Chapter 1
27 февраля 2026 г., 02:42
Уилл жалел, что выбрал художественную специальность.
Учиться на художественной специальности было, конечно, здорово: можно выражать свои творческие способности, получать за это оценки и одновременно не спать ночами. Всё нормально, правда. Но если бы Уиллу нужно было всего лишь пройти несколько курсов по математике и инженерному делу, чтобы как-то построить машину времени и вернуться в последние 10 минут своей жизни, он бы непременно это сделал. Но, увы, он был арт-студентом и не обладал ни математическими способностями, ни умением манипулировать временем, так что застрял в этом самом моменте в настоящем. В настоящем, где он только что спросил Майка, не мог бы тот стать его натурщиком для художественного проекта.
Если уж быть совсем честным, то, как бы сильно ему ни нравился Майк (а Майк ему правда, правда нравился), он был самым крайним вариантом.
За последние полторы недели он несколько раз обращался с этой просьбой к их компании друзей. Джейн? Занята. Дастин? Занят. Лукас? Занят. Макс? Оставила сообщение прочитанным. А срок сдачи проекта стремительно приближался, и потому ему ничего не оставалось, кроме как попросить о помощи Майка, своего соседа по комнате. И хотя Уиллу было крайне необходимо завершить этот проект к пятнице (а был четверг), он всё же надеялся, что Майк придумает какой-нибудь предлог, чтобы отказаться. По крайней мере, тогда Уилл сможет сказать, что он всё перепробовал, и завалить этот проект на весь семестр. Или он может просто выдумать кого-нибудь, нарисовать и выдать за знакомого. В этом и был смысл проекта — нарисовать друга или члена семьи, которого вы любите и о котором заботитесь. Что-то про то, чтобы уловить их «суть», и, видимо, передать человека по-настоящему можно только если хорошо его знаешь.
Он мог бы выдумать кого-то, наделив причудливым сочетанием черт реальных людей из своей жизни, потому что мозг по какой-то причине не способен создавать новые человеческие лица. Но его преподаватель по искусству был одним из тех самых людей — тех, кто верит в судьбу, в любовь, побеждающую всё, в родственные души, и сам Уилл почему-то чувствовал, что преподаватель понял бы, если бы Уилл попытался его обмануть портретом нереального человека.
Так что он попросил Майка, ведь Майк был его соседом по комнате, его другом, тем, о ком он… заботился и кого, можно сказать, любил.
И вместо того чтобы сказать: «Нет, фу, ты любишь меня и заботишься обо мне? Это так странно, придурок.» — и начать фонтаном блевать на Уилла, потому что тот этого заслуживал, Майк заинтересованно приподнял брови и улыбнулся, прежде чем спросить…
— Когда нужно сдать?
— Завтра, — признался Уилл.
Майк фыркнул:
— Какого чёрта ты так поздно начинаешь?
Уилл решил, что мог бы сказать Майку правду: что он уже обошёл всех их друзей, а того оставил последним вариантом. Не потому, что ненавидел его или заботился о нём меньше, чем о других друзьях, а как раз потому, что заботился больше и совсем иначе, чем должен был. Потому что Уилл не был уверен, сможет ли полтора часа смотреть на такое хорошее лицо Майка и не вспыхнуть огненным пламенем, как грешник, которым и являлся. Потому что Майк сидел бы там невинным, терпеливым, даже взволнованным тем, что друг его рисует, а Уилл сидел бы и набрасывал его черты, желая, чтобы их касались его губы, а не слишком короткий графитовый карандаш.
Да, он мог бы сказать это.
— Я забыл об этом. — Но Уилл врёт и пожимает плечами, чтобы выглядело правдоподобнее.
Майк закатывает глаза, и тихий смешок, который он выпускает, заставляет Уилла почти порадоваться, что он вообще решился спросить. Почти.
— Ну, тебе повезло, я сегодня свободен. Я закончил своё эссе утром.
Майк специализировался на английском языке и писательском мастерстве. Уилл мог часами восхищаться талантом Майка, тем, как он может создавать миры и вселенные, наделять персонажей глубиной, эмоциями и всем прочим дерьмом, что присуще человеку. Когда они только познакомились в начале учебного года, Уилл часами слушал, как Майк рассказывает о храбрых героях и их злоключениях, а когда тот заканчивал, спрашивал, из какого фильма или книги он это взял. Майк смущенно пожимал плечами и говорил:
— Это просто книга, которую я пишу.
Как будто его креативность — не повод для сумасшедшего восторга. Майк имел привычку недооценивать свои писательские способности; возможно, дело в дерьмовых родителях, которые не верят в него. После первой недели знакомства Уилл решил, что возьмёт на себя эту роль. Так Майк стал для Уилла тем самым человеком, который помогал ему в творчестве. Они поддерживали друг друга больше, чем кто-либо другой, и именно это сблизило их, именно это сделало их друзьями. Со временем Майк и Уилл стали настолько близки, что познакомили друг друга со своими друзьями. Уилла, Лукаса и Джейн с Майком, Макс и Дастином. Эти две компании так идеально дополняли друг друга, что остаются с тех пор лучшими друзьями.
