Фойе

Первое что он видит – длинный темный коридор, освещаемый только светом из окна в конце. Линолеум под его ногами плывет волнами, кое-где можно разглядеть дырки, о такие если споткнёшься – прочертишь себе путь носом об этот же злосчастный линолеум. Наверняка уже такое случалось. Тем более, что лампы-то не горят. Николай смотрит по сторонам в поисках ответов или источника ответов. Справа от него, чуть позади стоит мужчина. Сухой, невысокий, глаза как у грустной собаки. В форме охранника. – Любезный, не подскажете, где мы? – спрашивает Николай у единственной живой души рядом. – Вам прямо и в конце коридора направо. – густые усы охранника шевелятся, откуда-то из-за них доносится чуть гнусавый голос. Николай еще некоторое время смотрел на мужчину в ожидании ответа на свой вопрос, но тот смотрел прямо в конец коридора и больше на Николая не реагировал. – Спасибо. – поблагодарил Николай. – Пожалуйста. – усы расплылись в улыбке. Впрочем, эта же улыбка глаз не тронула. Белая краска, переходящая четкой границей в тусклый зеленый цвет, напоминала всё и одновременно ничего. Местами краска облупилась, являя проходящим бело-серые ямочки стен. Диковато. Конец коридора венчала стена с окном в старой деревянной раме, на подоконнике доживали свою жизнь куцый папоротник в глиняном горшочке и увядающий маленький кактус. Дверь, нужная Николаю, была приоткрыта. Линолеум хрустнул под ногами, когда он вошел в старенькое помещение, набитое людьми. – Здравствуйте! – на распев произнесла женщина за стойкой, рядом со входом – Вы у нас… – она наклоняется к стойке, надевая очки, до этого висевшие на грузной груди. – Николай! Здравствуйте! – опережает ее Николай. – А не подскажете ли вы, где мы находимся? – Так вот же – женщина указывает рукой куда-то выше себя. Транспарант над её головой гласит: БЮРО ОЖИДАНИЯ ДУШ. – Я правильно понимаю, я мёртв? – уточняет Николай. В первый раз скорее не мысль, а ощущение, зудящее где-то в затылке, появилось у него еще во время разговора с охранником. Чуйка не подвела. – Да, на том свете мы, миленький. Распишись-ка у меня в журнальчике. – женщина протягивает толстый журнал вместе с шариковой ручкой. Николай берет ручку, параллельно оценивает список имен, предшествующих его. И когда собственный росчерк подписи оказывается на бумаге, по телу прокатывается волна вибрации. – Ты пока проходи в фойе, у нас живая очередь. – женщина забирает журнал у Николая ласково улыбается широким ртом. Мужчину снова пробирает волна вибрации, неприятная, слегка болезненная, но скорее как после легкого разряда тока. Николай замирает. – Зовут? – голос женщины за стойкой слышится как будто слегка издалека. - Что значит «зовут»? – поднимает на нее взгляд Николай. Он и сам понимает, что взгляд у него чуть рассеянный, его снова пробивает волна. – Ну как будто током чуть-чуть долбит. Это тебя с земли родненькой зовут. Плачут по тебе, горюют. – глаза женщины становятся немного жалостливыми. А может ему кажется. – Спасибо. – он не совсем знает, зачем благодарит. Идет ближе к занятым деревянным лавочкам и встает к стене спиной. – Кто последний? – обращается Николай к толпе. Очень разношерстной, к слову. Тут есть и парочка старушек, которые, казалось, застали первую мировую, побольше тут женщин чуть помоложе, лет 60–70, все разные, но в глазах их одинаковая усталость и тоска. Мужчины разных возрастов рассредоточились среди толпы. Кто-то до сих пор пьяненький спит на лавке, закутавшись в старенькую телогрейку. Встречались тут и молодые. Но всего пара – девушка непонятного возраста, которой можно дать как 14, так и 25 лет – высокая, тонкая, с длинными ногами под короткой юбкой, да и длинный сутулый парень, спрятавший лицо под длинной шевелюрой. – Я. – коротко обозначил мужчина в дорогом костюме. Про таких обычно сразу думают «олигарх». – За вами буду. – улыбнулся в ответ Николай. Впрочем, улыбка «олигарху» явно была не нужна. Волны вибрации начинали бить по телу Николая всё чаще, иногда наслаиваясь друг на друга, отчего тело явно передергивало. Хорошо хоть голосов слышно не было. И тем не менее что-то щемило грудь. Тоска ли? Жалость по себе ли? Ответить Николай и сам себе не мог. Тошно. Можно ли заглушить это? А зачем? Где-то за грудиной щемит так, что невозможно контролировать ни лицо, ни тело. Потому что захлестывает. Мысли бьют наотмашь. О сестре. О семье. О друзьях, коллегах. О людях. И о себе. Казалось бы, нечего себя жалеть, его история закончилась. И в этом не позволении себе страдать жалость растет тягучей тяжелой массой. Его история закончилась. И с этим смирится получается не сразу. Чтобы отвлечься, Николай пытается присмотреться к остальным. Кого-то тоже периодически чуть покачивает в пространстве. А кого-то нет. Как одну из старших бабулек. И пьянчужка тоже не шевелится. Хотя, может они не так чувствуют эти «голоса». – Следующий. – доносится голос из приоткрытой двери справа от Николая. Сутулый молодой человек заходит за эту дверь. Нет никакого ослепительного света, как показывают в кино. И так как будто правильнее. Постепенно пространство меняется. Одни уходят, другие приходят. Пространство живет, будто городская улица рядом с метро. Одна из бабулек встает с лавочки, тепло улыбаясь второй и уходит на очередное равнодушное «Следующий» – Зовут? – Николай не сразу понимает, что обращаются к нему. Это оказывается втора пожилая женщина, она чуть двигается по лавке в сторону и бьёт по ней сморщенной ладошкой. – Присаживайся, милок. – Да. А вас не зовут? – Николай аккуратно опускается на лавку, стряхивает несуществующие пылинки с брюк. Смотрит на лицо, подернутое множеством морщинок, и замечает, что глаза удивительно живые. – А меня уже некому. Все там, меня ждут. – Хорошо наверное – пространно отвечает Николай – Хорошо. И тихо. В фойе снова устанавливается спокойное молчание. Потихоньку все расходятся дальше. Старые лица сменяются новыми. Пьянчужка, кряхтя поднимается с лавки на зов и уходит в никуда. Бабулька вскоре тоже его оставляет. Встает «олигарх», поправляет рукав пиджака, что зацепился за часы и тоже уходит. Так и надо. Именно так и надо. – Следующий! Николай поднимается с лавки и делает шаг в сторону своей неизвестности.