Желания сбываются

      Всё давным-давно утратило свой цвет и запах, цветы — хрупкие творения, которыми украшено всё вокруг, для меня источают запах увядающей травы. Всё их многообразие — оттенки серого, за которые глаз не может зацепиться. Даже люди стали безвкусными и безликими, оставляя за собой секундный алый след.

Ли Феликс 1802 г.р.

***

      Дверь со скрипом пропускает в просторную цветочную лавку, яркий свет немного раздражает глаза, и те начинают слезиться. В прошлой жизни я бы списал это на аллергию, но Лилит милостива: избавляя своих детей от страданий людских тел, обрекая на страдания душу, оставляет на вечность биться в теле монстра, без права на помилование.       В носу начинает щипать, а в горле першить. Достоверный признак, что поблизости оборотень, и что мне не помешает отсюда скрыться, если ещё тот не учуял меня. За прилавком стоит молодой мужчина, по меркам людей, по моим меркам — юноша. Сколько ему лет? Восемнадцать? Двадцать? Улыбается так светло и искренне девушке, которой оформляет букет.       Чёрные волосы аккуратно уложены, воротник белой рубашки плотно прилегает к шее, подчёркивая её изящность, острый кадык поднимается и опускается, доказывая, что парень дышит, что его сердце бьётся, гоняя по венам кровь.       Немного пухлая верхняя губа, смоченная юрким язычком, обнажает ряд жемчужных зубов после звонкой реплики девушки, которая раздражает тем, что не может просто взять и исчезнуть, оставив меня наедине с этим прекрасным созданием, опьяняющий запах которого затмевает аромат всех цветов вокруг. Чтобы не пялиться беспрерывно, обвожу взглядом готовые букеты и просто цветы в вазах, но ничего прекраснее продавца, ожидаемо, не находится.       Наконец-то девушка рассчитывается и уходит, а я ловлю обращённый взгляд и ровное: — Добрый вечер, вам помочь?       «Конечно, милый, ты можешь помочь», но вслух говорю:       — Мне нужен букет, чтобы дольше простоял.       В его глазах мелькает плохо скрываемая радость, улыбка, озаряющая его лицо, слепит не хуже люминесцентных ламп. А запах… запах же пробирается в лёгкие, словно ласкает рецепторы, клыки чешутся и удлиняются, ощутимо упираясь в нижнюю губу. С такого расстояния видно надпись витиеватым почерком на бейдже. «Минхо».       — Можно орхидеи и хризантемы. Какой размер букета, на какую сумму планируете?       Улыбаюсь. Деньги — они просто ресурс, за который люди готовы продавать всё, включая себя.       — На твой вкус.       Минхо проходит мимо, оставляя за собой шлейф аромата, за которым тянусь, как за изысканным лакомством. Почему как… Но желание вонзить клыки не возникает. С ним хочется для начала поиграть, ощутить весь спектр его эмоций, не только страх и боль, ставших столь привычными за пару сотен лет.       — А какие тебе больше нравятся?       — Пионы, — Минхо показывает на три вазона, и опускает взгляд. Ресницы трепещут.       — Тогда из них… — стараюсь звучать спокойно, для самого себя, в первую очередь. Не сильно радоваться. Минхо-то ничего не почувствует. Пока.       Он присаживается к пионам и собирает букет, дополняет какими-то листьями и травой. Делаю пару шагов навстречу. Не могу надышаться… вкусный. Минхо медленно встаёт, не оборачивается, словно чувствует взгляд. Жертва часто чувствует взгляд хищника на себе, но обычно слишком поздно. Но нападать сейчас — испортить всю охоту. А я слишком долго не находил такой интересный экземпляр. От него пахнет чистотой и первобытной энергией, струящейся по его венам. Распахнутые карие глаза смотрят вопрошающе в надежде на одобрение:       — Как вам?       — Мне очень нравится, Минхо, — показываю золотую карту и улыбаюсь, а он почему-то грустнеет, набирает сумму на терминале и подталкивает, кладёт букет на прилавок, будто роняет, и больше не смотрит, даже на табло, на котором высвечивается «одобрено». Прячу карту, а между пышных бутонов пихаю визитку. Просто чёрный прямоугольник с шёлковым золотым тиснением. «Феликс» и номер телефона. Личный. На деловых — тиснение серебряное, есть фамилия и телефон помощника, Чонина. Бросаю последний взгляд и, отвернувшись, кидаю: — До встречи, — и быстро выхожу.