Но в их с Майком дружбе было что-то особенное. Уилл заметил это почти сразу после того, как они представили друзей друг другу. С ним всё просто ощущалось иначе. Поверьте, мысли, которые приходили ему в голову, когда он общался с Лукасом или Дастином один на один, сильно отличались от тех, что возникали у него наедине с Майком в их комнате в общежитии. После нескольких месяцев споров с самим собой о том, нормально ли то, сколько взглядов он бросает на Майка, он неохотно пришёл к выводу, что влюблён в него.
А ещё через пару месяцев они с Майком оказались в комнате Уилла одним судьбоносным июньским вечером: Уилл сидел на кровати, набрасывая растения на подоконнике, а Майк — за его столом, придумывая идеи для короткого рассказа. Солнце садилось, и лучи закатного света будто специально упали на его черты. Уилл тогда повернулся задать ему вопрос и мгновенно замер, поражённый той нежностью, с какой оранжевый свет касался его кожи. Майк, конечно, ничего не заметил. Майк никогда не умел замечать собственную красоту. Уиллу всегда приходилось делать это за него — в глубине сознания, по крайней мере.
Солнце придало его обычно угольно-чёрным волосам, сейчас так грациозно спадающим на плечи, каштановый оттенок. А благодаря золотистому загару он был подобен самому Аполлону. Майк, всё ещё не осознавая, насколько божественно выглядит в солнечном свете, наконец почувствовал тепло солнца на коже, поднял взгляд и, щурясь, потянулся к жалюзи, опуская их, чтобы прикрыть лицо. Солнце всё ещё заглядывало снизу окна, будто прося впустить его. Оно больше не освещало лицо Майка — теперь свет лежал на его шее и плечах, касаясь ключицы, открытой свободной футболкой.
Взгляд Уилла медленно скользнул по лицу Майка, от сосредоточенной морщинки между бровями до ресниц, трепещущих на его мягких, но острых скулах, спустился к губам цвета сакуры и наконец к освещённым частям его тела. Шее и плечам, на которых взгляд Уилла остановился особенно надолго. Раньше он не обращал особого внимания на эти части Майка: его взгляд всегда пробегался по чертам его лица, пока он не отворачивался, боясь, что его заметят. Но в тот самый момент Майк был совершенно отвлечён. Когда он писал, приходилось бить горшками ему по голове, чтобы он хоть взглянул на тебя.
Его голова была склонена к листу бумаги, и он совершенно не замечал ничего вокруг. Уилл не мог оторвать взгляд от того, как родинки, словно нитью, медленно спускались по его шее, пока не скрывались под воротником футболки. Он думал о ключицах Майка, о том, какими мягкими они, должно быть, были, если бы Уилл хоть раз решился коснуться их. Он вспоминал кадык Майка, наблюдая, как тот подрагивает, когда Майк что-то тихонько шептал себе под нос. Уилл знал, что Майк красив, но всё это время он словно смотрел на него как на единое целое. На общую картину. Только когда Майк купался в лучах заходящего солнца, Уилл вдруг осознал, насколько прекрасны все эти его маленькие, незаметные детали. Теперь, когда Уилл мог видеть их — его, всего его целиком, — он уже не сможет перестать смотреть.
Именно в этот момент к нему пришло осознание. Оно не было ни внезапным, ни пугающим, ни шокирующим. Оно поприветствовало его, словно нежный шёпот в глубине сознания, или легкий поцелуй в кончик носа. Оно осело внутри него, подобно смерти, встречающей уже умирающего. Уилл знал это чувство, знал, что оно такое, и понимал, что больше не властен над ним. Вместо этого он всецело отдался ему.
Уилл Байерс был бесконечно и безнадёжно влюблён в Майка Уилера.
Единственная проблема заключалась в том, что придётся как-то это скрывать.
Потому что, хотя Уиллу и хотелось бы верить, что он может держать себя в руках, что может сохранять хладнокровное, бесстрастное выражение лица… он не может. Особенно когда чувствует себя полной противоположностью хладнокровию и бесстрастности.
Позже в тот же день они с Майком оказываются в спальне Уилла: Майк терпеливо сидит на краю кровати, пока Уилл роется в столе в поисках нужных вещей и не может избавиться от желания вернуться назад во времени и предупредить своего тупого себя из прошлого, что это не лучшая идея.
Потому что Уилл знает: чтобы завершить этот проект, ему придётся по-настоящему взглянуть на Майка, пока Майк смотрит на него в ответ. Уилл знает, что в тот же миг, как Майк увидит, как Уилл на него смотрит, он всё поймёт. Все его усилия, чтобы не выглядеть влюблённым глупцом, окажутся напрасными. Майк узнает, что Уилл к нему чувствует, ведь Майк знает его как открытую книгу, и, как бы неловко ни было это признавать, Уиллу это в нём нравится.
Ему нравится, что Майк, лишь взглянув, способен понять все его чувства. Майк поймёт, что Уилл чем-то расстроен, по чуть приподнятой брови или едва заметному подёргиванию губ. Он поймёт, что Уилл пытается скрыть улыбку, по лёгкому прищуру его глаз. И тут же поймёт, что Уилл хочет убраться ко всем чертям с той студенческой вечеринки, куда их затащил Лукас, по тому, как Уилл теребит край своей футболки.
