Белый шум

В подъезде пахло старым деревом и холодом, въевшимся в стены за долгие годы. Лифт гудел, как сонный шмель, перемалывая секунды между этажами. Минхо стоял, прижавшись плечом к зеркальной стене, и его отражение, бледное, чуть размытое, казалось призраком, застрявшим между мирами. На ладонях ещё теплился след от дверной ручки, той самой, что он отпустил, так и не повернув до конца. Телефон в его руке был тяжёлым, будто налитым свинцом. Экран погас, и тогда Минхо увидел в нём себя, сжатые губы, тень между бровей. Он провёл пальцем по стеклу, и свет вспыхнул снова: пустой чат, последнее сообщение Джисона, «давай потом», застыло там, как камень на дне реки. Пальцы сами потянулись к клавиатуре, набрали: Мы даже не поцеловались. Буквы мерцали, будто стыдясь собственного существования, и тут же исчезли под нажатием удаления. За окном лифта, в узкой щели между домами, висела луна, плоская и безжизненная, как монета в кармане чужого пальто. Минхо закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Джисона: не то, каким он его только что видел, сжатым, будто кулак, а каким запомнил вчера. Улыбка, оставляющая ямочки на щеках, тёплые пальцы, вплетённые в его волосы. Динь. Лифт остановился. Дверь раздвинулась, выпуская его в пустой холл, где даже воздух казался густым от тишины. Минхо шагнул вперёд, и его подошвы глухо отозвались на плитке, будто он ступал не по полу, а по собственной тени. Телефон снова потяжелел в руке, хотя он лишь машинально сжимал его, как ребёнок сжимает плюшевого медвежонка перед сном. Его пальцы снова поползли к экрану, будто их тянула невидимая нить. На этот раз он написал: Я всё испортил? Буквы дрожали, как листья на ветру, но он не стёр их сразу. Они висели там, голые и беззащитные, и Минхо вдруг почувствовал, как что-то горячее подкатывает к горлу. Снаружи завыл ветер, ударив в стёкла подъезда, и отражение Минхо в них колыхнулось, расплываясь, как акварель на мокрой бумаге. Он представил, как Джисон сейчас стоит у окна их, нет, уже своего, балкона, курит, выпуская дым короной, как всегда делал, когда нервничал. Минхо набрал ещё одно сообщение: Можно я вернусь? Но пальцы замерли над кнопкой отправки. Вместо этого он вдруг резко выключил экран, и телефон утонул в кармане, как камень в воду. Тогда телефон задрожал в кармане. Вибрация, мягкая и настойчивая, как сердцебиение за стеной. Минхо замер, не решаясь проверить, но пальцы уже сами вытаскивали устройство, и экран вспыхнул, ослепительно белый в темноте холла. Одно сообщение: «Дверь открыта». Он не побежал. Ноги несли его сами, будто земля наклонялась в нужную сторону. Подъезд, лифт, этаж, всё слилось в полосу света и тени, пока он не оказался перед знакомой дверью. Она действительно была приоткрыта, и сквозь щель лилось тепло, пахнущее бергамотом и Джисоном. Тот стоял в середине комнаты, спиной к входу, руки глубоко в карманах, плечи напряжены под тонкой тканью свитера. «Ты стёр то сообщение», сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но Минхо знал эту дрожь под слоем спокойствия. Он шагнул ближе, и пол скрипнул под его весом. Тогда Джисон обернулся. Его лицо было мокрым. Минхо не помнил, кто из них двинулся первым. Пространство между ними схлопнулось, как пузырёк с воздухом под водой, и вдруг губы Джисона были на его губах, горячие, солёные, настоящие. Они целовались так, будто это было и первым, и последним разом, Джисон вцепился в его плечи, а Минхо держал его за шею, пальцы в тёплых волосах. «Я тоже хотел поцеловать тебя», прошептал Джисон, когда они разъединились, всего на дюйм, лбом к лбу. И Минхо понял, что иногда белый шум, это не тишина. Это звук двух сердец, бьющихся в унисон, пока весь мир вокруг замирает, чтобы не спуговать.