкость выразительным и полным само иронии, а после пошёл приятный тихий смешок.
— Выходной... — хрипло констатировала она, обращаясь к пустой квартире. — Совсем заработалась.
Плечи расслабленно опустились. Сегодня ей не нужно было бежать в офис, натягивать отрепетированную улыбку и изображать восторг перед начальством. Сегодня можно было позволить себе просто побыть собой.
Окончательно сбросив остатки липкого сна, она поплелась в ванную. Щелкнув переключатель, заливая тесную комнатку резким, бледным светом. Единорожка оперлась копытами о край холодной фаянсовой раковины и подняла тяжелый взгляд на зеркало.
Из зазеркалья на нее смотрела привычная незнакомка. Янтарные глаза с узкими, хищными вертикальными зрачками одного из подданных Найтмер Мун. Обычный рог, гладкая фиолетовая шерстка, растрепанная со сна синяя грива, прорезанная несколькими резкими красными прядями. Да, всё как всегда. За ночь магия спала, и никаких следов вчерашней маскировки под добропорядочную гражданскую пони не осталось.
Привычным, почти ленивым усилием воли она подхватила телекинезом зубную щетку, покрыв её красным облачком магии. Повернула вентиль крана, пуская ледяную воду. Простая рутина помогала окончательно проснуться. Быстро почистив зубы, она сплюнула мятную пену, умылась ледяной водой и снова взглянула на себя. Теперь из зеркала смотрела собранная, освеженная и готовая к действиям пони.
Она вышла обратно в свою единственную жилую комнату, направилась к письменному столу и тут же недовольно поджала губы, мысленно ругая себя последними словами.
Нельзя быть настолько нерасторопной. Расслабляться в Мейнхеттане — дорогое удовольствие.
Прямо на столешнице, как на витрине, был небрежно брошен фальшивый эквестрийский паспорт с синей печатью с не менее настоящим именем, Норфы Фловер. Рядом белел сложенный вдвое листок бумаги — зашифрованный список других агентов ячейки, к которым следовало обращаться в случае непредвиденных осложнений. Для любой случайной проверки это был просто безобидный список «друзей», но сама Норфа не так часто с ними виделась лично.
А венцом этой возмутительной беспечности был массивный ящик портативной радиостанции, даже не прикрытый тканью. Именно через этот аппарат она связывалась с куратором, перегоняя в эфир сухие сводки разведданных, которые ей удавалось выудить из бесконечного потока документов в кресле скромной секретарши.
Тряхнув головой, Норфа принялась заметать следы своей утренней беспечности. Красное сияние телекинеза мягко окутало бумаги с адресами и тяжелый ящик передатчика.
Она подошла к центру комнаты и привычным движением откинула край плотного, тяжелого ковра. Под ним скрывался искусно подогнанный деревянный люк, почти сливающийся с половицами. Опустив внутрь радиостанцию, а поверх нее — компрометирующие списки и документы, Норфа взялась за ручку люка. Она опускала крышку максимально осторожно, миллиметр за миллиметром, контролируя каждое движение магии, чтобы дерево не издало ни единого скрипа, ни малейшего глухого стука, который могли бы услышать добрые соседи снизу и сверху.
Вернув ковер на место, она удовлетворенно выдохнула. Теперь квартира снова выглядела как жилище обычной, ничем не примечательной пони.
Желая окончательно стряхнуть с себя напряжение и закрепить иллюзию уютного выходного, Норфа потянулась к полке над письменным столом. Там стоял компактный гражданский радиоприемник в красивом деревянном корпусе. Она щелкнула тумблером, и после короткого шипения статики из динамика полилась приятная, ритмичная мелодия. Это был легкий джазовый мотив с игривыми переливами клавишных и духовых — теплая, радостная песня, которая словно призывала укутаться в плед и смотреть, как за окном кружится пушистый снег, пусть даже на улице и светило яркое солнце.
Единорожка прикрыла свои янтарные глаза, вслушиваясь в ритм. На какие-то секунды ей действительно удалось расслабиться, отдавшись этой беззаботной музыке.
Но момент покоя был недолгим.
Резкий, пронзительно-дребезжащий звонок стационарного телефона разорвал уютную атмосферу комнаты, словно выстрел.
Норфа вздрогнула. Глаза резко распахнулись, и в них снова хищно сузился холодный вертикальный зрачок. Беззаботная песня по радио вдруг показалась какой-то нелепой насмешкой. Телефон зазвонил во второй раз, настойчиво требуя внимания.