Майк просто знает его, вдоль и поперёк.
Как Уилл сможет скрыть свои чувства к нему, когда они буквально будут смотреть друг на друга полтора часа?
Он вырывается из своих мыслей, когда Майк, наконец, заговаривает:
— Ну, как именно ты хочешь меня?
Уилл едва не теряет дар речи от этого вопроса, потому что, боже, он хочет его столькими разными способами.
Отогнав прочь все не самые невинные мысли, Уилл прочистил горло и взял свой скетчбук, карандаш и ластик. Он огляделся, стараясь найти Майку самое подходящее место, прежде чем, наконец, взглянуть на него. Майк расположился лёжа на спине на кровати Уилла, голова его немного свешивалась с края, вытягивая шею, пока он наблюдал за Уиллом, снующим по комнате. Левая рука Майка теребила ногти на правой, пока обе покоились у него на груди. Волосы разметались по кровати, чёлка откинулась от лица, обнажая лоб. Уилл мгновение наблюдал за ним, слегка склонив голову набок, рассматривая его положение. Он выглядел изящным, хрупким, нежным.
— Именно так, — произнёс Уилл, скорее себе, чем ему, направляясь к двери и закрывая ее. Он знал, что Майк слышал, потому что в ответ донеслось тихое, почти задыхающееся «хорошо».
Уилл выключает верхний белый свет и выбирает более естественное освещение; подходит к столу, хватает шнур от полуоткрытого окна и дёргает его, пока в комнату не врывается свет. Он слегка щурится, рассеянно отмечая, что солнце начинает садиться. Уилл отворачивается от окна и берёт стул рядом со столом. Он чувствует на себе взгляд Майка и пытается не обращать на это внимания, подтаскивая стул к кровати.
Уилл разворачивает его перпендикулярно расположению Майка и устраивается поудобнее, прежде чем раскрыть альбом на пустой странице и приложить к ней кончик карандаша. Он поднимает глаза на Майка — и тот уже смотрит на него. Он изо всех сил старается не обращать внимания на то, как учащается собственное сердцебиение.
— Готов? — низко произносит Уилл. — Тебе что-нибудь нужно перед началом?
В комнате царила умиротворяющая тишина. Колени Уилла коснулись края кровати, прямо рядом с изгибом талии Майка, и тот наклонил голову к нему. Совсем чуть-чуть. Но картина получалась идеальной.
— Нет, — мягко прошептал Майк: они сидели так близко друг к другу, что обычная громкость голосов казалась бы слишком резкой для той атмосферы, которую они создали. Поэтому почти неосознанно оба говорили тихо. — Можем начинать.
Уилл кивнул, положил карандаш на чистый лист и заставил себя рисовать. Он подумал, не сможет ли просто нарисовать Майка по памяти, чтобы не смотреть на него с такого близкого расстояния. Он чувствовал на себе взгляд Майка и слышал улыбку в его голосе, когда тот сказал:
— Знаешь, чтобы меня нарисовать, тебе всё же придётся смотреть на меня.
Это точно была насмешка — Уилл слышал, как полон веселья его голос. Уилл закатил на него глаза, бросая испепеляющий взгляд, но после всё равно тихонько рассмеялся. Ему нечего было ответить, так что он наконец посмотрел на Майка, коснулся карандашом бумаги и начал постепенно обводить контуры его головы.
— Тебе стоит посвятить меня в процесс, — предлагает Майк. — Расскажи, как это делается.
— Рисование людей? — спрашивает Уилл, наспех набрасывая брови Майка. На них не было ни складок, ни морщин, они мирно покоились на его лице, символизируя то расслабление, которое он, должно быть, сейчас испытывал, ведь ему не нужно было ничего делать, только лежать и выглядеть красиво в течение часа.
— М-м-м, — в согласии мычит Майк. — Я всегда удивлялся, как тебе это удаётся.
Уилл улыбается ему, на мгновение бросает взгляд на свою работу, чтобы убедиться, что всё в порядке, и только потом приступает к глазам Майка.
— Может, когда-нибудь я тебя научу.
— Может, — тихий, мягкий смешок раздаётся из груди Майка, когда он продолжает: — И я могу научить тебя составлять связные предложения.
У Уилла отвисает челюсть.
— Ты такой мудак. Я по секрету показал тебе свой школьный табель успеваемости.
Тем не менее они оба тихо смеются, прежде чем Уилл протягивает руку и щёлкает пальцами между бровями Майка. Майк вздрагивает, собираясь приподняться, но Уилл кладёт ладонь ему на грудь, удерживая на месте.
— Ай-ай-ай, — шутит Уилл. — Тебе нельзя двигаться, помнишь?
Теперь уже Майк закатывает глаза, и на его лице появляется лёгкая ухмылка.
— Ладно. — Он устраивается так же, как лежал раньше. — Давай, посвяти меня.
