Прятки. На грани отчаяния

Это начинается незаметно. Если бы попросили назвать, когда вообще это началось, он даже бы и не вспомнил. Сначала Чан вообще думает, что сам перекладывает вещи — усталость, рассеянность, голова занята работой. Система, желание контроля тоже могут давать сбой, если не спал нормально пару дней. Но потом он замечает, что зарядка от ноутбука оказывается не на своём месте, а на кухне на полке с приправами. Сам он даже бы пьяным её туда не положил! Да никто в здравом уме её туда не положил бы! Следующей жертвой становится его кружка. Та, из которой он пьёт по утрам. Хорошо, что она всего лишь переезжает с полки на полку внутри шкафчика с посудой, потому что искать её было бы «сплошным удовольствием». Основательно глаз начинает дёргаться, когда беспорядок наводят даже в его компьютере. Документы на рабочем столе меняют порядок, конечно же, не теряются, просто все папки меняются местами, и приходится тратить лишние минуты, чтобы найти нужное. А потом переставлять всё на место, надеясь, что больше такое не повторится. Теперь, когда он открывает ноутбук дома, он всегда нервничает, но не показывает этого. Не хватало же ему ещё стресса… — А раньше Вы такого не замечали? Я имею ввиду, до начала отношений, — спрашивает терапевт на очередном сеансе. Свет в кабинете мягкий, приглушённый, часы на стене тикают ровно, размеренно. Терапевт сидит в своём кресле, в привычной позе. Хотя бы тут ничего не переставляли! — Замечал, — отвечает Бан Чан, глядя в пол. Его пальцы сцеплены в замок, большие крутятся один вокруг другого. — Но тогда это были детские игры. Так не только он делал, если хотел показать, что чем-то недоволен. Есть у нас и другие… оригиналы. Но сейчас… у меня ни одной идеи, зачем он сейчас это делает! — А Вы спрашивали его об этом? — терапевт откладывает ручку, снимает очки, протирает их специальной салфеткой, обычно лежащей в верхнем ящике. Чан запомнил, хотя и не собирался. Её голос спокоен, в нём ни капели без осуждения. Да и других эмоций тоже почти нет. — Нет, — Бан Чан качает головой, моргая и усилием воли заставляя себя не смотреть на салфетку в чужих пальцах. — Боюсь, что если спрошу, он тогда подумает, что я контролирую. Или… что я странный. — А Вы контролируете? Ну, не поймите неправильно, но ожидать, что Ваши вещи в Вашем доме будут лежать там, куда Вы их положили, — это нормально. Я не считаю, что у меня есть проблемы с контролем, но люблю, чтобы всё лежало на своих местах, — доктор Кан одобряюще улыбается, пока надевает очки обратно, смотрит поверх оправы. — Хорошо, я пытаюсь его не контролировать, — Бан Чан проводит рукой по лицу, трёт переносицу. В кабинете тихо, только часы всё ещё тикают, где-то за стеной слышны приглушённые голоса — другой пациент, другой сеанс. — Он не докладывает мне о своих планах или встречах, если не хочет этим поделиться. Даже если бы я мечтал всё о нём знать, я сдерживаюсь и молчу! Вообще… мы и не ругались ни разу за всё время отношений, а уже куча времени прошла! Но если это продолжится, если вещи продолжат… просто… когда мои вещи не на своих местах, я теряюсь. Мне нужно время, чтобы их найти и вернуть на место. Это важно, вернуть их на место. Поэтому я злюсь, но я понимаю, что это глупости. Ерунда. И мне становится стыдно, потому что я злюсь из-за ерунды. — Это не ерунда, — замечает терапевт, наклоняясь вперёд и опираясь на стол локтями. — Мы уже обсуждали это раньше. Порядок — Ваш способ существовать в пространстве. Когда вещи перекладывают без спроса — это вторжение в личные границы. — Он не со зла, — Бан Чан сжимает пальцы, сцепленные в замок. — Я думаю, что он просто проверяет. Он и с другими такое делает, может, и сам не замечает этого. — Интересно, — терапевт наклоняет голову к плечу. — А с какой целью он это делает, как Вы думаете? — Проверяет, как далеко может зайти, — Бан Чан усмехается, выходит горько и немного устало. — Что я сделаю, когда он перейдёт черту. Какая у меня будет реакция. Сколько я готов терпеть. — И что вы делаете? — продолжает терапевт. — Ничего, — Бан Чан опускает плечи. — Пока ничего. Я тоже не знаю, как долго я смогу терпеть. Раньше