***

      Я надеюсь, что Минхо наберёт мой номер, по крайней мере, вечером, после смены. Но этого не происходит. Ни через день, ни через два. Ждать я не привык. Как и не привык, что меня игнорируют. Срываюсь на Чонина, осознаю это, но поделать ничего с собой не могу. Голод потихоньку мучает моё тело, но всё ещё слишком слабо, чтобы пить пакетированную кровь. Слишком рано, чтобы размениваться на других, когда уже почувствовал лакомый аромат.       На третий день захожу в цветочную лавку, и Минхо, как ни в чём не бывало, стоит и подрезает стебли, любовно мурлыкая мелодию, которая, как на пластинку, записывается в мое сознание.       — Привет.       Он поднимает взгляд, и на секунду я вижу в них блеск, рефлекторно чешу нос, но упорно тяну улыбку, стараясь не оголить клыки.       — Здравствуйте, вам что-то подсказать?       Его лицо не выражает никаких лишних эмоций, спокойный взгляд, вежливая, дежурная улыбка.       — Пионы долго стоят? — теперь я знаю название, хоть одно. Выгибаю бровь, пытаюсь отследить реакцию. Безуспешно.       — Одну-две недели. При должном уходе, — его руки сложены лодочкой на переднике, вся поза выражает благожелательность. В отличие от запаха. Сегодня горчит.       — Но вы-то можете обеспечить должный уход?       — Конечно, могу, — уголок губ дёргается, но Минхо быстро возвращает заученную маску. Рыскаю глазами по витринам, столу.       — А тот букет ты забрал домой?       Он скованно пожимает плечами, прикрывает веки, всего не пару секунд, чтобы распахнуть и ответить: — Продал его следующему покупателю без предпочтений.       — У меня есть предпочтения.       Теперь бровь выгибается напротив, почти скрывая свой залом под отросшей чёрной чёлкой.       — Какой букет хотите?       — Не в цветах, — понимаю, что этот не соблазнится букетиком, надо что-то посущественнее, — в более изысканных вещах, что ли.       — Меня не интересует, — он отворачивается и делает несколько шагов к вазонам, гладит мясистые листья.       — Сколько тебе лет, Минхо?       Ожидаемо, он не отвечает, но его спина напрягается, совсем чуть-чуть, но мне достаточно, чтобы заметить. Что его так напрягает? Молчит, медленно разворачивается и отходит к стене, словно загнанная в ловушку жертва. Рыскает глазами, но находит всё время меня. Подхожу ближе. Протянуть руку — и можно дотронуться до пылающей алым щеки.       — Вам же не нужен букет! Что вам надо?       Его кадык дёргается, он дрожащими пальцами расстёгивает пуговицу, ослабляет воротник. Судорожный вдох застревает в приоткрытых губах.       — Ты! — выдыхаю прямо в лицо, хватаю вскинутые руки и без труда прижимаю к телу. Пробую на вкус солёную дорожку, блестящую на яблочке щеки, и шепчу, вжимаясь всем телом. — Мне нужен ты, Минхо.       Но он не понимает, пытается вырваться, ожидаемо, не получается. Отворачивает лицо, неосознанно подставляя шею. Удержаться — настоящее испытание. Но я справлюсь, только широко мажу языком, авансом.       Дрожащим голосом меня смешит: — Я не продаюсь!       — Все продаются… вопрос цены.       