В тот момент Уилл понял, что дальше будет только хуже. Он очень, очень хотел, чтобы его будущий «я» ворвался в комнату через дверь или окно и закричал: «Стой! Это слишком по-гейски!» — но, увы, будущий «я» его только разочаровывал.
— Ладно, — шепчет Уилл и вновь поднимает глаза на Майка, одновременно рисуя и изучая его черты. — Обычно я начинаю с формы головы. Но я уже с ней закончил, так что перехожу к твоим бровям.
— Ладно, — отзывается шёпотом Майк.
Уилл начал намечать форму бровей Майка: с левой прорисовал начало, провёл линию к хвостику, затем сделал то же самое с правой. Он слегка заполнил их короткими штрихами карандаша. Его лицо оказалось так близко к глазам Майка, что, показалось ему, он прямо сейчас потеряет сознание. А Майк смотрел на него своим спокойным и внимательным взглядом, будто изучал черты Уилла, пока Уилл вглядывался в его.
— Твои глаза, — совсем тихо начинает Уилл, словно это секрет лишь для них двоих. — Они больш…
Майк фыркает.
— Ну спасибо.
— Нет, это хорошо, — спешит объяснить Уилл. — В них отражается почти всё, что ты чувствуешь.
Он всматривается в глаза Майка сейчас особенно пристально и внимательно, запоминая каждую деталь, каждую складку, каждую морщинку и все тени, отбрасываемые парой глубоко посаженных глаз. Уилл на мгновение теряется в них, пока рисует и периодически поглядывает на бумагу, чтобы убедиться в идеальности всего нанесённого. Майк тоже — смотрит прямо ему в глаза, и атмосферу это создаёт настолько напряжённую, что, кажется Уиллу, четыре стены его спальни вот-вот рухнут под её весом. В лучах солнца они кажутся светло-карими, и даже в светлой комнате при медленно заходящем солнце Уилл может заметить, как его зрачки постепенно расширяются.
Он читал где-то в интернете, что зрачки расширяются, когда смотришь на того, кого любишь. Вряд ли в этом есть большой смысл, — решает он, поэтому игнорирует бабочек в животе и продолжает рисовать. Его мозг почему-то решает, что сейчас отличная идея продолжить разговор, потому что по какой-то причине Уиллу кажется правильным сказать…
— В них можно потеряться. Кажется, я могу сказать, что ты чувствуешь, просто заглянув в них. Они такие… утончённые, но в них столько всего.
Его голос так низок, что можно было бы подумать, будто Майк его и вовсе не услышал. И только когда Уилл начал рисовать его нос и щёки, он заметил возникший розоватый оттенок на них. Что, конечно же, могло быть из-за солнца, так ярко освещащего лицо Майка.
— Тебе не жарко на солнце? — обеспокоенно спрашивает Уилл. — У тебя красные щёки.
Майк вдруг поперхнулся. Его глаза широко раскрылись, а челюсть слегка отвисла.
— Что? Нет. Я в норме. К тому же тебе так лучше… видно моё лицо, ведь так?
— Ага, — согласился Уилл.
— Тогда всё нормально, — быстро проговаривает Майк и отводит взгляд, смотря куда угодно, только не на Уилла. — Просто продолжай рассказывать.
Уилл хмыкнул и просто продолжил. Он уже закончил аккуратно рисовать нос, щёки и уши Майка. Но когда добрался до его губ, стало немного сложнее. Он пристально взглядывался в них: те были небольшими, но пухлыми и нежно-розовыми, в тон всё таким же раскрасневшимся щекам Майка. Он протянул линии мелких морщинок и складок на его слегка потрескавшихся губах, наметил изгиб арки купидона и впадинку под нижней губой. Именно в этот момент Майк медленно облизал губы. Движением, что казалось непроизвольным, просто желанием их увлажнить. Но дыхание Уилла в тот же миг замерло в груди. Он задержал взгляд на них, теперь чуть влажных, с лёгким блеском; он только что закончил их рисовать, но подумал, что ничего страшного не случится, если позволит себе посмотреть ещё немного. Майк всё равно не узнает. Он не видит, на каком месте листа сейчас находится Уилл, и может ориентироваться лишь по его словам, которыми тот спокойно комментирует их продвижение.
Так что он смотрел, пытаясь запечатлеть в памяти их влажный блеск. Рот Майка был совсем чуть-чуть приоткрыт, и Уилл мог видеть выглядывающие маленькие белые зубы. Он запоминал каждый изгиб его губ, то, как нижняя и верхняя мягко смыкались в уголках, едва касаясь друг друга. Губы Майка дрогнули; его нижняя губа дёрнулась так, словно он из последних сил сдерживался, чтобы не прикусить её. Этого мимолётного движения было достаточно, чтобы вырвать Уилла из забытья и вернуть в собственное тело из тех иных измерений, в которые уплыл.
Он прочистил горло и пережил настоящую пытку, вырисовывая подбородок и линию челюсти Майка. Уилл старательно гнал прочь все те… мысли, что всплывали в голове, пока он выводил на бумаге резкий изгиб его лица. Он держался лишь на надежде, что скоро всё закончится, что оставались только шея, плечи и грудь с покоящимися на ней руками. А после он сможет наконец выставить Майка за порог и уткнуться лицом в подушку, чтобы истошно закричать — именно этого ему хотелось весь этот бесконечный день.