бы давно сорвался и как минимум накричал бы на него, но сейчас нет. Только наблюдаю. Но однажды Хёнджин всё-таки переходит черту. Как-то так получается, что Хёнджин выбирает самый неудачный день для своих «капризов». Бан Чан сидит за рабочим столом в спальне — ноутбук, стопка бумаг, две кружки: одна с остывшим кофе, вторая с водой, которую он так и не выпил. Он готовит отчёт для менеджера: сроки поджимают, цифры не сходятся, во второй раз пересчитывает, но снова ошибается. Ноутбук работает от батареи, зарядка лежит на своём обычном месте — справа от мышки, аккуратно скрученная в кольцо, красный индикатор на блоке питания горит ровно, зелёным. Бан Чан встаёт, потому что спина затекла. Он потягивается, хрустя шеей, берёт кружку с кофе, который точно не будет пить, и идёт на кухню. Подходит к раковине, выливает остатки и сразу моет кружку. Не только размялся, но и сделал полезное дело! Его не было в комнате минут пять, не больше. Ну, ладно, может быть, даже десять. Но этого оказывается достаточно для очень ловких «воров зарядок для макбуков», потому что зарядки на месте нет. И как назло, конечно же, дурацкий ноутбук сигнализирует о том, что скоро выключится. Ноутбук показывает 13% заряда. Чан смотрит на экран, потом на пол, потом на стол. Зарядки нигде нет. Он ещё раз осматривает столешницу, заглядывает под ноутбук, двигает мышь, поднимает стопку бумаг. Вдруг «закатилась» куда-нибудь. Но, конечно, это невозможно и уже начинает раздражать. Да почему именно сегодня?! — Хёнджин? — зовёт он, оборачиваясь к двери спальни. — Что? — голос доносится из гостиной, где Хёнджин сидит на диване, поджав ноги. У него вот никаких важных дел, поэтому палится в какую-то дурацкую дораму и мешает людям нормально работать! — Ты случайно не видел мою зарядку? — Бан Чан выходит в коридор, останавливается на пороге гостиной. Он старается говорить со всем спокойствием, которое у него ещё осталось. — Какую? — Хёнджин отрывает взгляд от телевизора, смотрит на Чана и глупенько моргает. Его бровь приподнята — ровно настолько, чтобы выглядеть невинным. — От телефона? — От ноутбука, — терпеливо поясняет Чан. — Она такая… красная. Была скручена и перевязана липучкой. — А, я понял, о чём ты, — Хёнджин включает звук и переводит взгляд на экран: реклама кончилась. — Нет, я такую не видел. Точно нет. — Она лежала на столе, — Бан Чан делает шаг вперёд. Голос его ровный, но в груди начинает сильнее закипать. — Может, упала, — пожимает плечами Хёнджин. — Не упала, — вздыхает Чан. — А даже если бы и упала, не могла же она из-под стола уползти куда-то. — Думаешь, не могла? — продолжает гнуть свою дурацкую линию Хёнджин. Чан подыгрывает и отрицательно качает головой. — Тогда, может, ты сам куда-то положил. — Это исключено, — терпение, Чан-и, терпение! — Я её видел несколько минут назад. Перед тем, как сюда выйти. А тебя тут не было, кстати. Ты выходил. — Тогда не знаю, — Хёнджин делает погромче, не желая пропускать реплики главного героя. — Я выходил в туалет, ничего не видел. Бан Чан вздыхает и возвращается в спальню, больше для того, чтобы самому себе доказать, что не сошёл с ума. Чувствуя себя полным придурком, ищет зарядку там, где её нет и быть не может: перерывает ящики письменного стола, заглядывает под кровать, проверяет шкаф. Зарядки нет и не может там быть. А где она, у Чана нет ни одной идеи. Эмоции начинают брать верх, поэтому приходится сесть на кровать и взять себя в руки. Он почти убеждает себя в том, что скандал и крики не помогают. Почти убеждает. Собравшись с силами, он возвращается в гостиную. Хёнджин сидит в той же позе, водит пальцем над экраном, будто читает что-то очень интересное. В общем, полностью сосредоточен, удивительно. — Хёнджин, — Бан Чан садится на диван рядом, раздвигает широко ноги и сцепляет пальцы в замок. — Ты спрятал мою зарядку. Скажи, пожалуйста, где она, потому что мне нужно доделать важный отчёт. — Нет, — Хёнджин всё-таки откладывает телефон, поворачивается. В его глазах — ни тени смущения, только холодное любопытство. В остальном лицо никаких эмоций не отражает, просьба его никак не трогает. — Значит, её украли неожиданно