Минхо замолкает, словно обдумывает, перестаёт вырываться, но плакать — нет. У меня нет кинка на слёзы. Интересует только кровь. Но что-то внутри щёлкает, и я ослабляю хватку, заменяю ласковыми поглаживаниями, переплетаю пальцы. Обманчиво отпускаю. Он дрожит сильнее, не понимая до конца, что его так беспокоит. Прислушавшись к своему телу, он бы понял, что я слишком холодный для человека. Но об этом не думает никто. Никто и не знает о таких, как я. Кроме оборотней. А вот о них не знает только глухой и слепой.       — Одна ночь, и ты от меня отстанешь? — шепчет неуверенно, будто боясь своего предложения.       — Да. Жаль, конечно, что у нас будет только одна ночь.       Отпускаю одну руку и разворачиваюсь на выход, Минхо семенит сзади, пока не ойкает и тянет руку.       — Мне нужно закрыть дверь.       Неохотно выпускаю, выхожу, придерживая дверь, он медленно выходит, закрывает на ключ, потом навесной замок. Медлит, пальцы его не слушаются, металл царапает металл, а меня от него уже накрывает желанием. Прямо здесь, посреди тёмной улицы. Но я же не животное, смаргиваю алую пелену перед глазами. Делаю пару шагов к машине и распахиваю заднюю дверь. Он же замирает, прячет ключи, вертит головой. Он действительно думает, что получится сбежать? Не тогда, когда клыки чешутся, а член ноет. У него нет и малейшего шанса от меня убежать. И он это понимает. Нерешительно подходит, секунду смотрит в глаза и садится в машину. Сажусь рядом и переплетаю пальцы. Горячие. Он весь горячий и живой. Так вкусно пахнет, даже все равно, что на улице где-то оборотень. Снова першит в горле. Прошу Чонина ехать быстрее. Вроде легчает, но не до конца.       В лифт на подземной парковке заходим вдвоём. Он жмётся к стене, я даю последние минуты спокойствия.       Минхо дёргается от оповещения о прибытии лифта, вжимается сильнее в стену, рукой цепляется за декоративное перило. Такой глупенький. У него не было шанса спастись даже на людной улице. Разве что пара оборотней могла бы меня спугнуть. Но не тут, в моей крепости из стекла, металла и бетона.       Вид неуверенно перешагивающего порог парня завораживает больше, чем многое, что я повидал на своём веку. Жаль, что только одна ночь. Люди — хрупкие существа. А этот цветочек тем более. Нежный, изящный, невинно хлопающий своими длинными ресницами, он приковывает мой взгляд, и сам же смущается.       По двойному хлопку зажигается тёплый свет по периметру квартиры. Иду в ванную, зная, что он следует за мной. Всё так же неуверенно, но беспрекословно.       — Не бойся, Минхо, тебе понравится.       Ему не нравится, что я не ухожу, медленно выставляю на столик смазку, гигиенический набор. В глазах Минхо мелькает понимание и нерешительность. Он оседает на крышку унитаза и не отводит взгляд. Ну, смотри. Медленно расстёгиваю манжеты, одну за одной пуговицы на планке. Наблюдаю, чтобы не пропустить реакцию. Ему не может не нравиться. То, как он смотрит на оголенную грудь — уже не о страхе. Брюки спадают, стоит ослабить ремень. Совсем отощал на своей гурманной диете. Взгляд напротив становится прожигающим. Шагаю за матовую стенку и ловлю еле слышный выдох. Милый. Быстро смываю с себя запах улицы и нервный день, ухожу голый, едва промокнув влагу полотенцем, Минхо так же неотрывно смотрит и нервно облизывается. — Я тебя жду, котёнок.