— С шеей сложнее, чем может показаться, тебе бы… — Уилл оторвался от бумаги, чтобы как следует рассмотреть его шею.
Вот тут-то всё и пошло наперекосяк. Слова внезапно застряли у Уилла в горле, стоило ему наткнуться взглядом на чуть вытянутую шею Майка. Ему не следовало находить её такой привлекательной. Но, чёрт возьми, он находил.
Она перед ним более удлинённая, чем обычно, и обнажает бледную, покрытую родинками кожу во всей её красе. Он выглядит почти как ангел — словно на тех греческих картинах, о которых они узнают в художественном классе. Изящный, хрупкий, мягкий и уязвимый — Уилл мог бы подобрать ещё сотню нежных слов, чтобы описать Майка в этот миг. Но с другой стороны, если взглянуть иначе, он казался исполненным желания, манящим и дразнящим, будто предлагал себя возлюбленному. И то, как Майк смотрел на него из-под полуопущенных век, вовсе не добавляло картине целомудрия. И как бы Уилл ни старался воспринимать происходящее таким, каким оно, вероятно, и должно восприниматься, — нежным, деликатным и прочими милыми словами, — он не смог не поддаться тому, как эту картину рисовал самый потаённый, самый развращённый уголок его разума. Это было чувственно.
Уилл на мгновение крепко зажмуривается, резко моргает. Он пытается наполнить свой разум хорошими, невинными мыслями, всё веля себе заговорить. Проводит взглядом по шее Майка вновь, а затем слегка дрожащей рукой возвращается к бумаге, чтобы сделать набросок.
— Это… — Голос Уилла звучит ниже, чем он ожидал. — Это как-то связано с мышцами шеи и прочим.
— У меня до сих пор с этим проблемы: с пропорциями и всем этим… — продолжает Уилл и снова смотрит на шею Майка в тот самый момент, когда тот сглатывает, и его кадык отчётливо движется вверх-вниз.
Уилл чувствует, как глаза слегка расширяются, во рту пересыхает, а мысли вновь приобретают… дурной оборот. Он представляет, как обводит линию шеи Майка самыми кончиками пальцев, почти без нажима. Невесомым касанием, едва задевающим неровную дорожку мурашек, рассыпавшихся по коже. Он думает о том, как Майк откидывает голову ещё чуть дальше, открывая больше пространства для него, пока Уилл склоняется, покрывая эту кожу мягкими поцелуями. Майк прикрыл бы глаза и запустил пальцы в волосы Уилла, сжимая их и притягивая к себе в безмолвной мольбе о большем.
Это была бы форма поклонения Уилла, его способ молиться тому богу, который решил бы вот так уложить Майка в его постель. Каждый поцелуй стал бы символом его благодарности, его желания.
Грудь Майка вздымалась и опускалась в такт дыханию. Он прикусил губу и отвёл взгляд, будто что-то обдумывал.
Когда Майк заговорил следующим, его голос звучал мягко, почти робко. В нём ощущалась нерешительность и сбившееся дыхание. На секунду Уиллу показалось, что он умер и попал в рай. Он почти видел перед собой жемчужные врата и ту аквариумную рыбку, что была у него в семь лет. Потому что Майк никак не мог сказать…
— А если потрогать, это поможет?
Уилл моргнул. Затем моргнул ещё раз. И, заикаясь, произнёс:
— Ч-что?
Майк фыркнул и нетерпеливо заёрзал. Хотя и вся суть его работы заключалась в том, чтобы лежать неподвижно, он слегка приподнимается, опираясь на локти. Волосы снова падают ему на глаза, всё ещё чуть приподнятые от того, что он долго лежал вниз головой.
— Ну, я к тому, что… раз тебе это трудно даётся, может, если ты сам прикоснёшься, поймёшь пропорции и всё такое, это поможет в рисовании?
Уилл не был глупцом. Выгодные возможности он видел сразу, а эта… эта выпадала раз в жизни. Прикоснуться к Майку? Нет, не просто прикоснуться — он ведь делает это постоянно. Они то и дело обнимаются, игриво похлопывают друг друга по плечам и крепко держатся за руки, когда один из них сомневается, а второй отчаянно пытается убедить, что тот куда лучше, чем ему кажется в моменты самоуничижения. Случайно касаются. Но он мог с уверенностью сказать, что возможность коснуться Майка где-либо выше плеч ему выпадала нечасто. И сейчас… Уилл был бы идиотом, если бы упустил такой шанс.
Казалось, тишина начала давить на Майка, но прежде чем тот успел забрать свои слова назад, Уилл отозвался, стараясь звучать как можно спокойнее:
— Да, думаю, это может помочь.
— Ладно, — улыбаясь, говорит Майк. — Тогда мне лечь так же, как раньше?
Уилл кивает, сглатывая вязкое желание, скопившееся во рту.