наведавшиеся к нам инопланетяне? — как можно более ровно уточняет Чан. — Или, не знаю, может, ты видел кого-то, кто зашёл ко мне в комнату, пока я из неё вышел? — Я её не брал, — Хёнджин складывает руки на груди. — Если думаешь, что это я, докажи. — Я не буду доказывать, потому что это идиотизм! Мы с тобой одни в квартире, кто ещё мог её взять? — Бан Чан смотрит прямо на него, Хёнджин легко выдерживает чужой взгляд. В голове проносится сочувствие к далёким хёнджиновым родителям. Его мать действительно святая женщина! — Я прошу тебя, слышишь, прошу, просто отдай её мне. Хёнджин разглядывает его долго и пристально, принимая какое-то одному ему известное решение. Его губы чуть приоткрываются, он облизывает их — нервный жест, который Бан Чан научился распознавать. — А что ты сделаешь, если я не отдам? — голос Хёнджина становится тише, почти шёпот. Голова наклоняется, выдавая заинтересованность. Ну, что за дурацкие игры! Ладно, кое-кто доиграется! — Отдашь, — Бан Чан не отводит взгляда и хмурит брови, стараясь выглядеть суровее. — А если всё-таки нет? — повторяет Хёнджин. Кончик языка остаётся между зубами, и Чан поверил бы, что Хёнджин дразнится, если бы не знал его слишком хорошо. — Тогда мне придётся искать дальше, — он разводит руками. Плечи напрягаются против его воли, но Чан делает над собой усилие, чтобы расслабиться. Пора что-то сделать с этими выходками, иначе им конца не будет! — И ты не злишься? — утоняет Хван. — Совсем-совсем? — Я злюсь, — Бан Чан шумно, со свистом выдыхает. — Я очень злюсь. Но я не хочу ссориться. — А чего ты хочешь? — язык исчезает и появляется снова, руки Хёнджина сжимают коленки. — Хочу, чтобы ты отдал зарядку, — спокойно повторяет Чан. — А потом? — его голос становится мягче, почти заинтересованным. — А потом мы поговорим. — О чём? — О том, почему ты прячешь мои вещи, — Бан Чан вытирает влажные ладони о спортивки. Хёнджин молчит. Секунду, другую, третью. Тишина затягивается, только на экране телевизора мелькают цветные картинки. О чём-то с собой договорившись, Хёнджин откладывает телефон, берёт пульт, выключает телевизор — экран гаснет, в комнате становится темнее, остаётся только свет над кухонной зоной. — Я не знаю, — Хёнджин не смотрит на Чана, взгляд бегает по комнате, ни на чём не останавливаясь надолго. — Я просто… хочу проверить… узнать. — Что именно? — Бан Чан подаётся вперёд, чтобы видеть его лицо. — Как далеко могу зайти, — Хёнджин выдыхает, обнимает себя за плечи. — Что ты сделаешь. Как отреагируешь. — Ты хочешь, чтобы я отреагировал? — Чан отбивает ритм на коленке. — Не знаю. — Хёнджин пожимает плечами. — Может быть. Ты… думаешь, что это странно, да? — Странно, что ты не хочешь нормально сказать, что тебе нужно. Но ладно, я отреагирую, — Бан Чан берёт его за руку, сжимает немного сильнее, чем обычно. Пальцы Хёнджина холодные, напряжённые. — Но не так, как ты думаешь. — А как? — Хёнджин не выдёргивает руку, но и не сжимает в ответ. — Если ты не перестанешь прятать мои вещи, — Бан Чан делает паузу, ловит хёнджинов взгляд, чтобы понять реакцию, — я тебя отшлёпаю. Чан внимательно следит за Хёнджином: не двигается, зрачки расширяются, облизывает губы. — Ты серьёзно? — не своим, хриплым голосом спрашивает Хёнджин. — А сколько мне терпеть твои выходки? — вопросом на вопрос отвечает Чан, не отпуская его руки. — Ничего лучше я придумать не могу. Может, ты подскажешь какое-то другое решение? — Я… — Хёнджин замолкает. Отводит взгляд в сторону — на окно, на занавески, на пол и свои ноги. — Я не знаю. — Отдай зарядку, — Бан Чан сжимает его пальцы. — А если я не отдам? — Хёнджин возвращает взгляд, продолжая упорствовать. — Тогда я выполню угрозу, — Бан Чан произносит это спокойно, без вызова. — Прямо сейчас? — Хёнджин прикусывает губу. — Да, — просто отвечает Чан. Хёнджин взгляд скользит по лицу Бан Чана — по глазам, по губам, по напряжённой линии челюсти. Потом он медленно кивает. — Я попробовал бы, — неожиданно для Чана выдаёт он. — Что-то такое. — Что именно? — надо, чтобы он сказал сам. Минимум давления, максимум «доброй воли», если так можно выразиться в их ситуации. — Не знаю, — Хёнджин