Она сделала глубокий вдох, заставляя пульс успокоиться, и направилась к аппарату. В ту же секунду ее осанка изменилась: спина чуть ссутулилась, хищный прищур исчез, а голос зазвучал на полтона выше — мягко, приветливо и совершенно беззаботно. Идеальная Норфа Фловер.
— Алло? Норфа у аппарата, — проворковала она будничным тоном.
— Доброе утро, милочка! — раздался из динамика удивительно приятный, звонкий голос, в котором, казалось, звенело само весеннее солнце. — Надеюсь, я не оторвала тебя от важных дел в такой чудесный выходной? Слушай, было бы просто замечательно, если бы мы встретились сегодня. Давай выпьем по чашечке в кофейне «У Маршалла»? А если вдруг задержишься или опоздаешь — не страшно, просто иди прямо в сторону выступления. И знаешь... я так надеюсь, что сегодня не испортится погода. Было бы очень обидно.
Уши Норфы едва заметно дернулись, улавливая неестественные паузы и интонационные акценты. Сердце забилось чаще, но голос остался безупречно ровным.
— Ох, звучит просто чудесно! — радостно ответила она. — Я тоже очень надеюсь на ясное небо. Обязательно буду. До встречи!
— До скорого, дорогая.
Щелчок. Гудки.
Норфа медленно опустила трубку на рычаг. Улыбка мгновенно сползла с ее лица, уступив место холодной сосредоточенности. Легкая джазовая мелодия из радиоприемника теперь звучала как мелодия к чему-то большему.
Она прикрыла глаза, прокручивая в голове услышанные слова.
«У Маршалла». Кофейня находилась в деловом центре, совсем недалеко от правительственных зданий.
«Выступление». Сегодня днем на площади должен был выступать кто-то из важных чиновников мэрии или, возможно, сам мэр с речью об экономических успехах и гармонии.
«Погода не испортится». Если в шифре упоминалась погода — значит, речь шла о чем-то неконтролируемом. О буре. О хаосе.
Ей не дали четких инструкций. Ей дали координаты эпицентра и время, предоставив самой догадаться о масштабах того, что должно произойти. Но одно было ясно точно: сегодня что-то случится, и этот «чудесный выходной» навсегда войдет в историю не то что города, а всей страны!
Единорожка медленно поднялась, опираясь копытом о край стола. Взгляд её замер на пустой стене, но видела она совсем другое. Долг. Какое тяжелое, беспощадное слово.
Когда-то давно, в другой жизни, она искренне любила ту Эквестрию, что её окружала. Что могло быть лучше, чем просыпаться с уверенностью в беззаботном завтрашнем дне? Встречаться с друзьями, приходить на любимую работу, смеяться под этим самым солнцем... Это была прекрасная, сладкая мечта. Мечта, которая незаметно канула в Лету, растоптанная неумолимой, лязгающей поступью технологического прогресса.
Поначалу эти перемены не бросались в глаза. Когда ты сам погружен в рутину, когда вокруг всё ещё царит убаюкивающая иллюзия спокойствия, легко закрыть глаза на дым заводских труб на горизонте. Но сейчас... Сейчас только слепой мог не замечать, как сгущаются тучи. Нельзя было оставаться настолько беспечными перед бурей, которая вот-вот должна была прокатиться стальным раскатом по всей Эквестрии.
Селестия и её лакеи в высоких кантерлотских кабинетах продолжали пить чай и перебирать бумажки. Когда они, наконец, осознают реальность, будет уже слишком поздно. Машина войны просто переедет их хрустальный мир, оставляя только осколки. Чейнджлинги, коммунисты и Тартар его знает кто ещё поднимет голову в это время?
Но не поступает ли она сама как предательница своей родины? Этот вопрос преследовал её годами, с того самого дня, как она принесла клятву верности Хирроптеры десять лет назад, отрекаясь от еретического прошлого. Ответа не было. Была лишь горькая уверенность в том, что это вмешательство должно было и перевернуть шахматную партию.
Её тяжелые мысли внезапно оборвались. Игривая мелодия «Its a snow!» по радио резко стихла на полуноте, уступив место сухому щелчку и торжественному голосу диктора.
— ...прерываем музыкальную программу для срочного напоминания. Уважаемые жители Мейнхеттена, сегодня на Центральной площади состоится торжественное обращение Её Высочества, Принцессы Луны...