Майк откидывается на спину и принимает позу, в которой лежал последние 45 минут. Наклоняет голову чуть сильнее, чем раньше, но Уилл точно не против этого. Он подождал, пока Майк полностью остановится, и начал медленно протягивать руку. Сердце в груди Уилла забилось так сильно, что перехватывало от ожидания, а дыхание будто вырывали из тела, пока оно спешило заполнить воздух, становившийся между ними всё теплее и теплее. Кончики его пальцев казались холодными на фоне горячей кожи Майка, и само прикосновение отозвалось электрическим разрядом вдоль позвоночника. Под пальцами он чувствовал пульс Майка, ровный и быстрый.
— Так нормально? — мягко спрашивает Уилл. Как бы сильно ему ни хотелось обнять Майка и больше никогда не отпускать, он бы ни за что не захотел хоть немного заставить его чувствовать себя неловко. Прежде всего Майк был его другом, и Уилл никогда, никогда не поставил бы свои жадные желания выше благополучия друга. Ведь Майк делал всё это ради него — чтобы помочь. Лежал здесь в уязвимом положении, позволяя Уиллу касаться кожи кончиками пальцев, и всё ради художественного проекта.
— Да. — Майк прикрывает глаза и вздыхает, выглядя более расслабленным, чем за весь последний час. — Приятно.
Он ведёт кончиками пальцев по шее Майка, медленно спускаясь по линии челюсти к самим ключицам. Прикосновение к его коже обжигало, словно тлеющий огонь; пламя перекидывалось на руку Уилла, заставляя кровь в жилах закипать, а всё тело — пылать. Дыхание сбилось, когда его пальцы едва задели кадык Майка. Он замер, ощущая тепло его кожи и осторожно обводя каждую родинку. Вскоре он уже не просто касается Майка кончиками пальцев, а кладёт обе руки ему на шею, чувствуя её ширину ладонями и поглаживая кожу большими пальцами. Майк не открывал глаз, но его рот слегка приоткрылся, словно он пытался вдохнуть побольше воздуха.
Уилл обхватил шею Майка руками, бережно, словно хрупкую вазу, и принялся массировать большими пальцами мышцы, скрытые под кожей. И ведь идея Майка правда помогла Уиллу разобраться в пропорциях его шеи по отношению к голове и плечам. Шея была узкой, даже немного худощавой. Пальцы Уилла сомкнулись на затылке Майка, а большие пальцы дотянулись до самого кадыка. Он мог бы почти полностью обхватить его шею ладонями. Уилл старался не думать о том, как на это реагируют бабочки, что прежде дремали у него внутри, а теперь неистово порхали и бились о стенки желудка, умоляя выпустить их на волю.
Майк тихо выдохнул и приподнял подбородок, чтобы освободить пространство для его рук. Ему было интересно, о чём в этот момент думает Майк. Может, обо всех углах, в которые хотел бы наклонить голову, просто чтобы помочь Уиллу определить его пропорции. Может, он гадал, сколько ещё Уилл будет возиться со всей этой ерундой, прежде чем наконец уберёт от него свои руки. Или же — где-то в самой глубине души — Уилл надеялся, что Майк думает о том, как сильно ему нравятся прикосновения Уилла к его шее.
Краем глаза Уилл замечает, как его бёдра слегка вздрагивают и сжимаются.
Может, Майку всё-таки стало неловко,
— Как тебе… ощущения? — обеспокоенно спросил Уилл. Ему очень не хотелось, чтобы Майк принуждал себя к этому только ради проекта. — Если тебе неприятно, я могу прекратить…
— Нет, — быстро говорит Майк, хватает Уилла за запястье и не отпускает. Он слегка нажимает на него, заставляя Уилла крепче обхватить его правой рукой. Майк прерывисто вздыхает, и Уиллу кажется, что его желудок вот-вот взорвётся от этого звука. — Думаю, я…
Майк замолкает и раскрывает глаза, его брови слегка приподнимаются, когда он делает глубокий вдох. Его глаза из-под прикрытых век встречаются с глазами Уилла.
Их взгляды напряжены и полны чего-то, что Уилл не способен выразить словами. То, как Майк смотрит на него, рождает в теле пугающее своей силой желание. Оно обжигает его невыносимой жаждой. Жаждой сжать Майка в объятиях, ощутить его кожей. До боли хочется нежно держать, нежно целовать его, слушать, как из губ Майка вырывается едва слышный шёпот желания, когда он так же бережно его касается. Наконец-то он в полной мере осознаёт, как чертовски прекрасен Майк в его постели — с его руками на шее и взглядом, устремлённым на него так, будто…
будто он…
хочет его.
И Уилл позволяет себе думать, что, может, Майк и правда это чувствует. Он полностью садится и спускает ноги с кровати; теперь они с Уиллом сидят лицом к лицу, и их бедра переплетаются, зажатые друг между другом так мучительно близко. Майк продолжает крепко удерживать правую руку Уилла на своей шее, и его взгляд то и дело соскальзывает на губы, пока он медленно облизывает свои собственные.