пожимает плечами, растягивает слова. Тон голоса становится доверительным, мягким, тягучим. — То, что ты предлагаешь. Наказание. Не из-за того, что я злой или плохой. Просто хочу почувствовать, как ты меня останавливаешь, ставишь… ставишь на место. Последние слова даются Хёнджину нелегко, он опускает голову, пытается отстраниться, отодвинуться, но Чан не даёт, всё ещё крепко держа за руки. — То есть… ты хочешь, чтобы я тебя остановил? — Чан касается его подбородка, приподнимает, чтобы заглянуть в глаза. — Я хочу, чтобы ты перестал быть добрым, — Хван сжимает его руку. — Хотя бы надолго. — Хорошо, — Чан отпускает его, легко встаёт с дивана, готовый к действию. — Вставай. — Куда? — Хёнджин поднимается следом. — Пойдём в спальню, чтобы не шокировать Чонина, если он всё-таки надумает сунуться домой. — А, ну, да — он стоит, не двигаясь с места. — Давай, смелый котёнок, не тормози, — Бан Чан протягивает руку. — В спальне и тебе, и мне будет удобнее. Свет в спальне приглушённый — только ночник на тумбочке, тёплый оранжевый, отбрасывающий длинные тени на стены, на кровать, на разбросанные вещи. Шторы задёрнуты, уличные фонари не пробиваются — только этот мягкий, почти интимный свет, в котором всё выглядит по-другому. Хёнджин входит первым. Останавливается посреди комнаты, руки по швам, плечи чуть напряжены. Он не смотрит на Бан Чана, смотрит на кровать, на стул у окна, на тумбочку. Всё такое привычное, что даже тошно. А может, ему вдруг становится слишком страшно. Зря он согласился… Бан Чан замечает его взгляд и усмехается про себя. Он не чувствует злорадства или удовлетворения от «скорой расправы», скорее прилив нежности, потому что Хёнджин сейчас похож на котёнка, который забрался на дерево и теперь не знает, как слезть, а помяукать, чтобы его заметили, не позволяет гордость. Надо действовать, чтобы не пугать котёнка ещё больше. Чан прикрывает плотнее дверь, прислоняется к косяку, скрещивает руки на груди. Смотрит на напряжённую спину Хёнджина, на то, как он сжимает и разжимает кулаки, как он переминается с ноги на ногу, не решаясь обернуться. — Выбирай, — предлагает Бан Чан. — Стул или кровать. Хёнджин поворачивается к нему. На лице отражается растерянность, смешанная с любопытством. — А в чём разница? — хрипит он. — Рядом со стулом мне удобнее стоять, — Бан Чан пожимает плечами. — На кровати тебе удобнее лежать. Решай сам. — Надо сделать так, чтобы было удобнее тебе? — Хёнджин прищуривается и выпячивает губу. — Мне было бы удобно, если бы ты не прятал мои вещи, — Чан усмехается. — Но раз ты выбрал другой путь… Хёнджин замолкает и смотрит на стул, который пару дней назад он сам принёс из кухни. Обычный стул, деревянный, с высокой спинкой, без подлокотников. Потом переводит взгляд на кровать — широкую, с одеялом, которое они так и не заправили с утра. — Кровать, — наконец выбирает он и бурчит. — Если мне всё равно придётся лежать, пусть будет мягко. — Окей, справедливо, — Бан Чан кивает, отлипает от двери, направляясь к кровати. Садится на край, похлопывает по коленям. — Иди сюда. Хван подходит медленно на ватных и негнущихся ногах, не поднимая головы. Останавливается прямо перед Чаном, колени касаются его бёдер. Чан цепляет шорты Хёнджина и стягивает их вниз. — Ложись, — командует Бан Чан. Хёнджин перекидывается через колени, устраивается животом на бёдрах Чана, руки вытягиваются вперёд, пальцы цепляются за одеяло. Он старается не думать о том, в какой позе сейчас находится. Его ягодицы оказываются прямо перед Бан Чаном, бёдра напряжены, позвоночник чуть выгнут. Бан Чан не торопится. Кладёт руку на поясницу Хёнджина — широкую ладонь на изгиб спины, чувствует, как напряжены мышцы, как они вибрируют мелкой дрожью. Водит пальцами вверх-вниз, успокаивая, давая привыкнуть к прикосновению. — Ты знаешь, за что? — спрашивает он. — За зарядку, — Хёнджин утыкается лицом в сложенные руки. — Нет, не за это. За то, что ты проверяешь мои границы, — Бан Чан гладит его ягодицы через ткань белья. — За то, что не говоришь прямо, что тебе нужно. За то, что заставляешь меня догадываться. За то, что я теперь везде ищу то зарядку, то кружки, то