Единорожка замерла, словно пораженная разрядом тока. В голове яркой вспышкой пронеслись слова из телефонной трубки.
«Если опоздаешь — иди в сторону выступления».
Её осенило. Точно. Выступление Её Величества. Это не метафора и не речь местечкового мэра. Это был знак.
Она подошла к зеркалу, чтобы в очередной раз скрыть своё "благословение". Рог мягко засветился, магия окутала глаза, сплетая тонкую, но надежную иллюзию. Холодный вертикальный зрачок — истинный знак верных подданных Найтмер Мун — дрогнул и неохотно расширился, превращаясь в совершенно обычный, круглый зрачок рядовой пони.
— Работает как часы, — пробормотала она своему отражению. Уголки губ дрогнули в легкой, удовлетворенной улыбке. Идеальная маскировка.
Щелкнув тумблером, она оборвала бодрый голос диктора по радио, накинула неприметное пальто и вышла на улицу.
Мейнхеттен встретил её ослепительным солнцем и оглушительным шумом. Мегаполис, который никогда не спал, находился в своём привычном состоянии: в бесконечной, муравьиной суете. Вокруг гудели клаксоны автомобилей, мерно цокали по брусчатке копыта тысяч спешащих куда-то пони, надрывались утренние газетчики.
Кобылка неспешно шагала в сторону кофейни, легко растворившись в этой бурлящей толпе. Она смотрела на кипящую жизнь со стороны, словно зритель в театре, пока её собственные мысли были далеко отсюда.
Принцесса Луна была той немногой отдушиной в этом застывшем царстве, что действительно вдохновляла на подвиги. Её недавняя политическая кампания по уравниванию в правах фестралов — пони с крыльями летучих мышей, перепончатыми ушками, теми самыми вертикальными зрачками и, как испуганно шептались другие три племени, жаждой крови — поражала своей смелостью. Что-что, а Принцесса Ночи не отсиживалась в кантерлотском замке, почивая на лаврах, в отличие от своей старшей сестры. Она действовала.
Правда, о реальных планах Совета Легионеров кобылка знала удручающе мало. Высшие чины Хирроптеры делали ставку на триумфальное возвращение Найтмер Мун, но пока никаких реальных предпосылок к этому не предвиделось. Выступления Луны регулярно транслировали по радио, её речи печатали в газетах, и она казалась вполне земной, деятельной правительницей. Единорожка поймала себя на мысли: если бы она не была сейчас агентом глубокого прикрытия, связанной присягой, она бы с радостью поддержала Луну открыто, как простой гражданин.
В памяти всплыли и какие-то мутные слухи о недавнем инциденте на далеком юге. Но эти обрывки информации, просочившиеся в город, были настолько расплывчатыми, что она, привыкшая доверять лишь сухим сводкам разведки, предпочла не брать их в голову. Сейчас у неё была куда более конкретная цель.
Впереди показалась вывеска кофейни «У Маршалла».
***
Колокольчик над дверью тихо звякнул, отрезая гул мегаполиса. Внутри кофейни «У Маршалла» витал густой, успокаивающий аромат обжаренных зерен и свежей выпечки. Единорожка сделала заказ у стойки, устроилась за небольшим столиком у окна и с наслаждением обхватила копытами дымящуюся фарфоровую чашку, наблюдая как вечер наступал, а солнце заходило в свой зенит. Горячий, в меру горький кофе был именно тем, что нужно. Ноябрь в Мейнхеттене — время промозглое и безжалостное. Приближение зимы уже отчетливо чувствовалось в каждом порыве ледяного ветра с залива; небо приобрело тот самый свинцовый оттенок, который говорил о том, что еще немного — и на брусчатку ляжет первый снег. Но здесь, за стеклом, горячий напиток приятно согревал тело и успокаивал натянутые нервы. Она сделала крошечный глоток, не сводя внимательного, но внешне равнодушного взгляда с зала. Время шло. Минутная стрелка на настенных часах неумолимо отсчитывала оборот за оборотом, но никто так и не подошел к её столику. Никто не бросил условной фразы, не оставил сложенную газету, не перехватил её взгляд. Кобылку это начало серьезно напрягать. В её ремесле пустая трата времени всегда означала опасность. Зачем вызывать агента прямо перед важнейшим политическим событием и не явиться? Какие могут быть указания в последнюю минуту? И главное — одна ли она была