Майк никогда прежде на него так не смотрел. Его карие глаза словно потемнели, и в них появилось что-то, что Уилл не может с точностью определить. Подобное выражение он уже встречал в своём отражении, когда в спешке запирался в ванной, чтобы сбросить напряжение после моментов опасной близости с Майком. В своих глазах Уилл читал это как жажду. В глазах Майка это... это кажется… нуждой. Словно он в чём-то отчаянно нуждается.
Уилл уже собирается задержать ещё времени и выяснить, что именно, но тут Майк хватает левую руку Уилла и снова прижимает ладонь к своей шее, усиливая хватку на запястьях. Майк делает это импульсивно, не сводя глаз с него, и придвигается чуть больше. Уилл может чувствовать, как его колено натыкается на что-то твёрдое. Он опускает взгляд на их ноги: его правая прямо между бёдрами Майка, а правая нога Майка — между его собственными.
Майк издаёт приглушённый вздох и накрывает его ладони своими. Он закрывает глаза, — и Уиллу кажется, что он наконец-то всё понял, — когда слегка сжимает свои руки, и рот Майка приоткрывается в беззвучном стоне.
— Уилл, — шепчет и раскрывает глаза, а в них — мольба всем сердцем о чём-то.
— Поцелуй меня, прямо сейчас.
Это прозвучало бы требовательно, если бы голос Майка не был таким задыхающийся и умоляющим.
И всё же можно было сказать одно — Уилл был ошеломлён. Он никогда бы не подумал, что всё повернётся так, особенно когда ещё двадцать минут назад был уверен, что Майк не чувствует того же. Но, чёрт возьми, чувствовал же, да? Иначе зачем ему было сжимать руку Уилла у своей шеи и просить поцеловать его? Он перебирал в уме все возможные причины, по которым Майку могло нравиться ощущение рук Уилла на своём теле и его ноги между своих бёдер. Интересно, к каким выводам бы он пришёл, не вырви Майк его из размышлений снова.
— Уилл?
— Да?
— Просто перестань притворяться, — резко отвечает Майк, и это задевает что-то глубокое в душе Уилла.
Ведь, по правде говоря, Уилл же притворялся всю свою жизнь. Притворялся идеальным сыном, идеальным другом, идеальным студентом. Всё, что он делал, казалось частью одного грандиозного представления, длящегося вечность. Трудно притворяться идеальным кем-то, когда всё, что ты умеешь, — разбирать себя по частям и видеть только то, что в тебе не так. Быть геем делало всё в десять раз сложнее. Казалось, будто он ждёт грандиозного финала, ждёт момента, когда занавес поднимется и покажет его во всей красе. Свет софитов будет жечь кожу и высвечивать те его части, которые он давно считал сломанными.
И каким бы унизительным ни был этот момент, ему, по крайней мере, больше не придётся прятаться.
Он всегда чувствовал, что вынужден скрывать свои желания, чтобы не показаться слишком навязчивым. Потому что любое проявление романтического влечения к какому-либо мужчине заставляло его чувствовать себя… грязным… животным. И Уилл так, так старался отогнать эти мысли, сказать себе, что это нормально — испытывать такие чувства к другим людям, к другим мужчинам. Но время от времени он запирается в ванной и мысленно пытается унять эрекцию, ведь «не должен чувствовать такого».
На самом деле, того количества эмоций, которые Уилл испытывает ежедневно, достаточно, чтобы свести его с ума. Он чувствует всё так глубоко — любит глубоко и желает так же глубоко — и наконец начинает принимать мысль, что, возможно, это нормально. Потому что сейчас Майк смотрит ему прямо в глаза и просит Уилла просто отпустить себя.
И он отпускает.
Уилл крепче обхватывает Майка за шею и притягивает к себе. Их лбы соприкасаются, а носы целуются. Уиллу кажется, что кислород ему больше вовсе и не нужен, потому что достаточно просто вдыхать воздух, который с дрожью выпускает Майк. Он мог бы прожить всю жизнь так близко к нему, если бы захотел. И, боже, как же Уилл хочет.
Он хочет так много и столькими разными способами. Он хочет Майка любым, хочет его всеми способами, которые тот позволит. Он хочет дать Майку всё, что когда-либо мечтал ему дать, и даже больше.
Он хочет поцеловать Майка так сильно, что у них перехватит дыхание.
— Ну же, Уилл, — мягко говорит Майк, и его губы скользят по губам Уилла, пока он произносит слова, и от этого ощущения сердце Уилла дрожит. — Возьми то, что хочешь.
Он чувствует, как ладони Майка мягко обхватывают его локти, осторожно притягивая ближе.
— Это правда то, чего ты хочешь? — сбивчиво спрашивает Уилл.
— Больше всего на свете, — отвечает Майк.
Уилл соединяет их губы. Поцелуй оказывается неожиданно мягким и нежным, и Уилл чувствует, как мышцы спины и плеч постепенно расслабляются, когда их губы медленно движутся навстречу друг другу. Он зарывается пальцами в волосы Майка, перебирая их. Майк поднимает руки к щекам Уилла, крепко удерживая их, словно боясь разорвать этот поцелуй.