документы, которые ты постоянно перекладываешь. — А откуда мне знать, что мне нужно? — Хёнджин не довольно поворачивает голову, с вызовом смотрит на Чана через плечо. Он капризничает очень по-детски, раздражается. — Не знаю, — Бан Чан на секунду задумывается и снова гладит. — Но я помогу тебе понять. Он стягивает с Хёнджина бельё одним движением: ткань скользит по коже, задерживается на бёдрах, открывая ягодицы. Бледные, почти белые в приглушённом свете. Кожа гладкая, прохладная, видно, как по ней бегут мурашки. Чану нравится, как она нагревается от его настойчивых поглаживаний. Первый удар — не сильный, пробный. Ладонь звонко шлёпает по левой ягодице, оставляя розовый отпечаток, который на глазах наливается цветом. — Считай, — требует Бан Чан. — Один, — выдыхает Хёнджин. Второй — по правой. Симметрично, чуть сильнее. Третий, четвёртый, пятый — Чан бьёт ритмично, с интервалом в секунду, без пауз. Не сильно, но достаточно, чтобы кожа нагрелась, чтобы розовый стал ярче. Хёнджин дышит тяжело, но ровно. — Три, — голос его не дрожит. — Четыре. Пять. Шестой, седьмой, восьмой — Бан Чан наращивает силу. Каждый следующий удар оставляет чёткий след, ладонь отпечатывается на коже. Ногти скребут по одеялу. Девятый, десятый — последние. Бан Чан ударяет в полную силу. Звук шлепка разносится по комнате, отражается от стен, от мебели, от закрытых штор. Бан Чан гладит покрасневшую кожу — медленно, круговыми движениями, чувствуя, как она горит под пальцами, понимая, что делает больнее и приятнее. — Не думай, — полушёпотом говорит он. — Чувствуй. Хёнджин лежит на его коленях, тяжело дыша — живот вздымается и опускается. Его плечи постепенно расслабляются, напряжение уходит из шеи, из пальцев. Потом плечи начинают дрожать — мелко, едва заметно. — Хёнджин? — Бан Чан наклоняется, чтобы увидеть лицо. — Я не знаю, — голос срывается. — Я не знаю, почему мне надо знать, как много ты готов терпеть. — Всё, — Бан Чан подхватывает его под мышки, притягивает к себе, усаживает на колени лицом к себе. Хёнджин обвивает его шею руками, прячет лицо в изгибе плеча. — Всё, Хёнджин. — Я не плачу, — лжёт Хёнджин, но его плечи вздрагивают. — Плачешь, — Бан Чан гладит его по спине — медленно, успокаивающе, кругами от позвоночника к рёбрам. — Я не хочу плакать, — голос Хёнджина приглушён его футболкой. — А что хочешь? А? — Я хочу, чтобы ты меня обнял — Чан больше угадывает, чем слышит. — Уже обнимаю, — Бан Чан сжимает его крепче, чувствуя, как сердце Хёнджина бьётся у его груди — часто, сбивчиво. В ответ только всхлипы. Чувствуется, как слёзы впитываются в футболку. Он не отстраняет его, не стремится вытереть слёзы. Просто держит любовь всей своей недолгой пока жизни на коленях, прижимает к себе и позволяет плакать — тихо, без надрыва, как плачет тот, кто наконец отпустил то, что держал внутри слишком долго. — Ты не злишься? — спрашивает Хёнджин, не поднимая головы. Чан задумывается, как вывернутся и дать ему салфетки. — Нет. — Почему? — Хёнджин отстраняется, хочет посмотреть на Чана, убедится, что он правильно понимает. — Потому что люди часто нуждаются в подтверждениях, — Бан Чан гладит его по волосам, разбирая спутанные пряди пальцами. — Что у них всё хорошо. Что их любят. Что их не бросят. Тревожность ещё и не то может сделать с людьми. — А я тревожный? — Хёнджин всхлипывает. — Ты человек, — Бан Чан проводит большим пальцем по его мокрой щеке, стирая следы слёз. — И тебе есть что терять. Как тут не тревожится? — Это не ответ. — Это единственный ответ, который у меня есть, — Бан Чан прижимается к его лбу губами. Хёнджин успокаивается. Слёзы уже высохли, осталось только влажное пятно на футболке Чана и тихое, ровное дыхание. Его плечи больше не дрожат. Он просто сидит, чувствуя тепло чужих рук, которые гладят его по спине, жалеют. Бан Чан не торопится. Ничего больше не говорит, не требует, не утешает. Он просто держит Хёнджина и ждёт. Готов ждать хоть до завтра, если тому это нужно. — Чани-хён, — зовёт. — М-м-м? — Бан Чан не останавливает руку, продолжая гладить. — Я больше не хочу сидеть у тебя на коленях, — ворчит Хван. — Почему? — осторожно спрашивает он, кладёт