вызвана для этой «прогулки», или по всему городу сейчас вот так же сидят в ожидании десятки скрытых легионеров? — "У командования всегда свои планы, — мрачно напомнила она сама себе. — Мое дело — следовать протоколу". Тем временем кофейня начала стремительно пустеть. Пони один за другим расплачивались, торопливо допивали свои напитки, кутались в шарфы и спешили на выход. Игнорировать это массовое движение было нельзя. Поток за окном тоже стал плотнее и двигался в одном направлении. Всему Мейнхеттану, от рабочих и клерков до владельцев фабрик и их заместителей, не терпелось воочию увидеть и услышать, что скажет Принцесса Луна. «Если опоздаешь — иди в сторону выступления». Раз такое дело, то почему бы и нет. Формальности соблюдены. Она ждала, контакт не состоялся. Значит, протокол требует перехода на следующую точку встречи. Единорожка допила остывающий кофе в один глоток, аккуратно положила рядом с чашкой несколько битсов и поднялась из-за столика. Поправив воротник пальто, она толкнула тяжелую дверь и шагнула обратно в ноябрьский холод, послушно вливаясь в общую людскую реку, текущую к Центральной площади.***
Норфа пробивалась сквозь плотное, колышущееся море шерсти, теплых пальто и фетровых шляп. Центральная площадь Мейнхеттана гудела, словно растревоженный улей. Работая копытами впереди сеья и извиняясь с дежурной, вежливой улыбкой, кобылке всё же удалось протиснуться во вторые ряды и занять оптимальную точку для наблюдения, откуда сцена была видна как на копыте. Пока она прокладывала себе путь, до её чутких ушей долетали обрывки восторженных разговоров. Оказалось, что людское море затопило не только этот город. Подобные митинги прямо сейчас, в эту самую минуту, гремели на площадях Кантерлота, Филлидельфии, Балтимэйра и Лас-Пегасуса. Событие уже окрестили «Маршем Миллиона Мустангов». Вся Эквестрия, затаив дыхание, прильнула к радиоприемникам или вышла на улицы. А в самом центре площади, на возвышающейся деревянной сцене, задрапированной темно-синими стягами, стояла она — Принцесса Луна. Властительница снов и надежда реформаторов предстала перед глазами всей страны. Толпа взорвалась овациями, едва аликорница шагнула к микрофонам. Жеребята радостно визжали, сидя на шеях у отцов. Активисты и сторонники реформ, чьи голоса сливались в единый восторженный рев, скандировали лозунги, брались за копыта и прямо на площади заводили стихийные, радостные хороводы. В воздухе пахло праздником и предвкушением перемен. Но Норфа не разделяла этого экстаза. Её взгляд, натренированный подмечать малейшие отклонения от нормы, мгновенно зацепился за деталь, от которой по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Вид у Её Высочества был... печальным. Опущенные уголки губ, тяжелый, полный какой-то обреченной скорби взгляд, устремленный поверх ликующей толпы. В её позе не было триумфа лидера, который готовится объявить о победе своих политических кампаний. Она выглядела так, словно готовилась зачитать приговор. — "Что-то не так, — тревожно забилась мысль в голове Норфы. — Что-то совершенно не так". Но толпа, опьяненная моментом, ничего не замечала, продолжая рукоплескать своей принцессе. Этот момент затишья перед бурей просто великолепен. Теперь всё внимание приковано к Луне. Голос Луны, усиленный десятками динамиков, разносился над затихшей площадью, проникая в самое сердце. — Завтра мы голосуем за закон, за идею, за указы, — её слова звучали не как заученная политическая речь, а как исповедь. — Я не знаю, что произойдёт. Но я точно знаю: гораздо важнее то, что изменится в наших сердцах. Она сделала паузу, и над Мейнхеттаном повисла звенящая тишина. — Зачем нужен закон, который игнорируют? Зачем нужна улыбка, которая натянута? Какой смысл в мире, зиждущемся на отторжении?! С каждым вопросом её голос набирал силу, сбрасывая оковы вековой придворной сдержанности. — Я как-то спросила вас, что случилось с эквестрийской дружбой... — Луна медленно окинула взглядом бескрайнее море лиц. Когда её глаза, казалось, встретились с глазами Норфы, кобылка вздрогнула. Возникло сумасшедшее, иррациональное