***

      Гонять лёд в роксе и смотреть, как он тает в виски — привычка, выработанная годами выживания среди влиятельных людей. Никто особо не обращает внимания, что лёд практически не тает, а виски в стакане не уменьшается. Но это замечает Минхо, вышедший в чёрном махровом халате, так и застывший на входе в спальню.       — Ты не пьёшь.       — Хочешь?       Неуверенный кивок, и я протягиваю ему рокс, словно змей яблоко. Наблюдаю, как дёргается кадык, как морщится идеальный носик, как из взгляда исчезает тревога. Стеклянное дно бьёт о тумбу, а я его оттесняю к кровати, попутно развязывая поясок. Минхо больше не горчит, его аромат разливается и насыщает воздух в комнате. Он пахнет как первородный грех и самый невинный агнец. Он самостоятельно садится на кровать и отползает. Нет, не в страхе или попытке отдалиться. Его движения всё такие же плавные, а взгляд горит ярче огней ночного мегаполиса. Благородно-белая кожа посреди чёрных полотен выглядит как картина, Минхо сам как произведение искусства, с мягкими упругими мышцами, перекатывающимися под кожей. Он совсем немного раздвигает ноги, спешу разместиться между них. Нависаю, чтобы оставить несколько лёгких поцелуев, ещё рано для большего. Клыки выпускать рано, как и пугать пташку, так доверчиво запрокидывающую голову назад и подставляющую шею. Держусь, иначе все закончится слишком быстро, и Минхо это совсем не понравится. Спускаюсь к груди, исследуя каждый сантиметр, пробуя на вкус. Кожа под губами горит, хотя они холодные. Минхо плавится, но не издаёт ни звука, пока не обхватываю головку. Тело Минхо — словно пожар, который я, как ветер, пытаюсь потушить, но распаляю только сильнее. Ласкаю со всей доступной мне нежностью, но моей выдержки надолго не хватает. Его тело принимает меня, не сопротивляясь, он разводит ноги шире, расслабляется, цепляется руками за плечи, проминая пальцами, царапая ногтями, низко стонет и шепчет:       — Ты же не человек?       Отвечаю глубоким поцелуем, не боясь, что Минхо наткнётся на клыки. Он уже никуда из этой постели не выйдет. Не знаю, понимает ли он, потому что стоны давно утратили какую-либо осознанность. Я хочу продлить чуть дольше, растянуть на всю ночь, но жажда стучит фантомным пульсом в горле, а Минхо уже кончил и хнычет от гиперстимуляции. Не отпущу. Сейчас будет наименее болезненно для него, всё-таки парень довольно милый и отзывчивый. Может, оставить его себе?       — Феликс, остановись, пожалуйста, я больше не могу, — обессиленно шепчет и пытается оттолкнуть. Я наваливаюсь сильнее, последние толчки, абсурдно нежно отворачиваю от себя его лицо и за секунду до оргазма впиваюсь клыками и делаю первый глоток. Вот она, высшая точка экстаза, единственное, ради чего я существую. Его кровь — лучшее, что я пробовал, словно насыщенная чем-то мне неизвестным. Закрываю глаза и расслабляюсь. Минхо неподвижен. Остаётся совсем немного, но его шёпот словно приказывает: — Пощади!       И я слушаю, провожу языком — на самом деле бессмысленно, после такого не выживают — и я почти искренне ему сочувствую, что он повстречался мне.       Его глаза закрыты, губы распахнуты в мольбе, и я оставляю на них последний кровавый поцелуй. Накрываю покрывалом, отмечая следы своей страсти, кровоподтеки на талии и бёдрах. Но, увы, обращать людей без разрешения — хуже, чем вот так выпивать. Прекрасная и в тот же момент ужасная картина. Накидываю халат, хочется ещё немного насладиться его ароматом. Выхожу из спальни и наливаю себе виски, кидая несколько кубиков в рокс.       Ночной город встречает меня на балконе холодным воздухом и моросящим дождём.

***

      Это был бы почти привычный сценарий, но спустя несколько глотков тело Минхо, вместо того, чтобы обмякнуть, позволить насладиться по полной и самому уйти безболезненно, наоборот, напрягается, доставляя абсолютно не те ощущения, приходится быстро отстраниться и достать член. Спина Минхо выгибается, и сердце начинает стучать быстрее. Что за чертовщина? Минхо распахивает красные глаза и, видимо, не отдавая себе отчетности, скалится на меня. Мои глаза слезятся, глотку перехватывает спазм, в самой настоящей панике понимаю запоздало — это реакция на оборотня. Хватаю халат и крадусь на выход. Не может такого быть, я почуял бы … но может.       Посреди кровати, вспарывая когтями постельное и матрас, стоит готовый к атаке иссиня-чёрный ягуар и неотрывно следит за мной.       — Какая красивая киса… посиди в кроватке, пока я принесу тебе мясо, хочешь?       Но Минхо, который, скорее всего, только что совершил свой первый оборот, наклоняет голову, а я медленно отступаю, понимая, бежать от него бессмысленно. Ягуар спрыгивает, а я позорно с воплем выбегаю из спальни, но посреди гостиной на меня обрушивается туша, придавливая к полу. Для такого, как он, перекусить мне шею — легче легкого. Но Минхо медлит, нюхает загривок, греет раскалённым дыханием растрёпанные волосы на затылке. Его грудина прижимается к спине, горло вибрирует в районе моих плечей, а из пасти капает слюна на шею. Прикосновение шершавого языка пугает не меньше, чем если бы ягуар клацал зубами.       Вес исчезает, а плечо бодает морда, переворачивая словно игрушку. Язык проходит несколько раз по шее и лицу, а потом зверь отходит на шаг назад, шерсть редеет, и вот уже на полу сидит обнажённый Минхо и смотрит испытывающе, наклонив голову к плечу.       — Я так понимаю, что я теперь тоже не человек.       Киваю, приподнимаясь на локтях. А он встаёт с пола, наклоняется ко мне и протягивает руку.       — Ты оборотень, ягуар.       — А ты, я так понимаю, вампир? — стоим очень близко, глаза в глаза, его радужка принимает привычный карий цвет.       — Да.       — Теперь я от тебя не отстану, — Минхо фыркает и гладит по скуле, вторая его рука по-хозяйски обхватывает талию.       Желания сбываются.