руки на плечи. — У меня попа болит, — Хёнджин поднимает голову, смотрит на него. Губы чуть кривятся в подобии улыбки. — Очень болит. Это было совсем не нежно, знаешь ли. — А ты хотел, чтобы болела, — Бан Чан проводит большим пальцем по его скуле, лаская. — Хотел, — Хёнджин кивает, прикрывает глаза на секунду. — Но теперь я хочу, чтобы ты меня поцеловал. А потом пошёл делать свою работу. — Ты меня выгоняешь? — Бан Чан приподнимает бровь. — Я тебя отправляю заканчивать отчёт, — Хёнджин сползает с его колен. Движения его осторожные — он переносит вес на бёдра, не касаясь ягодицами кровати, но всё равно морщится. — А потом мы будем делать что-нибудь вместе. Но сначала — работа. — Ты командуешь? — Бан Чан встаёт, поправляет футболку, которая задралась на спине. — Я напоминаю, — Хёнджин подходит к нему на цыпочках, становясь ещё выше, приходится даже голову задрать, кладёт руки на плечи. А потом неожиданно целует — коротко, в губы, чуть касаясь языком. — Иди. Я пока достану зарядку. — Ты знаешь, где она? — Чан не хочет, чтобы он уходил далеко, хватывает за талию, притягивает ближе. — Хён, это я её спрятал, конечно, знаю, — Хёнджин упирается ладонями ему в грудь, отстраняясь. — Она там… с носками. — В ящике с носками? — Бан Чан выпускает его, но не может удержаться, проводит рукой по волосам, взъерошивая их. — Ты серьёзно? — Ты никогда туда не заглядываешь, только по утрам, — Хёнджин разворачивается, идёт к комоду. Походка его чуть скованная, но он старается не показывать, что ему больно. Ящик отодвигается, зарядка триумфально появляется. — Я знал, что ты не найдёшь. — Ты бессердечный, — Бан Чан качает головой, но улыбается. — И слишком хорошо меня знаешь. — Потому что я тебя люблю, — Хёнджин протягивает зарядку, ту самую, красную, аккуратно скрученную в кольцо, зафиксированную липучкой. — Держи, хён. И не теряй. — Я её и не терял! Я почти ничего не теряю, — Чан возмущается, но берёт зарядку, пальцы касаются пальцев. — Ты прячешь мои вещи. Ты! — Больше не буду, — Хёнджин опускает глаза в пол, делает вид, что раскаивается. — Не верю, — Бан Чан усмехается, разматывает липучку, расправляет провод. — А зря, — Хёнджин разворачивается, идёт к кровати. Садится на самый край, но ползёт к изголовью, подкладывает под спину подушку и ноет, чтобы хён срочно принёс его телефон. Конечно, Чан всё выполняет: приносит и телефон, и книгу, которую Хёнджин никак не дочитает, а потом на всякий случай ещё и скетчбук с карандашом, а то мало ли что. Только после этого он переключается на свои дела. Втыкает зарядку в ноутбук, садится за стол. Шевелит тачпад, экран загорается, освещая его лицо снизу. — Я буду работать, — говорит он, не оборачиваясь. — Как ты и велел. Смотри, я вот умею слушаться! — Вот какой молодец! Награжу тебя как-нибудь попозже, — Хёнджин прижимает к груди коленки и обхватывает их руками. — Ты что будешь делать? — Смотреть на хёна, — Хёнджин кладёт голову на колени и часто моргает. Такой маленький, трогательный. Сидит среди разложенных вещей и дарит всё внимание ему. — Смотреть, как я работаю, скучно, — замечает Чан. — Сто вещей попросил, а теперь собирается за мной следить. — Мне не скучно, — не отводит взгляда. — Ну, ладно, ты большой мальчик, — повторяет любимую фразу Хвана, чтобы позлить, но Хёнджин остаётся абсолютным спокойным. — Тогда не шуми, сиди тихо. — Я умею, ага, — кивает. Бан Чан улыбается и отворачивается к экрану. Открывает отчёт, начинает пересчитывать цифры. Пальцы бегают по клавиатуре, взгляд — по строкам. Хёнджин смотрит на его профиль, на то, как он двигается, как напрягаются плечи, когда Чан зависает над сложным расчётом. Цифры сходятся. Со второго раза, но сходятся. — Готово, — Бан Чан закрывает ноутбук, поворачивается. — Уже? — Хёнджин выпрямляется, потягивается. Он потерял счёт времени, ему показалось, что прошло только пять минут. — Вообще-то сорок минут прошло. Но я бы закончил кучу времени назад, если бы кое-кто не устроил перфоманс, — Бан Чан встаёт, подходит к кровати, садится рядом. — Прекрати, хён, — стонет Хван. — Я же уже сказал, что не буду больше. — Буду, пока не докажешь это своим поведением, — назидательно произносит Чан и легко щёлкает его по носу. Хёнджин нелепо вздрагивает и скашивает глаза к переносице. Невозможно, просто невозможно его не любить. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Не знаю, — Чан пожимает плечами. — Придумай что-нибудь. Ты у нас теперь командир, действуй! Хёнджин задумывается. Губы его шевелятся — он что-то проговаривает про себя, отвергает, ищет дальше. Ползёт по кровати к Чану, хочет снова залезть на колени. Садится сбоку, на самый край, не опираясь на ягодицы, прижимается боком. — Я хочу, чтобы мы вместе посмотрели что-нибудь, — говорит он, закидывая руку на плечо Бан Чану. — Фильм? — Бан Чан обхватывает его за талию, притягивает ближе. — Нет, фильмов или дорам не хочу, — Хёнджин кусает кончик языка, продолжая раздумывать. — Аниме тоже нет, настроение не то. Точно! Давай посмотрим ту документалку, который я «проспал» на первом свидании! — Я больше не поведусь на это, так и знай, — Бан Чан накрывает его ладонь своей. — Чани-хён, я не повторяю один и тот же трюк дважды, — качает головой Хёнджин и сжимает пальцы, потом гладит их. В нём как-то много нежности, любви и ласки, и хочется поскорее всю её отдать. — Мог бы уже запомнить… — Да уж, как я могу, — закатывает глаза. — Пойдём в гостиную, красиво смотреть на большом экране. — На диван? — Хёнджин морщится и канючит. - Он жёсткий, как специально жёсткий! — На диван. Я положу тебе подушку, — он не может не смеяться, смотря на сморщенную в недовольстве моську Хёнджина. — Так тебе и надо! За все мои страдания… — Ты заботливый, — Хёнджин игнорирует причитания и чмокает его в уголок губ. — Станешь с тобой заботливым, — всё ещё не успокаивается Чан и похлопывает его по бедру, вынуждая подняться. Они идут в гостиную. Бан Чан идёт первым, держа Хёнджина за руку. Останавливается, пропускает его вперёд, усаживает на диван. Хван разыгрывает страдание, никто ему не мешает. Наоборот. Чан, как и обещал, подкладывает под поясницу мягкую подушку, интересуется, удобно ли «его королеве», на что Хёнджин фыркает и бьёт его по плечу. Когда «королева» всё-таки уселась, Бан идёт в спальню забрать телефоны. Стоит сесть рядом, как Хёнджин сразу прижимается к его боку, кладёт голову на плечо, устраивается поудобнее. Возня с пультом и телевизором приносит плоды: фильм найден. Экран заливает глубокий синий океан, голос диктора рассказывает о бесконечности морской пучины. Свет экрана освещает их лица, отбрасывает блики на стены. — Красиво, — шепчет Хёнджин. — Да, — отвечает Бан Чан. — А знаешь, что ещё красиво? — заговорщический тон заставляет улыбнуться. — То, как я люблю тебя. — Очень красиво, прелесть, — соглашается Чан. — У нас самая красивая любовь, однозначно. — Даже когда ты заставляешь меня смотреть скучные фильмы, — Хёнджин поднимает голову, упирается подбородком в его грудь. — Ты сам попросил, — Бан Чан убирает прядь волос с чужого лба. — Знаю, — звонкий чмок в скулу заставляет вздрогнуть от неожиданности. Вот как к нему такому привыкнуть?! Они смотрят фильм. Хёнджин не засыпает — смотрит внимательно, иногда поворачивается, чтобы задать вопросы, на которые никто из них двоих не знает ответы. Приходится напоминать, что они работают вместе, и Чан не океанолог. Хёнджин смеётся и заявляет, что был лучшего мнения об умственных способностях их лидера, за что тут же получает укус в плечо. Страдает по этому поводу недолго и продолжает комментировать всё, что они видят («Красиво, но страшно», «Это такая мощь», «Даже не могу представить, насколько там глубоко»). Весь фильм они сидят обнявшись, весь фильм Чан гладит Хёнджина по спине, а тот только жмётся к нему ближе и ближе, словно хочет врасти. — Чани-хён, —фильм почти закончился, и Хёнджин зовёт его как-то по-другому, Чан сразу понимает, что разговор будет не об океане. Ёрзает, хочет сесть повыше. Хёнджин отстраняется, садится боком, смешно упираясь согнутыми пальцами в плечо Чана. Теперь они снова могут посмотреть друг на друга. — Ну? — напоминает о том, что его зачем-то позвали. — А если… я опять буду сомневаться, что ты останешься со мной… ты сможешь… — Хёнджин не договаривает, стесняется