чувство, будто Её Высочество смотрит сквозь все иллюзии прямо в её вертикальные зрачки, обращаясь лично к ней. К той, кто предал закон ради будущего. — Что ж, я вижу её перед собой! — голос аликорна зазвенел, словно натянутая струна. — Это то, что свело нас сегодня вместе, то, что сплотило нас, преобразило нашу страну и сделало наши мечты реальными! Никакое голосование, никакие законы не смогут изменить того, что произошло сегодня! Толпа взорвалась. Это был даже не рёв, это была звуковая волна чистого, незамутненного счастья, прокатившаяся по площади. Норфа, забыв о дисциплине, маскировке и протоколах безопасности, поймала себя на том, что тоже ликует. Несмотря на свой возраст, опыт и цинизм, она не могла остаться в стороне. На лице Принцессы расцвела искренняя, светлая улыбка — улыбка не просто политического победителя, но пони, которая наконец-то обрела своё счастье и свой народ. — "Так и должно быть", — пронеслась в голове Норфы кристально ясная мысль. А в следующую секунду мир перестал существовать. Вспышка неестественно яркого, слепящего белого света выжгла сетчатку, затмив собой даже ненавистное солнце Селестии. Звук пришел мгновением позже — не просто грохот, а чудовищный, висцеральный удар по барабанным перепонкам, выбивающий воздух из легких. Ударная волна ударила в толпу невидимым стальным тараном. Норфу оторвало от земли и отшвырнуло назад, сминая в кучу чужих тел. Время превратилось в густую патоку. Восторженный рёв миллионов мустангов мгновенно захлебнулся, сменившись пронзительным, сводящим с ума звоном в ушах. В нос ударил едкий, кислый запах сгоревшей взрывчатки и озона.***
Звон. Бесконечный, пронзительный звон вытеснил все остальные звуки, превратив реальность в немое кино. Норфа с трудом разлепила веки. Воздух был густым от серой пыли и едкого дыма. Сцена, еще секунду назад бывшая трибуной новой эпохи, превратилась в дымящийся кратер из расщепленных досок, порванных синих стягов и искореженного металла. Звук начал возвращаться урывками, накатывая волнами леденящего душу ужаса: крики боли, надрывный плач жеребят, панический визг толпы. Над площадью, хлопая кожистыми крыльями, уже метались дезориентированные взрывом фестралы, пытаясь сквозь дым разглядеть источник угрозы. Игнорируя саднящую боль в ребрах и звон в ушах, Норфа вскочила на копыта. Инстинкты агента кричали о том, что нужно немедленно уходить с линии потенциального второго удара, раствориться в паникующей толпе. Но сейчас на руинах лежала не просто политическая фигура. Там была Её Величество. Кобылка бросилась к обломкам, перескакивая через тлеющие балки. Несколько гвардейцев и просто отчаянных горожан уже суетились там, пытаясь разобрать завалы. Норфа поднырнула под тяжелый кусок декорации, подставляя свое плечо. — Ваше Высочество! Обопритесь на меня! — крикнула она, срывая голос из-за першащего в горле дыма. Луна поднялась. Великая аликорница, божество ночи, сейчас казалась пугающе уязвимой. Её шерсть была покрыта пеплом, на боку виднелась глубокая ссадина, но она крепко стояла на копытах. Луна тяжело дышала. Она повернула голову и посмотрела на Норфу. В её бездонных глазах плескались шок и непонимание, переходящие в гнев. Взгляд аликорна скользнул по фиолетовой шерстке Норфы, задержавшись на свежих ушибах и ссадинах, словно безмолвно благодаря за помощь. Но затем Луна повернула голову к площади. К тем самым первым рядам, которые приняли на себя основную мощь ударной волны. Норфа проследила за её взглядом, и внутри у неё всё оборвалось. Там, среди стонущих пони и горящих обрывков транспарантов, лежала она. Белая единорожка. Её шкурка, некогда безупречно чистая, символизирующая саму элегантность мирной Эквестрии, теперь была покрыта жирной гарью. Фиолетовая грива, всегда уложенная волосок к волоску, спуталась и слиплась от крови. Еще одна жертва в пыли. Её прибытие на родину. Её радиограммы. Её работа привела к этому взрыву. Неужели она была причастна к этому? Нет, этого не может быть... ведь так? Скорее всего, наоборот, да, противники. Кобылка старалась себя утешить мыслью