Это всё, о чём когда-либо мечтал Уилл. Все те тайные взгляды и прикосновения, которые значили больше, чем он думал, привели к этому моменту: Майк сидит на его кровати и прижимает Уилла к себе всё ближе, ведь не может до конца им насытиться. Губы Майка мягкие, с привкусом вишнёвого бальзама для губ, запасы которого тот постоянно настаивает пополнять, а волосы его — словно шёлк в пальцах Уилла. Он вспоминает, какое множество раз засыпал с мыслями именно об этом моменте. О звуках, которые издавал бы Майк, как бы он чувствовал себя в руках Уилла и под его телом. Но это — это куда лучше всего, что Уилл когда-либо мог вообразить.
Пока они продолжали целоваться, Уилл почувствовал, как собственные глаза слегка приоткрываются. Возможно, дело было в неверии, что Майк сейчас целует его, но Уиллу нужно было увидеть его. Ему нужно было запечатлеть этот момент в памяти через вкус, ощущения и взгляд. Ему нужно запомнить это всеми возможными способами. Он видит закрытые глаза Майка и как его веки едва заметно подрагивают на порозовевших щеках.
Закат окрасил кожу Майка мягким сиянием — впервые Уилл увидел это сияние несколько месяцев назад, когда осознал, что по-настоящему влюблён. Свет придавал его волосам блестящий каштановый оттенок, и в нём Майк был просто ослепителен. Уиллу казалось, что он целует сам закат, ведь тепло, которое растекалось и заполняло каждую часть его тела, было ни с чем не сравнимо. Уилл негромко охнул, почувствовав, как Майк слабо прикусил его нижнюю губу, а затем облизал её в притворном извинении. Уилл не сводил с него глаз, наблюдая, как он прижимается к его губам. Видеть Майка таким было божественно — и Уилл никак не мог налюбоваться.
Он разрывает их слияние в поцелуе, чтобы сказать…
— Майк, ты самый прекрасный человек из всех, кого я знаю.
Майк уставился на него, удивлённо приподняв брови на похвалу с губ Уилла. Его грудь судорожно вздымалась, пока он пытался отдышаться после затянувшегося поцелуя. Майк широко улыбнулся, и Уиллу показалось, что он готов умереть от одного этого вида.
— Я люблю тебя, Уилл, — говорит Майк, ещё крепче обхватив его лицо ладонями, словно подчёркивая каждое своё слово. — Больше всего и всех, кого я когда-либо любил или когда-либо полюблю.
Уилл ответил новым поцелуем, наваливаясь на него и опрокидывая Майка на матрас. Теперь, когда они открыли друг другу свои чувства, этот поцелуй стал ещё яростнее и ненасытнее, чем прежде. Их любовь была словно горючее, брошенное в пламя их страсти. Майк раздвинул ноги, впуская Уилла в пространство между ними — туда, где ему и было место. И в этот миг Уилл ощутил, что он наконец-то дома.
Он никогда не чувствовал себя так спокойно, как рядом с Майком.
— Я тоже люблю тебя, — шепчет он Майку в шею.
Майк вытягивает её, открываясь Уиллу, и плотнее обхватывает его бёдра коленями, выдыхая едва слышное:
— Покажи мне.
Уилл подался вперёд, чтобы заглянуть Майку в глаза и найти в них разрешение.
Майк лежит здесь, перед ним, и волосы его разметались по подушке, как нечто похожее на нимб. Розовые, пурпурные и фиолетовые оттенки заката отражались на коже Майка, как масляные краски, с которыми Уилл работает на уроках рисования. Цвета смешиваются на длинной шее, и Уиллу не терпится нанести туда свои собственные оттенки по просьбе Майка.
Он не сводит с него глаз ещё какое-то время, стараясь запечатлеть этот момент в своей памяти, чтобы нарисовать позже. Майк смотрит на него снизу вверх с почти озорной улыбкой и приподнимает бровь, словно точно знает, о чём думает Уилл. Что, конечно же, так и есть. Он всегда знал.
Уилл нежно провёл ладонью по щеке Майка, ощущая кончиками пальцев мягкость его кожи.
И когда он снова приник к его шее, целуя и лаская её губами, упиваясь тихими стонами и прерывистыми вздохами, которые Майк издавал только для него, Уилл невольно вспомнил слова своего учителя рисования о том, что значит уловить и запечатлеть саму суть человека.
Поначалу Уиллу казалось, что он не совсем понимает, что это значит — иметь сущность. Но теперь, когда он касался кожи Майка, словно самого бесценного холста, и смотрел, как его спина выгибается в наслаждении на фоне заходящего солнца, Уилл подумал, что в этих словах, возможно, и впрямь была истина.
Сущность Майка была воплощением света и самой жизни. Для Уилла — его сущность и заходящее солнце были единым целым.
Он ублажал Майка до тех пор, пока луна не сменила солнце на небосводе, а спальня не наполнилась страстными стонами и ночной прохладой.
Ничто в целом мире не могло быть важнее для Уилла в этот момент. Совсем ничто.
Даже тот рисунок, что лежал незаконченным на прикроватной тумбочке. Да и кому, чёрт возьми, есть до него дело, когда прямо здесь, в руках Уилла извивался от наслаждения настоящий, живой шедевр?