таких мыслей. . — Я снова докажу, что никуда не денусь, — уверяет Чан. — Разными способами. — Какими? — Разными, — повторяет Чан. — Если будет нужно, как сегодня тоже. — Опять будешь шлёпать? — Хёнджин прикусывает губу. — Если понадобится, — уклончиво отвечает Чан, удивляясь скорости переключения настроений Хвана. — А если я не захочу? — голос Хёнджина становится тише, почти шёпотом. Он поводит плечами, словно вдруг замёрз. — Тогда ты скажешь «красный», — Бан Чан касается его щеки. — И ты послушаешь? — сомневается Хван. — Всегда, Хённи, всегда, — Чан серьёзен, как бывает только на работе. — Запомни, ты всегда можешь прекратить любое наше… взаимодействие. Знаю, дурацкое слово, но лучше я не могу подобрать. Я всегда остановлюсь. А если почему-то нет, то ты вызовешь мемберов, менеджеров да даже полицию! — И что я им скажу? — смеётся Хёнджин. — Что наши брачные игры свернули не туда? — Можешь и так сказать, — Чан не веселится, и улыбка Хёнджина пропадает. Чан не шутит, он действительно ставит его безопасность на первое место. — Скажешь то, что заставит всех поверит, что творится какая-то дичь. Понимаешь, о чём я? Ты не хочешь, мы сворачиваемся. Ну, если я чего-то не захочу, то, надеюсь, ты тоже меня услышишь. Так ведь? Хёнджин несколько раз кивает, но молчит. Чан не заставляет ничего говорить, думает, что позже они снова вернутся к этому разговору. Сейчас и этого хватит. — Хочешь есть? — переводит он тему. — Немного, — Хёнджин кивает. — Забьём на диету? Пиццу? — Ты что сделал с моим хёном, — в притворном ужасе шепчет Хван. — Ты убил его и спрятал тело, ужасный двойник? — Очень смешно, — куксится Чан. — За это будешь есть пиццу с ананасом! — Ты ненормальный, — Хёнджин толкает его локтем. — Я лучше вообще не буду есть! — Такого мы допустить не можем, — Бан Чан достаёт телефон, открывает приложение доставки. — Только без ананаса, — Хёнджин заглядывает в экран. — Добавь оливки. — Оливки? — В последнее время я думаю, что это вкусно. Бан Чан заказывает пиццу, а потом Хёнджин отнимает телефон и добавляет что-то из корейской еды, но он даже не вникает, что именно. — Пока едет, — говорит он, — посидим? — Посидим, — Хёнджин снова прижимается к нему. — Так хорошо. Нереально хорошо. Бан Чан усмехается, обнимает Хёнджина крепче, прижимает к себе. Хёнджин трётся о него носом, ластится. Каждый думает о своём, молчание приятное, обволакивающее. Правду говорят, что с правильным человеком можно делать всё: и говорить, и веселиться, и спорить, и молчать. Каждый думает о том, как и почему именно ему повезло. Звонок в дверь разрушает момент, но за еду можно всех простить. Чан осторожно перекладывает Хёнджина на диван — подушки держат, не дают упасть. Идёт открывать. Возвращается с коробкой и пакетами. — Накрыть на стол? — спрашивает он. — Нет, — Хёнджин кивает на журнальный столик. — Клади сюда. Чан открывает коробку и цепляет большой кусок. Он жуёт и думает, что пицца неплоха. Хёнджин возится с пакетом, из которого достаёт коробочку с лапшой. Кто-то хотел есть больше, чем сказал. Хёнджин ест. Бан Чан смотрит. В комнате тихо — только жевание, только редкие звуки с улицы, только их дыхание. Потом Хёнджин кормит Чана с рук — подносит кусок к его рту, Чан откусывает, но ворчит, что сам умеет есть, а Хёнджин смотрит, как он жуёт, и улыбается. Хёнджин доедает, откидывается на спинку дивана — сытый, счастливый, усталый. Следит за тем, как его хён всё собирает и убирает, моет руки и возвращается обратно — Спасибо, — вырывается изо рта прежде, чем он успевает подумать. Хёнджин смотрит на него. На спокойное лицо, на тёплые глаза, на лёгкую улыбку. — Я люблю тебя, — отвечает Чан, не спрашивая, за что Хван его благодарит. — Ты держишь меня, а я — тебя. Мы вместе. — Такие мы теперь целые, — выдаёт Хёнджин. И улыбается. Так, как улыбаются, когда знают, что их любят. И когда сами любят. И когда всё хорошо. Даже если не идеально. Даже если иногда они ссорятся, и прячут вещи, и плачут, и наказывают друг друга. Вот такая у них получается любовь. И Хёнджину так интересно, что будет дальше, что даже захватывает дух. Как хорошо, что у них есть «дальше». Как им хорошо.