о том, что наверняка это копыт дело тех, кто был против реформ. Её никто не предупреждал об этом, как и никого до этого. Воздух вокруг обломков стал густым и тяжелым, словно перед штормом. Норфа физически ощутила эту ауру — волну чистой, первобытной ярости, которая невидимым, давящим саваном накрыла площадь. Светило, повисшее над Мейнхеттаном, дрогнуло. Мягкий, серебристый свет начал стремительно наливаться багровым. Кроваво-красные лучи ударили по искореженному металлу, по испуганным лицам толпы и по распластанному в пыли телу белой единорожки. Мир повиновался воле своей истинной владычицы. Паника захлебнулась. Крики оборвались на полутоне. Тишина рухнула на площадь свинцовой плитой. Пегасы и фестралы, еще секунду назад в ужасе метавшиеся в небе, послушно замерли в воздухе. Парализованная толпа могла лишь беспомощно наблюдать, как ночная аликорница купается в свете Кровавой Луны. Норфа, замерев в нескольких шагах, завороженно смотрела на этот яростный вихрь магии, закручивающийся вокруг принцессы. В этом не было истерики обиженного ребенка или слепой злобы монстра. Это был монументальный, испепеляющий гнев древнего защитника, готового выжечь любую скверну. Аликорница втягивала в себя силу с безрассудной, пугающей энергией. Её глаза, еще недавно полные печали, теперь безжалостно сужались, превращаясь в две сияющие вертикальные щели ночного хищника. И тут единорожку осенило. Взрыв был не просто ошибкой. Не был простым терактом, а скорее подарком от тех, кто хотел устранить Луну. План Совета Легионеров исполнился буквально по воле дураков-одиночек. Они сорвали с Луны цепи эквестрийской терпимости, чтобы высвободить абсолютное оружие. Чтобы нация выжила в грядущих войнах, ей нужна была не добрая принцесса, а настоящий правитель, что своим железным копытом поведёт народ к величию. Кровавая луна разгоралась всё ярче, щедро питая гнев принцессы. Она больше не была той сломленной, скорбящей правительницей, пытающейся достучаться до равнодушных сердец. Она выросла, возвысилась над самой сутью эквестрийской слабости. Кобылка завороженно наблюдала за этой метаморфозой, вынужденно прикрыв глаза копытом, когда слепящий магический свет стал невыносимым. Величественные перьевые крылья аликорницы на глазах ломались и перестраивались, приобретая хищный, кожистый вид, как у её верных подданных-фестралов, лишь у основания сохраняя жесткий перьевой налет. Темно-синяя шерстка потемнела, вбирая в себя окружающий свет, пока не стала чернильно-черной, словно сама пустота. Распахнутые глаза заполнились сияющей бирюзовой склерой, а зрачок сузился в безжалостную вертикальную щель. Её грива и хвост вновь вспыхнули ледяным вихрем далеких звезд. Луны больше не было. Перед оцепеневшей толпой во всем своем пугающем, первозданном величии стояла Найтмер Мун. В этот момент единорожка физически ощутила, как чудовищный магический резонанс сминает её собственные заклинания. Иллюзия, скрывавшая её глаза, растаяла без следа, обнажив истинный вид её янтарных глаз и вертикальных зрачков. Её личное "благословение" откликнулось на зов своей госпожи. Норфа осторожно сделала шаг назад, сливаясь с тенями обломков, словно верный солдат в ожидании приказа. Но вместо слов над замершей площадью разнесся смех Найтмер Мун — глубокий, раскатистый, торжествующий смех, от которого дрожала округа. Этот звук заставил кобылку широко, зловеще улыбнуться. Да. Время наконец-то пришло. Маски сброшены. Кровавое сияние луны начало стихать, возвращая миру звуки и краски. Оцепенение спало, и толпа вновь зашевелилась, погружаясь в хаос, крики и панику. Улыбка мгновенно исчезла с лица Норфы. Холодный рассудок взял верх над религиозным трепетом, она бросилась в гущу событий, активно и суетливо помогая оттаскивать раненых, ведь скоро все начнётся. Весть об покушении от фестралоненавистников на Её Величество - серьёзный вызов для всей системы. Краем глаза, сквозь пыль и суматоху, она смотрела, как Найтмер Мун покидает истерзанную площадь, взмывая в ноябрьское небо. У Императрицы теперь было очень много дел. Как и у самой Норфы.
